АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Энн Бенсон 27 страница

Читайте также:
  1. I. Перевести текст. 1 страница
  2. I. Перевести текст. 10 страница
  3. I. Перевести текст. 11 страница
  4. I. Перевести текст. 2 страница
  5. I. Перевести текст. 3 страница
  6. I. Перевести текст. 4 страница
  7. I. Перевести текст. 5 страница
  8. I. Перевести текст. 6 страница
  9. I. Перевести текст. 7 страница
  10. I. Перевести текст. 8 страница
  11. I. Перевести текст. 9 страница
  12. Il pea.M em u ifJy uK/uu 1 страница

— Есть! — дрогнувшим голосом сказал врач. От заветной цели его отделял лишь земляной слой в несколько дюймов. — Помогай расчищать!

Вдвоем они быстро отчистили угол. Алехандро на ощупь нашел щель, где крышка соединялась со стенкой, и, заулыбавшись невидимой в темноте торжествующей улыбкой, схватил лопату и ткнул ею в щель в надежде, что гвозди не выдержат. К великому его разочарованию, дерево оказалось не сгнившим, крепким, и гвозди остались на месте. Он знал, что, оставь он здесь все как есть, они проржавели бы быстро, и тогда задача оказалась бы проще. Но, к несчастью, не могли они позволить себе такую роскошь — ждать, когда природа сделает свое дело.

Вдвоем они налегли на рукоять лопаты, и с тихим треском крышка все-таки поддалась. Вдвоем, взобравшись на откопанный край, они взялись в четыре руки, неуклюже балансируя, и принялись тянуть изо всех сил. У врача плечи и руки от усталости едва слушались, но он не мог остановиться, теперь, когда время летело так быстро, а победа была так близка.

Наконец единым мощным рывком они все-таки оторвали ее и выбросили на край, рядом с разрытой могилой. Пристроившись на углу гроба, куда осыпалась земля, Алехандро потянулся вперед, как мог, подхватил тело под мышки и приподнял, а его ученик тем временем подсунул под него полосу грубой ткани. Потом они проделали то же с коленями и выбрались наверх. Алехандро подхватил концы с одной стороны, мальчишка с другой, и оба одновременно потянули наверх, покряхтывая от усилия и обливаясь потом. Подняв тело, они положили его на гладкую сторону возле могилы.

Алехандро, запыхавшись от напряжения, на секунду и сам прилег рядом, пытаясь восстановить дыхание. Когда же выровнял его настолько, что снова мог говорить, он едва не с любовью похлопал по измазанному землей телу.

— Ну, сеньор Альдерон, вы меня покинули, друг мой, а мы вот снова и встретились. Я ждал этой встречи. — Он подался вперед, так что лицо его приблизилось к голове мертвеца, и шепотом сказал: — Но прежде, чем я снова предам вас земле, клянусь останками собственных предков, я узнаю, что вас убило.

Он был знаком с усопшим и лечил его от страшной, мучительной болезни, хотя и безуспешно, что он с горечью признавал. Карлос Альдерон был кузнецом в городке Сервере, где они жили оба, в испанской провинции Арагон. Он был хороший человек и сам когда-то смастерил ту самую лопату, с помощью которой и был теперь открыт его гроб, и, вполне возможно, он же выковал гвозди и молоток, которыми тот был запечатан.



Алехандро вспомнил, каким был Альдерон — огромным, сильным и прекрасного здоровья человеком, что он, Алехандро, считал Божьим благословением, ниспосланным кузнецу в награду за честную рабочую жизнь. Они редко сталкивались до болезни, но Алехандро не раз обращал внимание на кузнеца, восхищаясь тем, с какой любовью заботился Карлос о семье, благодаря своему трудолюбию выбравшейся из нищеты и превратившейся в хорошую, зажиточную крестьянскую семью. Дочь удачно вышла замуж, а сыновья почти все время проводили в кузнице вместе с отцом. Жена Карлоса располнела, что тогда было признаком благополучия и очень шло к ее бурному нраву.

Так что когда глава сего семейства впервые, раскашлявшись, выплюнул кровавый сгусток, он спокойно отнесся к этому. В конце концов, как потом кузнец сказал Алехандро, Бог всегда был к нему милостив, и у него не было причин думать, будто счастье от него отвернулось. Но прошло две недели, а кашель не стих, Карлос все чаще плевался кровью, и это уже не походило на обычную простуду. Жена лечила его отварами эвкалипта и трав, но облегчение если и приходило, то ненадолго. Нехотя, но Карлос отправился к местному цирюльнику, оказавшемуся достаточно умным, чтобы понять после быстрого осмотра: его скудных знаний здесь недостаточно.

Лежа на земле рядом с трупом, восстанавливая дыхание, Алехандро вспомнил день, когда этот громадный человек, сняв шапку, переступил его порог в надежде на исцеление от своей непонятной, страшной болезни. Он заметно нервничал, не зная, как себя вести. В Сервере, где евреев хотя и недолюбливали, но гнать не гнали, еврейским врачам запрещено было лечить христиан. Так что Алехандро не обрадовался этому визиту, боясь рисковать благополучием своей семьи, которая жила в достатке, пользовалась в общине уважением — его младшие сестры уже все были удачно замужем, и только он один еще не думал жениться.

‡агрузка...

Осторожность, с которой он встретил нового пациента, была более чем понятна. С тех пор как Алехандро отучился в медицинской школе в Монпелье, он не только не лечил, но ни разу больше не притронулся к христианину, и даже в школе имел дело лишь со шлюхами и заключенными, у которых не было другого выбора, а не с добропорядочными христианами. Если кто-нибудь донесет, что он нарушил закон, на его семью обрушится гнев церкви. Врач он был хороший, но по молодости — еще глуп, и, зная все это, он пожалел больного и не прогнал его, не понимая всех последствий такого решения. Как глупец, он принял у себя Карлоса Альдерона, вознамерившись помочь тому всем, что было в его силах.

Он употребил все свои знания о легочных заболеваниях, применил все известные средства, включая кровопускание, клизмы и паровые ингаляции, но ничего не помогло. Скатав в трубку пергамент, он прикладывал его одним концом, как его учили, к груди больного, другим к уху. То, что он слышал, удивляло его несказанно, так как одно легкое дышало отлично, а в другом при каждом вдохе и выдохе слышались всхлипы и свисты. Конечно, он как врач понимал, что больно одно легкое, но подтверждения тому не находилось. «Если бы только можно было заглянуть к нему внутрь», — подумал он как-то в полном отчаянии. Беспомощный, он смотрел, как кузнец становится все прозрачнее, дух его ослабевает. Вскоре от него остались кожа да кости, и в конце концов он умер.

Перекладывать тело на телегу, однако, оказалось нелегко, обоим, врачу и ученику, пришлось потрудиться, и Алехандро подумал, а не умер ли кузнец от какого-нибудь не замеченного никем телесного повреждения, вовсе не иссушившего его плоть. Прикрыв тело и лопату свежим сеном, они надели капюшоны, скрывавшие большую часть лица, в надежде, что их примут за крестьян, собравшихся на рынок.

Оба они были потные, грязные, обоих терзал страх, что их могут поймать за тот час, который им предстояло пробираться к дому по деревенским дорогам. К тому же мальчишка разнылся и расплакался, жалуясь на занозу, которая продолжала его донимать, и нытье его пугало их и без того пугливого мула. Алехандро достал из-под сиденья бутылку крепкого красного вина и велел ученику выпить, понимая, что к тому времени, когда они доберутся до аптеки, успокаивающее его воздействие кончится. Мальчишка не стал спорить и заглотал вино залпом, как спирт, будто пил в последний раз в жизни. После этого они поехали спокойнее, положившись на свое счастье на темной дороге, освещенной заходившей уже к тому времени луной. Их нервный мул шарахался от каждой тени, не желая идти в темноте, и врач не раз подумал, что, впрягись он в телегу сам, они добрались бы скорее.

Перед рассветом они наконец поставили телегу в сарай, примыкавший к жилью Алехандро, и крепко заперли дверь. Оставив свой жутковатый груз под надежной защитой засовов, они двинулись в дом по темному коридору, освещая себе путь фонарем. После тяжкой ночи мышцы болели от каждого движения, но Алехандро, пообещав мальчишке заняться его рукой, как только они доберутся до дома, должен был сначала ее осмотреть.

Он поднес ладонь парня к фонарю и внимательно осмотрел ее.

— Прости, что не мог заняться тобой раньше, — извинился он, после осмотра еще больше посочувствовав ученику.

Мальчишка повизгивал от боли, которую не заглушило и вино. Алехандро, собравшись выдернуть занозу, попытался покрепче взять руку, но ученик дергался и мешал.

— Успокойся… Я же должен выдернуть эту проклятую Богом щепку!

Испугавшись богохульства, мальчишка замер, и дело было сделано. Щепка вышла, но не целиком, оставив обломок в ранке.

Алехандро смыл грязь и кровь и на всякий случай еще полил ранку вином. Он знал, что раны, промытые и обработанные вином, реже загнаиваются, хотя понятия не имел почему. Чтобы успокоить боль, он вдобавок смазал ее клеверным маслом, от чего мальчишка взвыл так, что у него перехватило дыхание.

— Скоро пройдет, — сказал Алехандро. — А теперь стой спокойно, я перевяжу. Потом выпьешь еще вина. Лучше уснешь. — И взмолился про себя, чтобы мальчишка не лишился этой руки или, еще того хуже, жизни от воспаления, в котором почти не сомневался.

Когда из-за горизонта показались первые лучи солнца, Алехандро опустился на постель, и тут силы окончательно покинули его. Сон его был некрепок, а снился ему отвратительный призрак Карлоса Альдерона, в драном черном саване, преследовавший его в темном, незнакомом лесу. Алехандро бежал от гнавшегося за ним по пятам призрака, не разбирая Дороги, натыкался на стволы, цеплялся за корни, и ноги наливались свинцом, будто увязали в заросшем болоте. Он хотел только одного — выбраться из болота, лечь и отдохнуть.

Измученное его тело вздрагивало, корчилось во сне, где он пытался уйти от страшной погони. Он бежал все дальше и дальше, а призрак кузнеца неотступно следовал за ним. До настоящего отдыха было еще далеко, очень далеко.

 

* * *

 

Когда в комнату сквозь щели в ставнях, закрывавших узкие окна, проникли лучи полуденного солнца, измученный врач открыл глаза. С трудом он поднялся с постели и при первом движении вспомнил, чем занимался этой ночью. В жизни он не чувствовал в руках такой боли. «Дурак, — обругал он себя, — а как могло быть иначе?» Он спустился в аптеку, где нашел бальзам из камфары и ментола, и натер себе руки и плечи.

Он умылся, но вода почти не освежила его — она была вчерашняя и неприятно теплая. Идти к колодцу в таком виде — в грязной, запачканной землей одежде — он не решился. Быстро сбросив с себя штаны и рубаху, он обтерся тщательно сырой тряпицей, намоченной в той же, оставшейся воде. Он всегда был опрятным, искренне полагая, что должен являть собой образец чистоты для своих пациентов, потому что в ней видел залог здоровья. Однако сейчас он мог быть образцом разве что для грызунов в амбаре.

Облачившись в штаны и рубаху попроще, убрав под шляпу длинные черные волосы, он взял с лавки два ведра. С улицы дохнуло жаром, и он понял, каким кошмаром для него обернется этот день.

Солнце стояло в зените, и лучи его нещадно поливали городскую площадь, где земля и так давно пересохла и растрескалась. Прикрыв глаза от нестерпимого блеска, врач направился за угол, где находился городской колодец.

Он испугался, увидев возле колодца нескольких христианок, пришедших туда за водой, а заодно поделиться свежими сплетнями. Стояли они под навесом, который немного, но все же защищал от невыносимой жары. Алехандро встал в сторонке на солнце и ждал своей очереди, стараясь, хотя безуспешно, скрыть нетерпение. Заметив его, женщины неохотно уступили место, чтобы потом вернуться и еще поболтать в тени, прежде чем разойтись по домам.

Он повесил на крюк одно ведро и склонился над колодцем. До чего же прохладным показался ему звук, с которым ведро шлепнулось о воду, до чего невыносимо болели руки, когда он потянул наверх полное ведро. «Нужно разбудить мальчишку, — подумал он. — Это его забота, а не моя». Потом, вспомнив о больной руке, решил все-таки дать ученику выспаться и разбудить, только когда понадобится помощь при вскрытии. Проклиная на чем свет занозу, Алехандро медленно побрел к дому, сгибаясь под тяжестью ведер. Второй раз он пошел к колодцу с одним ведром. Он ходил так до тех пор, пока не наполнил ванну в прозекторской.

Закончив дело, он вздохнул с облегчением, избавившись наконец от любопытных взглядов женщин. Всякий раз, когда он появлялся, одна девушка в простом платье пыталась поймать его взгляд, и всякий раз он поспешно отводил глаза в сторону, боясь любопытных расспросов. Она явно пыталась с ним заигрывать, не скрывая своего интереса. Он не отвечал на ее кокетливые улыбки и взгляды в надежде, что, видя его равнодушие, она отстанет.

Алехандро и в голову не приходило, что, одетый как все горожане, он с точки зрения противоположного пола мог показаться красивым. В его общине красота не считалась преимуществом, и он думать не думал о своей внешности. Но был он высоким, несмотря на худобу мускулистым, хорошо сложенным, с оливковой кожей и четко обрисованными чертами лица. Взгляд у него был добрый, хотя часто слишком напряженный и серьезный. Он редко от души улыбался и тем более хохотал, потому что слишком часто ум его был занят очередной важной медицинской загадкой. Когда же он все же смеялся, янтарные его глаза вспыхивали, излучая сияние, потому что смеялся он, только когда бывал по-настоящему счастлив, и лицо утрачивало тогда свое вечно мрачное выражение, и перемена эта всегда была удивительной даже для старых друзей. А друзей у него было немного, потому что Алехандро, робкий и стеснительный, старался чаще помалкивать, если разговор шел не о медицине. Девушкам, которых в нем привлекали как раз невинность и неопытность, он казался загадочным, оттого что по неискушенности не понимал своих достоинств и не умел ими пользоваться. Он не заметил, как девушка у колодца принялась шептаться с подружкой. Она узнала его, несмотря на необычное сегодняшнее одеяние, и ей стало любопытно.

Благополучно вернувшись домой, он принялся готовиться к тому неприятному делу, которое его ожидало, — к вскрытию тела усопшего Карлоса Альдерона. Эта операция должна была либо подтвердить предположение о нарушенном балансе в работе сердца и легких, позволив своими глазами увидеть, что произошло, либо поднять ряд новых вопросов. Алехандро испытывал одновременно брезгливость перед предстоявшим занятием и взволнованность ученого, который вот-вот совершит открытие. Такая возможность выпадала нечасто. В медицинской школе за все время он побывал на вскрытиях лишь четыре раза — Папа, поддавшись давлению светских кругов, неохотно, но все же дал позволение проводить вскрытия в каждой школе по разу в год, одолев таким образом официальный церковный запрет. Когда наступала очередь какой-то школы, во дворе, где устанавливали прозекторский стол, собирался весь студенческий корпус, посмотреть на это пренеприятное зрелище, на варвара-хирурга, который в течение трех дней постепенно расчленял лежавший перед ним труп. Студентам раздавались уже начинавшие разлагаться внутренние органы, и профессора, сидевшие на безопасном расстоянии, объясняли оттуда, на что обратить внимание. Цитируя Галена,[3]чьи слова для врачей были не менее священны, чем для евреев Тора, они нередко изрекали вещи, которые — как позднее обнаружил Алехандро — бывали неверны, ибо писались много веков назад. «С тех пор люди узнали так много нового, — не раз думал он, следя глазами за прозектором. — Безусловно, мы уже знаем больше, чем он!» Он сам хотел знать о человеческом теле все и, увидев все самостоятельно, сделать собственные умозаключения. Другого способа добиться того, о чем он мечтал, не было, и Алехандро прекрасно это понимал. Ему ничего не оставалось, кроме как тайком и воровски сделать свое дело.

Алехандро собрал инструменты, посетовав на нож, который, хотя и отличный, мало подходил для задуманного. Сетовал он и на время, которого было слишком мало, и он знал, что не успеет как следует все рассмотреть. Разбудив ученика, он вместе с ним съел легкий завтрак из хлеба и сыра, так как знал, что после этой работы они оба вряд ли смогут даже взглянуть на еду.

Он еще раз осмотрел руку ученика и обнаружил начавшееся нагноение. Но работать ею мальчишка мог, и выбора у них не было, если они хотели закончить начатое. Алехандро еще раз смазал ранку клеверным маслом, и они стали готовиться к вскрытию.

Оба надели на лица тряпичные маски, закрывавшие нос и рот, пропитанные настоем ароматических трав, чтобы на какое-то время защитить себя от запаха тлена, который, конечно, неизбежно проникнет и сквозь ткань, вынуждая их прекратить работу. Тщательно отгребли и спрятали сено, которое должно было им понадобиться для обратной поездки; после чего подняли укутанное саваном тело и перенесли в кабинет. Окна снова были закрыты ставнями от любопытных взглядов, света не хватало, потому пришлось засветить фонари, отчего в комнате стало невыносимо жарко. Уложив останки Карлоса Альдерона на столе, они осторожно сняли саван и отложили в сторону, чтобы потом снова использовать для облачения.

Исхудавшее, съежившееся за время болезни тело теперь походило на скелет. Останки плоти были цвета рыбьего брюха Пальцы на руках и ногах скрючились, словно изо всех сил сжимали драгоценности, кожа истончилась так, что сквозь нее видны были кости. Зрелище оказалось отвратительным, и Алехандро, как ни старался об этом не думать, почувствовал дурноту. Вонь забивалась в ноздри, вползала внутрь, и, чтобы его не вывернуло, ему пришлось отвернуться. Тем не менее, несмотря на жару и зловоние, он, молодой врач, был исполнен восторга. Он и сам был почти потрясен тем странным трепетом, какой вызывало в нем мертвое, уже не имевшее ничего общего с человеком тело и собственное нечестивое стремление его вскрыть.

Он сделал длинный надрез вниз от центра грудной клетки. Вверху его и посередине сделал два других, поперечных, раздвинул кожу и обнажил грудную клетку. Радуясь тому, что нет крови, которая залила бы здесь все, будь пациент живой («Да, — подумал он, — тут уже не помогло бы никакое обезболивающее!»), он, осторожно, чтобы не повредить внутренности, зубилом вскрыл диафрагму и развел края. В лицо ударило новой волной вони. Не обращая внимания на дурноту, он наклонился над телом, разглядывая легкие. То, что они были разной величины, бросалось в глаза. «Я так и знал!» — подумал он с нараставшим волнением. Сначала он пальпировал увеличенное легкое. Оно было плотное, затвердевшее. Неудивительно, что воздух в него не проникал. Второе легкое было мягче, эластичнее и, несмотря на серый цвет, по структуре и очертаниям напоминало сушеный абрикос.

Он разрезал больное легкое, и это было похоже на то, как режут мясо. Когда он разрезал второе, структура его оказалась иной, в отличие от первого эластичной. Это было невероятно — Алехандро учили, что оба легких должны расти и двигаться единообразно и, следовательно, быть абсолютно одинаковыми. Потому глаза у врача, несмотря на отвращение, испытываемое при виде лежавшего перед ним тела, лучились от счастья, и он был счастлив по-настоящему, ибо теперь узнал причину смерти Карлоса Альдерона.

Здоровое легкое внутри было темным и на ощупь будто покрыто копотью, причиной чему, согласно принятым мнениям, мог быть плохой воздух, которым дышал кузнец. Алехандро подумал, не этот ли воздух и заставил второе легкое создать собственную от него защиту и вырастить твердую оболочку. Но тогда было непонятно, почему же кузнец от этого умер.

Ломая над этим голову, врач раздвинул легкие, обнажив темно-коричневое сердце, тоже твердое, покрытое потеками белесой массы, легко снимаемой, похожей на нутряное сало, которое крестьяне добавляют в корм курам, чтобы те жирели. Сердце походило на то, какое Алехандро видел у животных. Жизнь у кузнеца была спокойная, и Алехандро сделал вывод, что сердце здорово, иначе вряд ли при жизни кузнец не проявлял бы свойств дурного характера. Лечение было тяжелым, но кузнец ни разу не высказал в адрес врача ни одного резкого слова. Посетовав на незнание, Алехандро подумал, что сердце у Карлоса было, наверное, все же великовато, но, возможно, этим и объяснялись его великодушие и доброта.

Он отер тряпкой испачканные руки, затем хорошенько вымыл. Тщательно вытерев их, Алехандро сел за соседний стол и достал письменные принадлежности: изящное перо, бутылочку черных чернил и тетрадь с пергаментными листами в кожаном переплете, его личную «книгу мудрости», как он ее называл. Он получил ее в подарок перед отъездом в Монпелье, в медицинскую школу, как последнее благословение от отца, отдававшего единственного сына в руки христиан, чего отцу, конечно, не хотелось. Но он все же считал, что главное — чтобы сын получил настоящее образование. Алехандро тогда поклялся себе сделать все, чтобы семья, где его отъезду все противились, стала им гордиться; он должен был доказать, что не зря потратил время. Со временем тетрадь заполнилась подробными описаниями и рассуждениями о болезнях, по которым Алехандро себя проверял. Он открыл чистую страницу и тщательно записал и зарисовал все, что увидел у кузнеца Карлоса Альдерона, с тем чтобы когда-нибудь этот его опыт пригодился в лечении нового больного.

Он так увлекся, что не сразу заметил, что мальчишка трясет его за плечо, напоминая, что времени у них мало. Он дописал фразу и, отложив тетрадь в сторону, вместе с помощником довершил неприятное дело, уложив в открытую диафрагму легкие, в то время как ученик принялся пеленать саваном руки и ноги.

Он подошел к окну и сквозь щель в ставне взглянул на солнце, чтобы определить время.

— Солнце скоро сядет, — сказал он мальчишке. — Ночью вернем его в могилу. — Он и сам испытывал огромное облегчение оттого, что задача, заданная им себе, скоро будет выполнена и все останется позади. — Скоро откроем ставни, и вся эта вонь до света выветрится, — добавил он.

Мальчишка ничего не ответил, но согласно кивнул.

Они снова переоделись в крестьянское платье, в каком отправились на кладбище предыдущей ночью, хотя платье это было все в грязи. Одежда, в какой они провели вскрытие, провоняла, от нее несло смертью и разложением — запахи, которые не смоешь самым лучшим мылом, — и потому, увязав в узел, они бросили ее в углу сарая, чтобы сжечь позже, ибо не могли, не вызвав ненужного любопытства, разжигать огонь в такой жаркий вечер.

Они принесли вновь спеленатое саваном тело в сарай, положили на телегу. Тщательно укрыв его сеном, они придали телеге обычный вид, и Алехандро привел мула, которого хотел запрячь, но обнаружил, что мул сотрудничать не желает и строптивый его характер за день лучше не стал. «Вот у кого точно сердце не самое большое», — с раздражением подумал молодой доктор. Пинками и уговорами он все же успокоил животное и, улучив минуту, быстро застегнул под брюхом подпругу.

У мальчишки после долгих часов работы снова разболелась рука, и он принялся ныть и хныкать, жалуясь на невыносимую боль.

Алехандро, которому не терпелось скорей вывести телегу, тем не менее послал его в кабинет за вином. Дожидаясь его возвращения, он сам открыл ворота и вывел телегу на улицу.

Вечерний прохладный воздух был для него как амброзия. Врачу показалось, будто горячий воздух, которым он дышал весь этот кошмарный день, смешавшись с вонью, осел на стенках легких и жжет огнем. Полной грудью он вдохнул сладкую ночную прохладу. Ничего не слыша, кроме собственного дыхания, он не заметил рядом с собой шороха.

— Еврей.

Алехандро замер как вкопанный, услышав молодой женский голос. Как же он мог не заметить, что рядом кто-то есть!

— Еврей! — снова окликнула его она, на этот раз громче и настойчивее.

И не видя лица, он понял, что это та самая девушка, нескромно глазевшая на него днем у колодца. «Вряд ли, — подумал он, — вряд ли она не боится, что нас застанут вместе, особенно ночью». Не говоря ни слова, он поднял глаза, и взгляды их встретились.

— Неужели мужчины вроде тебя все так невежливо себя ведут, когда к ним обращается дама?

Алехандро ответил тихо, умышленно недружелюбно. Он хотел, чтобы намерения его в отношении гостьи были более чем ясны.

— Леди, — сказал он, обратившись к ней с почтением, какого она явно не заслуживала, — мужчины «вроде меня» никак не общаются с молодыми женщинами, если разница в положении столь велика.

Он понадеялся на то, что она решит, будто он говорит, насколько велика пропасть между ним и христианкой, и не поймет истинного смысла его слов.

Она рассмеялась, кокетливо отбросила длинные темные волосы, чтобы он заметил, какие они пышные, и сказала:

— Лично я не считаю грехом пообщаться немного с красавцем, даже если он ни с того ни с сего решил одеваться как нищий. Когда ты утром вышел к колодцу, я решила, что ты хочешь кого-нибудь завлечь. Признаюсь, меня ты завлек. Но сейчас-то в чем дело? Скажи, тебе больные не платят или ты собрался на маскарад?

Алехандро в ответ выдал быстро сочиненную ложь, которая, по его мнению, была похожа на правду:

— Я собрался в одно дальнее место за травами, которые цветут только ночью. Места там дикие, и я не хочу испортить свое платье.

Соблазнительно улыбаясь, она подошла ближе и взялась за ворот его грубой накидки, будто чтобы потрогать ткань.

— Да, это уже не испортишь, — сказала она.

Алехандро напрягся, съежился, и она, видя его неловкость, насмешливо рассмеялась. Она держала его за край накидки и медленно перебирала пальцами, так что вскоре рука ее оказалась почти на уровне его талии, и не отводила глаз, ожидая в его взгляде сигнала. Он же стоял неподвижно, застыв от страха, и мысленно проклинал себя за неосторожность.

Если бы мальчишка был здесь, она устыдилась бы своего поведения и убежала. «Наверняка, — подумал Алехандро, — она не стала бы вести себя так при свидетелях». Он попытался отодвинуться. Где же проклятый мальчишка?

Она нахмурилась, видя, что он не собирается ей уступать, взялась за его пояс и притянула к себе.

— Сеньорита, — заговорил он испуганно, — это не принесет ничего хорошего, ни мне, ни вам. Разве ваш Бог, как мой, не запрещает союз с человеком другой веры?

Рассмеявшись, она ответила:

— Мой Бог запрещает любой союз с любым человеком, даже нашей веры, разве что только выберет его мой отец и одобрит церковь. Приблизься я так к христианину, на меня ополчился бы весь город. Но ты не посмеешь сказать, что я к тебе приходила, ни одной живой душе. Иначе отец потребует твоей смерти, и губернатор уж точно не станет с ним спорить.

— Сеньорита…

Снова рассмеявшись, она добавила:

— Кроме того, говорят, будто евреи любят не так, как христиане, и коли уж мне нельзя проверить, как любит христианин, то почему бы из любопытства не узнать, как любит еврей…

Она продолжала свои заигрывания, и вдруг он почувствовал, что тело его против воли отвечает. «Как ты смеешь меня предавать? — гневно вопросил он у собственного организма. — Тебе понадобились ласки этой шлюхи?»

— Сеньорита, — снова сказал он, — прошу вас, не делайте этого…

Но она и не подумала остановиться. Наоборот, рассмеявшись снова, она скользнула рукой еще ниже, и тогда он схватил ее за руку, оттолкнул от себя. Но от страха схватил слишком сильно, от боли она громко вскрикнула и вырвалась.

Пугливый мул нервно переступал ногами. Загнанный в угол девицей, Алехандро почти не обращал на него внимания, хотя знал, что животное и так испугано. Услышав крик, мул рванулся вперед, вознамерившись во что бы то ни стало избавиться от упряжи. Телега, наехав на что-то, опасно накренилась, и Алехандро с ужасом увидел, как с нее посыпалось сено, а затем запеленатое на скорую руку тело свалилось на дорогу к ногам девицы. Саван тут же сполз, и на нее глянуло лицо Карлоса Альдерона. Мертвый кузнец уставился на девицу своими глазницами, словно не веря, что возможно такое бесстыдство.

Крик ее слышен был, наверное, по всей деревне, и тут же в ответ раздались встревоженные голоса. Ученик, успокоивший наконец больную руку, спустился ровно в ту минуту, когда девица, подхватив юбки, кинулась прочь в сторону площади, вопя что есть мочи.

Алехандро сразу же понял, что ему не скрыться. Девица сейчас поднимет на ноги всех, и его обвинят в оскорблении святынь.

Ученик, не зная, что делать, поднял на него полные мольбы глаза. Ни днем, ни ночью их никто не видел вместе, так что Алехандро нетерпеливо махнул рукой, чтобы тот скорее уносил ноги, и мальчишка, сломя голову, кинулся прочь, спасаясь бегством от суда и, быть может, смерти.

Алехандро устало опустился на колени. Он знал, что теперь жизнь его изменится, и навсегда. Он просил Господа, чтобы тот дал ему сил выдержать то, что принесет ему предстоявшая ночь, и все, что грядет за ней. Крики становились ближе и ближе. Алехандро закрыл руками лицо и разрыдался.

 

Два

 

Джейни вместе со своей ассистенткой сидела в номере лондонской гостиницы, где они поселились, полуспальне, полугостиной с крохотной ванной и кухней. Стол, предназначенный разве что для самого скромного чаепития, был слишком мал, и материалы научно-исследовательского проекта на нем умещались с трудом. Папки, разрозненные листы бумаги лежали вперемешку, и все это нужно было разобрать, привести в порядок, что-то переписать… одним словом, придать вид главы дипломной работы, с которой Джейни надеялась вернуться в Массачусетс, чтобы положить перед придирчивым — но, должна была она признать, честным — оком своего куратора.

— Если бы Джон Сэндхаус увидел этот бардак, его кондрашка хватила бы, — сказала Джейни.

— Прошу прощения? — Ассистентка подняла обиженные глаза.

— Нет-нет, я вовсе не имела в виду, будто вы в чем-то виноваты, — быстро исправилась Джейни. — Я сама знала, что бумаг будет много. Я о том лишь, что выглядит это вовсе не так оптимистично, как я думала. Похоже на мои курсовики. Никакого порядка.

Она принялась просматривать содержимое верхней папки, отыскивая один большой лист, который должен был быть сложен вчетверо. Перерыв целый ворох бумаг: письменных разрешений, городских карт, компьютерных распечаток, черновиков и прочего, — она обнаружила, что все из того, что должно быть сделано к ее приезду, действительно сделано.

Наконец она нашла тот лист, который искала, и разложила поверх бумаг. На листе была подробная карта той части Лондона, где в 1666 году бушевал Великий пожар. В заключительной части главы Джейни должна была сравнить химические составы почв в горевшем и не горевшем районах, и на карте были отмечены места последних проб. Почти на всех стоял красный крестик, означавший, что разрешение на работы получено и формальности соблюдены. В нескольких местах крестики были зеленые — это означало, что разрешение было дано на словах, а за бумагами еще придется побегать.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 |


При использовании материала, поставите ссылку на Студалл.Орг (0.025 сек.)