АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Энн Бенсон 35 страница

Читайте также:
  1. I. Перевести текст. 1 страница
  2. I. Перевести текст. 10 страница
  3. I. Перевести текст. 11 страница
  4. I. Перевести текст. 2 страница
  5. I. Перевести текст. 3 страница
  6. I. Перевести текст. 4 страница
  7. I. Перевести текст. 5 страница
  8. I. Перевести текст. 6 страница
  9. I. Перевести текст. 7 страница
  10. I. Перевести текст. 8 страница
  11. I. Перевести текст. 9 страница
  12. Il pea.M em u ifJy uK/uu 1 страница

 

* * *

 

Вечером накануне похода к банкиру Эрнандес поднялся из-за стола, не закончив трапезы и держась за живот.

— Эта французская кухня слишком хороша для меня, — сказал он. — Я за одну неделю съел здесь яиц и сыра больше, чем за всю свою жизнь в Арагоне. Похоже, пора дать отдых и желудку.

Ночью его бросало то в холод, то в жар, и он то натягивал до подбородка одеяло, то через минуту отшвыривал. Стараясь не думать о худшем, Алехандро решил, что его друг простудился или подхватил грипп, и потому лечить начал его соответственно — принес чай и отирал влажной губкой пот.

Он попросил у хозяйки масляную лампу, пообещав на следующий день наполнить свежим маслом. Потом отправился в свой новый кабинет, где забрал инструменты, которые могли понадобиться, если подтвердится худшее. Он взял скальпель и нож, чашу для кровопускания, настойку опия для обезболивания. Еще понадобится много вина. Вино он решил купить у хозяйки.

К тому времени, когда он вернулся, Эрнандесу стало хуже. Дыхание сделалось поверхностным, обычно смуглое лицо побледнело, приобрело землистый оттенок. Алехандро велел хозяйке принести высокий бокал, который он наполнил самым крепким вином и заставил Эрнандеса выпить. От вина больному, кажется, полегчало.

Но вскоре испанец вдруг сел, вытаращив глаза, и его вывернуло наизнанку так, что вся комната оказалась в остатках непереваренной пищи. Взвыв от отвращения, женщина выскочила из комнаты. Алехандро слышал на лестнице ее причитания, но и не подумал последовать за ней.

Эрнандес, избавившись от гастрономических демонов, немного успокоился. Алехандро открыл ставни, чтобы проветрить комнату, взял стул и придвинул к постели больного.

— Я останусь с тобой, Эрнандес. Если что нужно, я здесь, — сказал он.

Он просидел возле друга всю ночь. Временами дремал, склонив голову, и тогда ему снился Карлос Альдерон.

Разбудило его карканье черного дрозда, который устроился на подоконнике открытого окна. Взглянув на Эрнандеса, Алехандро увидел, что тот все еще мирно спит, укрытый до подбородка солдатским одеялом. По сравнению с темной грубой тканью лицо его показалось белым как мел.

— У тебя, наверное, жар, друг мой, — сказал Алехандро и положил ладонь на потный лоб испанца. — Да, действительно жар, — ответил он сам себе и откинул одеяло.



Он уже видел такие нарывы на мертвецах, но от вида вздувшейся, перекошенной шеи живого человека ему стало дурно. Шея была сплошь изуродована огромными шишками. Вокруг шишек появились синие и черные пятна. Алехандро, протянув руку, почувствовал, что от шеи несет страшным жаром. Едва касаясь горячей кожи кончиками пальцев, он осторожно пропальпировал шишку и удивился тому, какая она твердая. Он нисколько не сомневался, что внутри гнойная масса, которую часто описывали очевидцы. Значит, Эрнандес испытывал страшную боль, и Алехандро решил, чтобы облегчить ее, вскрыть нарывы.

Он крикнул хозяйке, чтобы та принесла воды, но не получил ответа. Спустившись вниз, он увидел, что лежанка возле очага пуста, постель не тронута, и понял, что женщина сбежала. Он снял с лежанки простыню, разорвал на тряпки. Нашел в кухне два ведра с водой, одно полное, второе почти полное. Отнес тряпки и ведро наверх, придвинул к постели Эрнандеса низкий столик и разложил на него все, чтобы было под рукой.

Вымыв руки и вытерев их льняной тряпкой, он достал флакон с опием. Осторожно разбудил Эрнандеса и велел раскрыть рот.

— Высунь язык, — сказал он. — Я дам тебе настойку, которая снимет боль.

С трудом Эрнандес выполнил то, что ведено. Роли их поменялись. Теперь Эрнандес стал похож на беспомощного младенца, а его молодой друг готов был его защищать, вступив в схватку с невидимым врагом.

Алехандро пришлось отвернуться, чтобы глотнуть воздуха, потому что язык оказался покрыт белой пленкой, издававшей неописуемо отвратительный запах. Отдышавшись, он сказал больному:

— Потерпи, вкус ужасный, но уж, пожалуйста, не выплевывай, как вчерашний ужин, — добавил он, чтобы посмешить Эрнандеса, и капнул несколько капель ему в рот.

В ответ Эрнандес попытался улыбнуться, но лишь застонал от боли: от слабого движения губ шишки на шее запульсировали. Он мужественно удержался от крика, но из глаз полились слезы.

‡агрузка...

— Потерпи, Эрнандес, я все сделаю, чтобы облегчить твои страдания. Я помогу тебе.

Не в силах что-то сказать, тот молча коснулся пальцами руки Алехандро, слегка похлопал по ней, а потом показал на подмышечную впадину. Стараясь понять, о чем хочет ему таким образом сообщить Эрнандес, Алехандро поднял к плечам рубаху. Под рубахой оказались такие же вздутия. Едва он прикоснулся к шишке размером со среднее яблоко, Эрнандес не выдержал. На этот раз ему не удалось сдержаться, и он страшно закричал.

Вскоре опий подействовал, и больной успокоился и задремал. Алехандро принялся за работу. Он делал все быстро, не зная, сколько у него есть времени, чтобы успеть, пока тот не пришел в себя. Он вымыл инструменты, тщательно вытер льняными тряпками. Чистыми тряпками протер пот на шее, обложил назревавшую шишку, чтобы то, что брызнет из-под кожи, впиталось в тряпки и ему не пришлось касаться выделений. Поместив скальпель в центр нарыва, он обернул его еще одной тряпкой и сделал надрез. Эрнандес слабо зашевелился, почувствовав боль даже сквозь наркотический сон. Алехандро сдавил шишку пальцами и вскоре почувствовал, что она стала меньше.

Наконец из нее потекло, и вовремя, потому что Эрнандес начал приходить в себя. Алехандро хотел дать еще обезболивающего, но испанец слабо махнул рукой. Он будто бы собирался что-то сказать.

Когда он заговорил, голос его был еле слышен:

— Не трать на меня свое зелье, Алехандро. У меня то же под мышками и в паху. Скоро я весь ими покроюсь, и ты ничего не сделаешь. Я больше не поднимусь. Позволь мне умереть, сохранив хоть каплю достоинства.

На эту речь у него ушли все остатки сил. Он закрыл глаза и лежал, измученный последним усилием.

Алехандро уже приходилось слышать, что заболевшие этой болезнью перед смертью испытывают, как Эрнандес, безнадежное отчаяние, но он не знал, что такое же отчаяние охватывает и тех, кто рядом.

— Как пожелаешь, друг мой. Я не умножу твоих страданий, — шепотом сказал он, сжимая почерневшую руку испанца.

 

* * *

 

На следующий день после полудня руки у испанца стали совершенно черными. Алехандро боялся взглянуть на ноги, но подозревал, что и они в том же состоянии. Без толку сидел он возле постели умирающего, сам погружаясь в пучину отчаяния, сменявшегося приступами бессильного гнева. Он вспоминал кузнеца и свое ощущение беспомощности, когда понял, что не в силах остановить болезнь.

— Ты не дашь ли времени, чтобы и я подготовился? — сказал он Эрнандесу, который его больше не слышал.

Глядя на изуродованное тело великана, Алехандро вспоминал, каким могучим и крепким оно было еще недавно. Лихорадка сожгла его за несколько дней, и Эрнандес стал теперь маленьким, костлявым, словно вместе с потом из него вытекала жизнь. Шея снова распухла, быстро наполнившись черной кровью, которая сочилась из струпьев.

Отчаявшись добиться ответа, Алехандро ласково говорил с человеком, которым восхищался, который был сейчас единственным его другом на всем белом свете, но все ближе подходил к своей смерти. Он говорил с ним, зная, что тот его не слышит.

— Я проклинаю свою судьбу, Эрнандес, — говорил он. — Если бы не эта девчонка, я сейчас жил бы в Сервере, среди родных и друзей. Если бы не епископ, который поступил с нами совсем не так, как ты, совсем не по-христиански, я не боялся бы, что меня найдут. — Он опустил голову от стыда. — Мне не нужно было бы прятаться от тебя. Послушай, я убил его. Я ударил его в грудь ножом. Я видел, как жизнь вытекла из него красной лужей. Это гнетет мне душу. Мне еще придется искупить этот грех.

Эрнандес застонал, и Алехандро отер ему лоб.

— Но не случись всего этого, я не узнал бы тебя, друг мой. Это было таким большим счастьем, что я и представить себе не мог. Мне будет тебя не хватать.

На рассвете больной на мгновение пришел в себя. Шепотом он сказал: «Madre de Dios», закрыл глаза, грудь его поднялась в последний раз, и Эрнандес умер.

Алехандро сделал последнее, что мог сделать для друга, — закрыл ему лицо простыней. Потом пошел в свою спальню и упал на постель, не в силах даже раздеться.

 

* * *

 

В день душный и жаркий Папа Клемент сидел, обмахиваясь веером, в своих личных апартаментах. «Какой смысл в этом размахивании? — спрашивал он себя. — Здесь все равно нет свежего воздуха, с тех самых пор, как мерзавец де Шальяк запер меня, по моему же собственному приказу! Будь прокляты все шутники!» Он отер красный потный лоб влажной салфеткой, которую клал рядом с собой всегда, с тех пор как попал в заточение.

От тоскливых мыслей его отвлек тихий звон колокольчика. «О Господи Иисусе, хоть бы мне дали что-нибудь вкусненькое, что-нибудь сладенькое, а еще лучше — бодрящее! Как же я устал от здешней скуки!»

Но, к его огорчению, принесли всего-навсего свиток, хотя и необычно большой. С жадностью он его развернул, ошалевший от скуки в своем заточении, предписанном врачом. Он начал читать письмо, забыв даже взглянуть на печать.

 

«Ваше святейшество.

Великая печаль подвигла меня написать вам о событиях великой важности для Святой Церкви Христовой и Королевства Английского. Постигло и нас то страшное бедствие, которое бушует уже по всей Европе. Отделенные от Франции, мы надеялись избегнуть ее участи, но упрямцы продолжали пересекать пролив и принесли заразу и на наши берега. Началась болезнь в Саутгемптоне меньше месяца назад, а сейчас она уже прочно обосновалась в нашем прекрасном Лондоне и его окрестностях.

Печальный долг мой велит сообщить о смерти Джона Стрэтфорда, преданного Господу нашего архиепископа, который почил в бозе в Кентербери шестого дня августа месяца. Его преосвященство отошел в мир иной после пяти дней болезни, в присутствии своего врача и членов семьи, ныне безутешных.

Однако я намерен более рассказать об утрате, глубоко тронувшей меня и нашу добрую королеву Филиппу. Наша дочь Джоанна, которая выехала к своему жениху в Кастилию, также пала жертвой смертельной болезни. Она заразилась, вместе с несколькими ее спутниками, в то время, когда свадебный кортеж пересекал Бордо.

Кончина прекрасной Джоанны не только принесла нам невыразимое горе, но и поставила под угрозу наш союз с королем Альфонсо. Боюсь, едва ли отказ нашей дочери Изабеллы от брака с презренным сыном его доном Педро способен послужить взаимопониманию между нашими двумя королевствами, а вам известно, что я не был в восторге и от предполагавшегося его брака с Джоанной. Мы приложили невероятные усилия, дабы убедить Альфонсо, что Джоанна достойная замена своей сестре, и бедная наша дочь сама изъявила согласие, и да вознаградит ее Господь за ее благородство. Однако боюсь, как бы безвременная кончина Джоанны не разрушила в прах все наши усилия и не послужила причиной новой волны отчуждения между Англией и Кастилией. Утрата Джоанны нанесла неизмеримый урон, и нет средства его восполнить, кроме как сговориться о новом браке с одной из моих дочерей, однако королева слышать не желает о том, чтобы отпустить сейчас дочь, боясь, что больше они не свидятся. Мне удалось убедить ее величество позволить младшим отправиться в сопровождении нашего королевского врача мастера Гэддсдона в замок Элтхем с тем, чтобы там переждать мор. Однако она и слышать не хочет, чтобы к ним присоединились юный Эдуард с Изабеллой, и, говоря по правде, никто этого не хочет.

Министры мои и советники не могут прийти к согласию, все в смятении: никто не желает оставаться в Лондоне, боясь мора, который косит наш народ своей черной рукой. Придворные почти не посещают двора, и я был вынужден на неопределенное время распустить Парламент. У меня в Виндзоре нет под рукой нужных советников, дела опасно заброшены. Шотландия оживилась на границах, надеясь воспользоваться нашей временной слабостью, в тщеславии своем полагая, что они неуязвимы для чумы.

В искреннем смирении моем прошу у вашего святейшества совета, каким образом нам следует уладить наши дела. Особенно необходимо нам скорейшее прибытие нового архиепископа. У вас наверняка наготове есть достойный кандидат либо среди священства Авиньона, либо среди нашего же священства, способный служить Господу по мере сил своих. Оставляю решение этого вопроса в руках Господа и вашего святейшества, однако напоминаю смиренно, что нам желательно принять нового епископа как можно скорее.

Нунции ваши твердят, будто врач ваш умудрен опытом и знает, как предотвратить заразу. Он поистине указанный Господом защитник вашей святейшей особы. Я хотел бы, чтобы вы прислали нам и врача, изучившего способы предотвращения болезни, ибо опыта у нас нет, а мы не желаем для Изабеллы повторения судьбы ее сестры. Ее любит королева-мать, и так страдающая оттого, что дочери ее раньше нее отходят в мир иной. Если будет на то воля Божья, я предпочел бы избавить ее от новых страданий.

Ныне я занят тем, что обдумываю новый брачный договор для Изабеллы. У нас есть возможность породниться с домом Брабантов, поскольку герцог дал обещание женить старшего сына на нашей дочери. До сих пор я не решался скрепить договор из боязни ослабить нашу кровь, поскольку старший сын герцога близкий кузен моей дочери, а вашему святейшеству известно, что от подобных браков нередко родятся калеки и дураки. Стремясь сохранить чистоту нашей крови, мы, однако, не прочь породниться с Брабантами. Королева и я просим вашего совета в отношении этого союза. Изабелла же и поныне страдает от стыда за свой прежний отказ, о чем ей постоянно напоминает присутствие Брабантов.

Должен вам сообщить также, что королевство мое близко к анархии. Наша кампания во Франции замерла. Среди рыцарей моих разброд, и многие предостерегают меня от мора. Чума каждый день собирает свой урожай, не делая различия между чернью и знатью. Крестьяне из-за нехватки рук не могут привезти урожай в город. Ячмень остался стоять в полях, мед не собран из ульев, и питья медового нет. Никто не ходит за скотом, начался падеж, и нередко от той же заразы, и скелеты усеяли пастбища, оскверняя своим разложением травы и воздух. Страна наша в руках дьявола, и мы тщимся найти избавление от бедствий, но те с каждым днем множатся.

Вместе с королевой и всем нашим семейством ждем ваших наставлений. Молимся, чтобы дошло наше письмо быстро, ибо смертельная болезнь избирает своих жертв как заблагорассудится, невзирая на лучшие помыслы сильных мира сего. Простираюсь у ног вашего святейшества и прошу благословения. С глубочайшим почтением, самый преданный и послушный ваш сын и слуга,

король Эдуард».

 

Папа Клемент VI, дочитав письмо, задумчиво принялся обмахиваться пергаментом. События, перечисленные в письме, требовали размышлений, а благодаря стараниям личного врача Папы, Ги де Шальяка, у него для этого была масса времени.

«Месье ле доктóр» распорядился, чтобы никто не смел без нужды приближаться к его святейшеству, пока не закончится мор. Он запер Папу в его личных апартаментах, приказав постоянно поддерживать огонь во всех каминах и очагах. Окна были заперты, а двери открывались только по личному разрешению врача. Клементу ведено было носить платье с длинными рукавами и не снимать головного убора. Пищу ему приносили постную, малыми порциями, ибо врач его верил, что грех обжорства приводит к ослаблению организма и увеличивает восприимчивость к заразе.

Горестно почесывая подбородок, Клемент думал о том, что для человека, который любит мирское так, как он, отшельничья жизнь хуже смерти. Де Шальяк был тверд в своем убеждении, что заражение происходит от прямого контакта, однако не знал, каким образом, и потому попросту велел изолировать Клемента от всех.

Лишившись вдруг разом всех радостей жизни, Папа пребывал в раздражении, которого, разумеется, не исправило полученное от короля письмо. Он дернул за бархатный шнур колокольчика, висевшего подле его кресла, и дождался, пока войдет де Шальяк. Врач тихо опустился на колени и в знак послушания поцеловал протянутое ему кольцо.

— Поднимись, де Шальяк, ибо ты неискренен. Нам обоим известно, что это я проявляю послушание более чем кто бы ни было. Я мечтаю о том дне, когда мор закончится и я подберу достойную кару тебе за то, что ты решился подвергнуть меня столь жестокому наказанию.

Клемент был далеко не глуп. Он отлично знал, сколько жизней унесла чума в Авиньоне, а он был до сих пор жив. Знал он и то, что едва ли обязан своим нынешним здравием одному лишь везению.

Де Шальяк послушно поднялся и встал перед Папой, который с отвращением смотрел на него снизу вверх.

— Ваша милость, — сказал де Шальяк, и голос его был исполнен сладости, — готов служить чем могу.

— Да уж вы достаточно мне послужили, месье. Я желаю, чтобы ты немедленно освободил меня из заключения.

Де Шальяк был готов к капризам своего подопечного.

— Хочу смиренно напомнить, что до сих пор наши меры по сохранению здравия вашего святейшества были успешны.

— Помню я о твоих успехах, но твоя спартанская жестокость утомительна. С меня хватит.

— Ваше святейшество, я как раз только что прочел заключение медицинского факультета Парижского университета, написанное по велению нашего доблестного короля Филиппа. Лучшие врачи и астрологи употребили свой ум и знания, дабы приблизиться к решению сей хитроумной задачи. Они пришли к заключению, что нынешнее бедствие вызвано самым невероятным положением звезд. Всемогущий Господь направил в одну и ту же часть небесного дома Сатурн, чья орбита определена упрямством и нетерпением, одновременно с Юпитером, склонным к разнузданному веселью, что не соответствует их обычному положению. Прежде подобные их встречи порождали лишь малые бедствия, такие как неурожай, местные наводнения и прочее. К несчастью, на этот раз к ним присоединился Марс, чей воинственный настрой всегда придает самый опасный характер любым событиям, которые иначе прошли бы незамеченными. Приверженный к войнам Марс поссорил между собой Сатурн и Юпитер. И это неблагоприятное положение небесных светил вызвало мор и бедствия, перед которыми мы бессильны.

Клемент не одобрял изучения астрологии добрыми христианами, однако покончить с этой практикой не решался.

— Ты-то сам согласен ли с ними, месье?

Де Шальяк, искушенный в дипломатии, ответил уклончиво:

— Ваша милость, я человек не столь выдающегося ума, чтобы не согласиться. Заключение подписали самые знающие, самые мудрые мужи нашего королевства, выполняя повеление монарха. Небесные сдвиги, описанные ими, вполне способны вызвать самые сокрушительные бедствия.

Раздраженный его словоблудием, Папа принялся обмахиваться.

— Тем не менее я хочу знать, сколько ты собираешься меня здесь держать, а ты не даешь ответа.

Де Шальяк заулыбался и со всей своей придворной ловкостью постарался избегнуть ловушки.

— Мы хотим понять промысел Божий, но мы всего-навсего люди, и мы не знаем Его целей. Прошу вас быть терпеливым и остаться в уединении. Всему свой срок.

И хотя именно терпение не являлось добродетелью Папы Клемента, ему хватило ума понять, что слова врача верны минимум вполовину, и он решился не прерывать ненавистного уединения.

— Если мне суждено пережить мор только затем, чтобы меня потом когда-нибудь поразил удар обыкновенной молнии, вот ангелы-то посмеются. А я, вознесшись тогда, отплачу тебе сторицей за нынешнее заключение.

Де Шальяк позволил себе рассмеяться, с облегчением удостоверившись, что снова контролирует ситуацию.

Тут Клемент протянул ему письмо от короля Англии, и врач бегло пробежал его глазами.

— Это действительно очень печально, ваша милость.

— Вот именно! — отозвался Клемент. — Свадьба была уже слажена! А теперь все наши дипломатические усилия пошли прахом. Святой Церкви угоден союз между Испанией и Англией. Когда Педро сядет на трон, он будет думать о церкви больше, чем английский король, и, возможно, сумеет повлиять на Эдуарда через его дочь Джоанну.

Де Шальяк удивился.

— Разве Изабелла не отвергла Педро?

— Да! И она очень дурно влияет на короля! Она слишком независима. Не успел кастилец сделать предложение, как она немедленно сама приняла решение и уведомила отца! Этот глупец постоянно повторяет одну и ту же ошибку, спрашивая у детей их мнения, прежде чем примет решение, — будто бы их капризы можно принимать в расчет в столь сложных вопросах! Он избаловал свою дочь. Послы мне доносят, будто эта девчонка похожа на его мать.

— Которой он обязан своим непростым восхождением на трон, — задумчиво сказал де Шальяк, прекрасно знающий, что словом «послы» Папа называет шпионов, в чью задачу входило всемерно укреплять влияние католической церкви при дворе английского короля, и что Эдуард об этом осведомлен не хуже. — В таком случае мне непонятно, зачем нам ее оберегать. Если она и впрямь капризна и своевольна, как доносит молва, то ею будет нелегко управлять.

— Нельзя недооценивать ее значения для укрепления в Англии нашего влияния. То, что она избалована и привыкла транжирить, нас не касается. Для нас важно, что она мать будущих королей и, возможно, сама когда-нибудь сядет на трон. Если будет на то воля Божья, она перерастет свою дерзостность и, когда красота начнет увядать, в ней заговорит кровь. В конце концов, она дочь английского монарха и женщины благородного рода.

— Я буду усердно молиться, дабы Господь направил вас в ваших помыслах.

Де Шальяк понимал, что его святейшество сейчас призовет на помощь всю свою политическую изобретательность, чтобы как можно скорее выполнить просьбу короля Англии и послать в Кентербери не случайного человека. Ему, врачу, предстояло исполнить вторую просьбу короля и подыскать врача, который сумел бы позаботиться о королевских детях не хуже, чем де Шальяк.

Он знал о себе, что владел искусством дипломатии куда лучше, чем мастерством лекаря, хотя никогда не рискнул бы вслух признаться в своем невежестве. Невзирая на все свои звания и статус личного врача его святейшества Папы, де Шальяк понимал, что знает о причинах болезни не больше рыбной торговки. То, что мог сделать, он делал: изолировал здорового от всех возможных причин заразы и надеялся, что это поможет. У него не было никаких оснований считать, что он поступает правильно, однако Клемент ему, похоже, поверил, потому он и продолжал так действовать.

Де Шальяк понимал, что перед ним стоит чрезвычайно непростая задача и выбрать для королевских детей достойного опекуна будет сложно. Избранник должен быть не столько врачом, сколько дипломатом. Умный и проницательный, Эдуард III, несмотря на все свои слабости оказавшийся сильным правителем — свойство, наверняка унаследованное им от отца, — не доверяет французам и, скорее всего, не доверит детей врачу-французу. В Авиньоне почти не осталось врачей, а из тех, кто еще жив, почти все были евреи, но не посылать же еврея присматривать за отпрысками английского монарха. Он и сам им не доверял, втайне даже считая, что порядки, установленные Клементом для них в Авиньоне, чересчур мягкие, в особенности сейчас, когда многие считают причиной бедствия именно евреев. Согласись Клемент поддержать эти слухи, тогда можно было бы отвести гнев толпы и от врачей, и от духовенства, которым не удавалось сдержать распространение мора.

Придется приглашать к себе всех, смотреть и выбирать из того, что есть. Если выбор падет не на самого лучшего, тоже не беда, ибо врач не должен быть слишком влиятелен.

— Ваша милость, — сказал он Папе, который все еще продолжал обмахиваться пергаментом. — Если бы вы издали эдикт, обязывающий всех врачей в Авиньоне явиться к вам, мне было бы из кого выбрать. Нам нужен человек, чье присутствие не окажется недостойным королевской семьи и в особенности принцессы. Учить мы можем всех, с тем, чтобы выбрать из них самого достойного. Но уж коли они соберутся все, то почему бы не послать их к другим монархам Европы? Зачем ограничивать Англией круг своего влияния?

Папа изумленно расширил глаза:

— Ты молодец, де Шальяк! Разумеется, никто не посмеет нам перечить. Пусть найдут всех врачей и велят собраться здесь в полдень в следующий понедельник. За обучение ответишь лично.

— Если я займусь обучением, кто займется тогда вашей милостью?

Папа улыбнулся:

— Слишком ты хитрый, де Шальяк. Вижу, мне от тебя не отделаться. Не бойся, я буду продолжать следовать твоим эдиктам. Однако пора мне сесть за ответ и поскорее написать королю, ибо ему не терпится узнать хорошие новости.

Клемент подошел к бюро и извлек пергамент. С тех пор как де Шальяк запретил ему пользоваться услугами писца, приходилось отвечать на письма самому.

«Что ж, теперь есть чем заняться», — подумал он, радуясь, что нашел себе дело. Он окунул перо в чернильницу и начал.

 

«Возлюбленный брат мой во Христе.

Всей душою скорбим о кончине Иоанна, архиепископа Кентерберийского, и благодарим ваше величество за столь скорое сообщение, которое позволяет нам действовать, дабы немедленно исправить положение. И мы будем неустанно молиться о новопреставленной дочери вашей Джоанне. Нет сомнения, горе ваше бесконечно, и боль эту не выразить словами. Тем не менее, доблестный Эдуард, вы не забываете о своем служении Святой Церкви! Даже в скорби своей помните о защите христианских влияний в Англии. Всемогущий Господь непременно вознаградит вас за проявленное благородство, когда вы к нему явитесь на пороге вечности, чего, надеюсь, еще не случится долгие годы. Благодарим вас за верность в наши трудные времена.

С интересом мы прочли ваши рассуждения о возможном браке Изабеллы и молодого герцога Брабантского. Нас также несколько тревожит известная родственная близость, и мы признаем справедливым то терпение, с каким вы откладываете окончательное решение. Мы немедленно станем молиться, чтобы Господь просветил нас и научил в столь серьезном деле.

Посоветуйте же, дорогой брат, Изабелле также набраться терпения. Она еще слишком юна, и скоро она достигнет расцвета и будет счастлива в браке. Послы наши доносят, что она прекрасна и умна и очаровывает всех. Ей незачем опасаться судьбы старой девы.

Наш личный врач де Шальяк с благодарностью узнал о той высокой оценке, которую вы даете его медицинским достижениям. Де Шальяк лично подготовит врача, о котором вы просите, и мы отошлем его вам немедленно в надежде, что ему удастся уберечь ваше семейство от смертоносной опасности. Вы должны заранее знать, что указаниям его следует подчиняться неукоснительно. Не позволяйте принцессе самовольничать. Ей придется усердно следовать его назначениям и ежедневно молиться о продлении жизни.

Благородный друг наш, страдания наши здесь также неизмеримы. Невозможно описать, что творится в нашем прекрасном Авиньоне. Каждый день умирают сотни, в спешке их предают земле, а когда уже нет могил, бросают тела в реку, доверяя ей препроводить их к вечности. Будто бы Господь Бог решил извести весь наш народ. Хотели бы мы знать, что мы такое сделали, что навлекли на себя Его гнев. Берегите здоровье, следуйте советам нашего посланца. Призываем вас защитить себя и свое благородное семейство, и молиться ежедневно Христу и Его благословенной матери, чтобы не отвратились от вас.

Мы велим скороходам как можно скорее доставить вам это письмо, дабы утешились вы в своей тревоге. Посланника мы отправим, когда все подготовим. Приходится в наши тяжкие времена соблюдать все меры предосторожности, дабы путешествие их было безопасно.

In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti,[8]шлем наши пожелания процветания вашего семейства и подданных.

Клемент VI, епископ Авиньонский».

 

Клемент отдал письмо де Шальяку, и тот внимательно его прочел. Дочитав до конца, он усмехнулся.

— Эдуард наверняка решит, что мы пришлем ему шпиона, внедрив его в королевское семейство по его же просьбе, — сказал он. — Наверняка он уже и сам это сообразил. Так что не слишком важно, кого к нему отправить. Король не станет откровенничать в присутствии человека, которого ему прислали.

— Тем не менее, — возразил Клемент, — приятно осознавать, какое смятение мы поселим в умах всего семейства. Посему мы обязаны отправить к нему врача. Самого грамотного и умелого, какого только сможем отыскать. А потом будем отдыхать в сознании, что мы были и остаемся бельмом на глазу нашего дорогого братца.

 

* * *

 

Алехандро проснулся в опустевшем доме. Вдова сбежала, Эрнандес умер, и дом ему показался хуже пустыни. Никогда юноша не чувствовал еще подобной боли и подобного одиночества. В Авиньоне он знал только двоих — безумного аптекаря и убитую горем вдову врача Селига. Не с кем ему было разделить свое горе. Некому было оплакать с ним вместе утрату веселого вояки, который успел ему стать братом.

Он прошелся по дому, открывая все шкафы и кладовки, желая остановить взгляд на чем-нибудь — на чем угодно, — что он узнал бы, что было бы знакомо, но ничего не обнаружил, кроме помета, оставленного мышами и крысами, который можно было найти в каждом, даже в самом ухоженном доме. Но помет, пусть и знакомый, вызвал только отвращение. Молча сел Алехандро за пустой обеденный стол и съел кусок хлеба и кусок сыра, найденные в кухне. Когда он наелся, то сложил в ведро инструменты и вымыл. «Нужно снести Эрнандеса вниз, чтобы его забрали, — подумал он с отчаянием, представив себе, как руки испанца бьются о перила. — Не могу, не сейчас». Завернув инструменты в старую рубаху Эрнандеса, он отправился в свой новый кабинет в надежде отвлечься там от мрачных мыслей.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 |


При использовании материала, поставите ссылку на Студалл.Орг (0.026 сек.)