АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Энн Бенсон 39 страница

Читайте также:
  1. I. Перевести текст. 1 страница
  2. I. Перевести текст. 10 страница
  3. I. Перевести текст. 11 страница
  4. I. Перевести текст. 2 страница
  5. I. Перевести текст. 3 страница
  6. I. Перевести текст. 4 страница
  7. I. Перевести текст. 5 страница
  8. I. Перевести текст. 6 страница
  9. I. Перевести текст. 7 страница
  10. I. Перевести текст. 8 страница
  11. I. Перевести текст. 9 страница
  12. Il pea.M em u ifJy uK/uu 1 страница

В ту ночь Алехандро лег спать, чувствуя себя мелким и беспомощным человечком. «Самое сложное в этом поручении, — подумал он, — убедить высокомерных невежд следовать врачебным советам».

На второй день де Шальяк рассказал им о своих соображениях по поводу распространения эпидемии.

— Основываясь на наблюдениях, я пришел к выводу, что болезнь передается невидимыми парами. Больной выдыхает эти пары в атмосферу, распространяя вокруг себя эти мельчайшие невидимые частицы, которые затем настигают новую жертву. Следовательно, мы должны изолировать своих подопечных. Запереть их и не допускать к ним никого без вашего позволения. Но поскольку испарения эти невидимы и трудно судить, образуются они от дыхания того или иного человека или же нет, то самым разумным было бы не допускать абсолютно никакого контакта подопечного с внешним миром. Мой досточтимый предшественник, Анри де Мондевиль,[10]придерживался достаточно определенных взглядов по поводу заражения. Я имел честь учиться у его учеников, которые преподали мне главное правило, соблюдение которого предупреждает заражение: мыть руки до и после того, как вы прикасались к больному, поскольку испарения частично оседают на его теле. В библиотеке его святейшества есть несколько книг Мондевиля по этому предмету. Желающие могут с ними ознакомиться.

«Однако я и сам пришел к такому же выводу», — изумился про себя Алехандро, радуясь, что не одинок в своих суждениях. И во второй раз он открыл рот, не дожидаясь, пока его спросят.

— Кроме того, я заметил, что, если рану поливать вином, она заживает быстрее. Возможно, вино убивает часть заразы.

— Или зараза от него пьянеет и забывает, зачем пришла, — вставил один из присутствовавших, вызвав веселый смех остальных.

Алехандро покраснел, но де Шальяк поднял руку, и смех затих.

— Нельзя смеяться над чужими наблюдениями, — сурово заметил де Шальяк. — Даже самые опытные из нас не умеют лечить чуму. Здесь мы все равны в своем невежестве. — Он перевел взгляд на Алехандро: — Мы поговорим об этом позднее, вдвоем.

Все головы повернулись в сторону молодого человека, который лишь молча кивнул в ответ и опустил глаза.

— Потому, — продолжал де Шальяк, — вам необходимо дать наставление придворным астрологам, чтобы они объявили каждый день благоприятным для купания, даже если вам будет нелегко найти с ними общий язык…



В тот вечер за Алехандро явился папский гвардеец, который, с трудом карабкаясь по крутой лестнице в своих тяжелых доспехах, препроводил его в высокую башню, где находились комнаты де Шальяка.

Осторожно Алехандро переступил порог. Де Шальяк махнул ему, приглашая:

— Входите, входите. Садитесь. — Он показал на мягкий шезлонг. — Устраивайтесь поудобнее.

Алехандро робко опустился на подушки, лежавшие в шезлонге, и взглянул на де Шальяка. Строгий педагог, наставник исчез, перед Алехандро был любезный и гостеприимный хозяин. Перемена казалась удивительной.

— Дома вы другой человек, доктор де Шальяк, — несмело сказал Алехандро.

Де Шальяк предложил ему вина в тяжелом серебряном кубке.

— Почему вы так решили? — спросил он, изогнув дугой бровь.

Сделав хороший глоток, Алехандро решился объяснить:

— На лекциях вы строги, и в вашем присутствии чувствуется… — Он замялся, подыскивая слово. — Напряжение.

Де Шальяк рассмеялся:

— Хочешь не хочешь, когда учишь дураков, без этого не обойтись, иначе они и не подумают учиться, и усилия пропадут втуне. А я очень не люблю дарить ценные сведения тем, кто не в состоянии их воспринять.

Алехандро заметно обиделся.

— Господин де Шальяк, — начал он.

— Я не имел в виду вас, — перебил его де Шальяк, — иначе сегодня вас здесь не было бы. Нет, я говорю об остальных. Сброд. Похоже, чума унесла лучших, остались одни болваны. — Он встал, пересел в другое кресло поближе и подался к Алехандро с видом почти счастливым. — Но в ваших глазах, друг мой, я вижу огонь, вижу страсть к знаниям, и сердце мое радуется.

— Вы слишком хорошего мнения обо мне, месье.

Де Шальяк пристально посмотрел на него.

— Не думаю, — сказал он. — Я следил за вами, когда вы слушали лекции. Ума не скроешь, а я не прочь побеседовать с человеком, который разделяет мои суждения по поводу заражения. Рад, что вы сегодня высказались. Расскажите, как вы догадались, что вино способствует заживлению.

‡агрузка...

Алехандро успокоился. Де Шальяк и не думал обнаруживать его тайну, а попросту так же тянулся к всякому новому знанию, как и он сам.

— После операции я не раз проводил эксперименты, используя разные жидкости для промывания ран, — сказал он. — В ряде случаев не было никакого эффекта. В нескольких заживление затянулось, было дольше обычного. Однако вино, даже самое скверное, которое и пить невозможно, ускоряло процесс. По крайней мере, в тех случаях, какие я наблюдал. Впервые я заметил это еще в Монпелье…

— Вы учились в Монпелье?

— Да, — кивнул Алехандро.

— Я часто читаю там лекции. Когда вы учились? Не попадали ли на мои лекции?

— Я… — начал Алехандро и замолчал: он знал лишь еврейское летосчисление. Он испугался. Как объяснить де Шальяку, что он не в состоянии назвать год? — Я был там, э-э, шесть лет назад.

— В тысяча триста сорок втором.

— Да.

Лоб у Алехандро взмок и покрылся испариной.

— Тогда, значит, мы разминулись. В том году я был при короле. Его донимала подагра. С моей точки зрения, ничего удивительного. Грех обжорства ему не чужд, хотя, по необъяснимой причине, он и остается худым. Но мои рекомендации он отверг. — Торжественно подняв кубок, де Шальяк сделал глоток вина. — Его величество не доверял ни одному врачу, кроме меня, так что, когда обострилась его болезнь, я вынужден был оставить кафедру и ехать во дворец. Жаль, мы тогда не встретились. Думаю, я запомнил бы столь выдающегося студента. Наверняка вы бы меня порадовали, и не раз.

«Уж я-то точно бы вас запомнил, — подумал Алехандро. — хотя вряд ли бы радовался…»

— Ах, да это не имеет значения, — отмахнулся де Шальяк. — Сейчас вы здесь. Но какая же судьба привела в Авиньон испанца?

— Такова была воля моей семьи, — немного помолчав, ответил Алехандро.

Больше он ничего не добавил. Но де Шальяк вполне удовлетворился таким ответом. Ему более всего хотелось поговорить о других материях.

— Вы сказали, что пришли к своему выводу о влиянии вина на заживление тканей в результате обычных опытов, пробуя то одно, то другое? Великолепно! Куда чаще мы предоставляем судьбе учить нас лишь на собственном горьком опыте, да и то усваиваем неохотно…

Вскоре Алехандро, забыв об опасениях, увлекся ученым разговором. Так, за прекрасным вином, за изысканными фруктами, они провели этот вечер, делясь опытом и наблюдениями по поводу разных болезней и способов их лечения. Оказавшись достойными собеседниками, они проговорили до глубокой ночи в надежде нащупать путь в поисках новых лекарств. Выходя из покоев де Шальяка, Алехандро был исполнен уважения к придворному врачу, куда большего, чем накануне, а также не меньшей уверенности в том, что этого человека не проведешь.

 

* * *

 

На третий день де Шальяк преподнес своим слушателем нежданный сюрприз. В тот день они собрались в большом, просторном внутреннем дворе папского дворца, где был прекрасный сад и росли диковинные растения. Де Шальяк, с надменной усмешкой, стоял возле длинного, накрытого плотной белой тканью стола. Когда все собрались, он откинул ткань, под которой лежало тело умершего от чумы молодого человека лет около тридцати.

Все ахнули, понимая, что де Шальяк вознамерился провести перед ними вскрытие.

— Вам всем должно быть известно, — сказал де Шальяк, — что его святейшество запрещает вскрытие.

Алехандро не издал ни звука. «Знали бы вы, до какой степени мне это известно», — подумал он.

— Тем не менее, — продолжал де Шальяк, — поскольку знание причин болезни сейчас является насущной необходимостью, а также понимая, что никто не объяснит нам случившегося лучше, чем сам несчастный больной, его святейшество дал мне соизволение провести вскрытие. Не благословение однако, хотя умерший был еврей, так что у его души нет надежд на спасение…

Алехандро едва достало выдержки не выдать себя и как будто спокойно проследить глазами за рукой де Шальяка, указывавшего в подтверждение своих слов на чресла покойного.

— А теперь, — продолжал де Шальяк, — мне понадобится помощник. — Он повернулся к Алехандро. — Не согласитесь ли вы, доктор Эрнандес?

Алехандро с грустью посмотрел на тело, на распухшую шею, почерневшие от запекшейся внутри крови пальцы, подумав о том, что, как ни странно, участие в этом должен принять именно он, единственный здесь еврей. «Наверное, это мне наказание за мои грехи. Хотя, вполне может быть, такова воля Господа, ибо кто отнесется бережнее к телу еврея, чем другой еврей?»

Он подошел к де Шальяку и, ни слова не говоря, взял в руки молоток и стамеску.

— Хорошо, — сказал де Шальяк. — Делайте разрез.

Алехандро положил руку на грудную клетку, определяя место, откуда нужно начать. Тело еще не успело окоченеть, молодой человек, должно быть, умер лишь несколько часов назад. «Вот и хорошо, — подумал он. — Меньше зловония». И так же, как делал в Сервере, Алехандро аккуратно ввел в тело острие стамески и ударил по ней молотком. Он услышал, как треснули ребра, и отложил инструменты в сторону. Взял нож и сделал несколько надрезов.

— Отлично, доктор Эрнандес, — сказал де Шальяк, наблюдая за его действиями. — Можно подумать, вам уже приходилось это делать.

Услышав эту явно безобидную фразу, Алехандро перепугался. «Что он имел в виду?» — отчаянно спрашивал он себя. Он опустил глаза, боясь встретиться с медиком взглядом: вдруг тот вспомнил его по Монпелье, узнал его настоящее имя, вдруг догадался, что он и есть тот бежавший врач, и теперь со злорадством ждет, когда Алехандро закончит свое последнее дело, чтобы тотчас отдать приказ схватить его. Не произнеся ни слова, Алехандро раздвинул грудную клетку. Взгляду их предстало большое сердце, и все присутствующие знали, что это означало: что умерший еврей, лежавший на столе перед ними, при жизни был очень добрым и очень хорошим человеком. Невыносимо медленно Алехандро поднял глаза на стоявшего рядом с ним учителя.

Без всякого намека на злорадство де Шальяк коротко ему кивнул.

— Продолжайте.

 

* * *

 

Папский писец переписал для каждого перечень рекомендованных амулетов и лекарств, и каждый получил его вместе с набором необходимых для их изготовления средств.

Алехандро слово в слово переписал все это в свою тетрадь. Не успел он закончить, как в его комнату без предупреждения вошел де Шальяк.

— Ваше прилежание достойно удивления, доктор Эрнандес, — сказал он. — Это редкая для испанца черта.

Ах, если бы он только знал… Вдруг он уже знает…

Алехандро быстро захлопнул тетрадь, чтобы де Шальяк не успел прочесть написанное.

— Привык со студенческих лет записывать все, что сказал учитель, — объяснил он. — Боюсь иначе забыть то, что, как предполагалось, должен знать.

Де Шальяк не поверил ему ни на секунду, не сомневаясь, что Алехандро и так едва ли забудет любую, самую мелкую деталь. «Он усерден. Все схватывает на лету и не допустит для себя даже возможности провала».

— Когда-нибудь мы с вами снова сядем за один стол, и, возможно, вы позволите мне заглянуть в вашу книгу.

— Может быть, когда я вернусь в Авиньон, — ровным тоном сказал Алехандро. «Если я вернусь в Авиньон», — добавил он про себя.

Утром в день отъезда он посмотрел на себя в зеркало и подумал о том, что даже если бы его мать и отец остались живы милостью Господа, то едва ли они узнали бы его в этом платье, в какое он переоделся по приказанию де Шальяка. «Что они будут делать, если, добравшись сюда, не найдут меня?» — спрашивал он себя.

У него не было даже возможности сменить табличку на дверях своего кабинета, где он оставлял все инструменты и пожитки до своего возвращения. Наверное, подумают, что с ним случилась беда или что он вообще не добрался до Авиньона. «Может быть, они даже подумают, будто я предал нашу веру», — с горечью размышлял он.

Будь проклята эта чума и все те глупцы, которые думают, будто могут всех заставить плясать под свою дудку! Алехандро пристально вгляделся в свое лицо, с ненавистью отмечая все происшедшие перемены и мечтая вновь надеть знакомые ниспадающие одежды, в каких ходил в Сервере. Как же он переменился за такое короткое время! Он сбрил бороду, и волосы у него были острижены коротко, едва длиннее ушей, по французской моде. Он был в темно-красных, винного цвета тесных штанах, в мягких кожаных сапожках с отворотами и в длинной, ниже бедер, тунике цвета нежной морской бирюзы, с пуговицами под самое горло, чему Алехандро был рад, так как она закрывала шрам. Поверх туники он надел роскошный плащ с широкими отворотами и пышными рукавами. Плащ был из отличной шерсти того же винно-красного цвета, что и штаны, и доходил ему почти до лодыжек. На голове красовался восьмиугольный темно-зеленый шерстяной берет, лихо заломленный набок, с ярким — чересчур легкомысленным, на его вкус, — веселым пером. Если зеркало не обманывало, перед ним был образец французского модника. Но тем не менее больше всего переменилось лицо. Куда подевался открытый, бесхитростный взгляд янтарных глаз? Теперь в нем читалась твердость и скорбь, которые он был не в силах скрыть даже от самого себя.

В сундуке, выданном ему по приказу де Шальяка, лежали еще три полных облачения. «Если не растолстею, — усмехнулся про себя Алехандро, — хватит на всю жизнь».

Вместе с дареными нарядами он уложил в сундук простое платье, в каком приехал в Авиньон. Рубахи и штаны еще были крепкие, и Алехандро казалось, что вскоре они снова ему понадобятся. К тому же он не собирался расставаться со своей седельной сумкой, понравится она де Шальяку или нет. В ней лежали деньги и его тетрадь, и пошли бы все к черту.

«Это останется со мной», — подумал он и, выйдя из комнаты, присоединился к остальным.

 

* * *

 

Люди, снова собравшиеся в большом зале, шумно обсуждали происшедшие с ними перемены. «До чего же здесь всё выглядит иначе, хотя прошло всего-навсего несколько дней, — подумал Алехандро. — Теперь вид у всех вполне соответствует этим стенам. Причесаны, приодеты, будто и впрямь настоящие дворяне».

Де Шальяк вновь устроил себе пышный выход перед своими приведенными в порядок протеже.

— Господа, — начал он, — все вы гордость нашей профессии. Я восхищен вашими прилежанием и готовностью познавать. Все вы обрели здесь новые знания и, безусловно, сумеете их применить, представляя его святейшество при августейших домах Европы. Добросовестно исполняйте свой долг и служите во славу Господа. Вам вменяется защищать наши интересы, и мы будем молиться за ваши успехи.

Затем он стал беседовать с каждым в отдельности, уточняя задание и инструкции, ободряя и передавая личное благословение Папы. Посланники один за другим покидали дворец, с тем чтобы немедля отправиться в дальнее странствие.

В конце концов все ушли, и в зале остались только де Шальяк и Алехандро.

— Доктор Эрнандес, — сказал де Шальяк, — вы прекрасно сегодня выглядите! Именно так и должен выглядеть врач, преуспевающий и честный. Я и не сомневался, что хорошее платье подчеркнет ваши достоинства. Прошу вас, сядьте. Мне нужно еще многое сказать вам, так что устраивайтесь поудобнее.

Алехандро уселся, как было велено, удивляясь про себя тому, что кто-то способен себя чувствовать удобно в таких тесных штанах, и оказался лицом к лицу со своим загадочным новым учителем.

«Как такой человек, тонкий мыслитель, вдохновенный ученый и блестящий логик, может быть в то же время высокомерным фанатиком? Как могут столь противоречивые свойства уживаться в одном существе, не разрушая и не сокрушая его?» — размышлял Алехандро, наблюдая за лицом де Шальяка.

— Все три дня я с восхищением следил за вашими успехами, — начал де Шальяк, — и, как я уже говорил вам, меня глубоко впечатлили ваш ум и знания. Посему, посоветовавшись с его святейшеством, я выбрал вас для самого ответственного поручения, для служения при дворе короля Эдуарда Третьего, чье письмо с просьбой о помощи и послужило толчком для нашего предприятия.

Алехандро, проглотив комок в горле, кивнул.

Ожидавший более бурной реакции де Шальяк удивился:

— Вы недовольны? Такое поручение большая честь для врача.

— Я потрясен, месье, — тихо произнес Алехандро. — Я не заслужил подобного доверия.

— Не думаю, доктор Эрнандес. Глядя на вас, я отчасти узнаю себя в юности, вижу то же страстное желание достичь высот. Нет, месье, — сказал он почти с горячностью, — я вас не переоцениваю. Однако задание, которое вам досталось, будет трудным, учитывая природу этого королевского семейства.

Де Шальяк немного помолчал, ожидая реакции Алехандро, а когда тот ничего не сказал, вздохнул и, помрачнев, продолжил:

— Ваше молчание легко объяснимо, однако прошу вас усвоить, что в Англии вам придется делать, что вам велят. На карту поставлены личные планы его святейшества, и мы будем стараться как можно чаще связываться с английским двором, чтобы быть в вас уверенными. Если не справитесь, то вам может не поздоровиться.

Алехандро оторвал взгляд от собственных ладоней и поднял глаза на де Шальяка. Наконец та угроза, какую он чувствовал здесь все эти дни, обрела реальность. Не раз он успел подумать о побеге, о том, чтобы потихоньку выбраться из дворца и исчезнуть, но теперь это ему не пришло в голову. «Я не знаю, что ему обо мне известно», — думал он, глядя в пронзительные голубые глаза собеседника. Но единственное, что он в них прочел, было нетерпеливое ожидание его согласия, и он с грустью решил, что, пожалуй, ему ничего не остается делать, как принять предложение.

Тяжко вздохнув, он смиренно сказал:

— Означают ли ваши слова, что это королевское семейство чем-то отличается от всех прочих?

Де Шальяк улыбнулся, и улыбка его вышла надменной, почти презрительной, углы тонких губ изогнулись в подобии оскала, когда он с воодушевлением принялся объяснять.

— Они Плантагенеты. — Он сделал ударение на имени, словно Алехандро тоже должен был его знать. — Сами они себя считают самым древним и благородным из королевских домов во всей Европе. Они все крупные, светлокожие, у всех золотые кудри, и глаза подобны сапфирам. Все они похожи на викингов, и все заносчивы, все безжалостны и насквозь порочны. Им не всегда нравятся указания его святейшества, хотя внешне они как будто стремятся проявлять покорность Святой Церкви. И хотя король сам попросил о помощи и о враче, ему могут не понравиться ваши указания.

— Похоже, с ним не слишком приятно иметь дело, — заметил Алехандро.

Де Шальяк рассмеялся:

— Нет, нет, это не совсем так. Двор Эдуарда и Филиппы один из самых пышных во всей Европе. Они гордятся тем, что для гостей у них созданы великолепные условия. Они потратили целое состояние на перестройку Виндзора, так что вы, без сомнения, останетесь довольны.

— Неужели что-нибудь может быть лучше этого? — Алехандро обвел рукой зал с его роскошной мебелью. — Разве такое возможно?

— Эдуард старается превзойти французов во всем. В конце концов, это естественно, поскольку он по линии матери француз и потому считает себя наследником и французского трона. Там вы сами убедитесь, что французы больше стремятся к красоте и просвещению, нежели англичане. Так что ему приходится прикладывать немалые усилия, чтобы остаться на уровне.

Он помолчал, ожидая, пока Алехандро усвоит услышанное.

— Вам надлежит обратить особенное внимание на принцессу Изабеллу, поскольку у его святейшества есть определенные планы, связанные с ее бракосочетанием. Хочу вас предупредить, она своенравна, капризна и очень красива. Она непременно попытается очаровать вас, чтобы добиться вашей снисходительности. Не уступайте, не позволяйте помешать исполнению вашего долга. Вы вскоре сами убедитесь, что и у других членов семейства — у Черного принца,[11]королевы, у младших детей — характеры схожи, однако они менее настырны. Но одного Эдуарда и Изабеллы достаточно, чтобы хлопот у вас было по горло. — Де Шальяк поднялся, давая понять, что время беседы подошло к концу. — Думаю, вам не позавидуешь, настолько трудная встанет перед вами задача, — сказал он. — Но вместе с тем вас там ждет столько нового, что я все же завидую. Хотел бы я быть сейчас на вашем месте.

Мысль о том, что он вынужден употребить свои знания на то, чтобы удовлетворить стремление тщеславного Папы вмешаться во все дела европейских монархов, показалась Алехандро отвратительной, и ему не хотелось иметь с этим ничего общего. Однако он не мог не понять, что де Шальяк прав. Такая возможность выпадает раз в жизни. Молча он дал себе зарок употребить ее на то, чтобы постичь как можно больше.

— Месье, я сделаю все, что от меня зависит, — сказал он.

 

* * *

 

Де Шальяк, стоявший в дальнем конце роскошного зала, отвесил низкий поклон и приблизился к понтифику. Вновь он выслушал жалобы Папы, посочувствовал, однако не отменил карантина.

— Среди них есть испанец, — сообщил он. — Умный, опытный и, на мой взгляд, подходит лучше чем кто бы то ни было. Его я и отправил к английскому двору.

Папа Клемент улыбнулся одобрительно и принялся обмахиваться павлиньим веером.

— Хорошая работа, друг мой. Безусловно, Эдуард будет доволен тем, что мы прислали к нему не француза.

 

* * *

 

— Путешествие займет дней двадцать, — сказал капитан. — Его святейшество выделил нам в сопровождение десять гвардейцев, поскольку времена смутные и дорога не безопасна. Поедем как можно быстрее. Я не хотел бы задерживаться в одном месте надолго, чтобы не заразиться.

«Мудрое решение», — похвалил его про себя Алехандро, усаживаясь в седло, к которому была приторочена его сумка. У него теперь был прекрасный жеребец темной масти в нарядной папской сбруе, и он подстегнул его, следуя за капитаном, первым выехавшим из ворот дворца. Отряд развернул папское знамя и двинулся в путь на исходе утра.

Они ехали быстро и без помех вплоть до четвертого дня. Дорога лежала вдоль Роны; они миновали Лион, направляясь в Дижон, который был в трех днях пути, когда догнали толпу жутких, оборванных и грязных крестьян, занявшую почти всю дорогу.

— Они похожи на мертвецов, — уткнувшись носом в рукав, чтобы не чувствовать вони, сказал Алехандро, направляя коня на обочину. — Их здесь человек двести, если не больше. Чего ради они собрались, чего они хотят? — спросил он у ехавшего рядом капитана.

— Флагелланты. Ходят по всей стране, из города в город, и бичуют себя на глазах у толпы. Называют себя спасителями рода человеческого. Думают, что Господь зачтет людям их грехи за те раны, которые они себе наносят, и, видя их добровольные страдания во искупление, остановит чуму. Последователей у них становится больше с каждым днем.

— Я не вижу впереди вожака. Кто же ведет этих страшных пилигримов?

— Говорят, у них в каждой из групп есть старший, кому все они клянутся в беспрекословном послушании и дают обет следовать за ним не менее тридцати дней. У них есть какие-то деньги, но один Господь знает, чем и как кормятся эти живые мощи. Все, на кого ни посмотри, одна кожа да кости.

Флагелланты шли, голые по пояс, и спины их были покрыты засохшими струпьями. Над толпой стоял жуткий, непрекращавшийся ни на минуту стон, и казалось, будто сам воздух пел страшную песню безутешной скорби и горя. Всадники пришпорили лошадей.

Когда толпа осталась далеко позади, капитан сказал:

— Будь я на месте Господа, я придумал бы еще какую-нибудь напасть нарочно для этих убогих.

— Судя по их виду, Он именно так и сделал, — заметил Алехандро. — Нет напасти хуже безумия.

И они поскакали вперед, стремясь как можно быстрей отдалиться от страшного шествия. Через несколько часов они подъехали к городским окраинам и остановились, поджидая растянувшийся отряд, чтобы вместе въехать в городские ворота.

Алехандро ничего не знал о войнах, кроме того, что рассказывал Эрнандес, но подумал, что никакие ужасы войны не могут оказаться страшнее той сцены, какую они увидели на широкой городской площади. На площади горели шесть костров, дым от них вздымался вверх, заслоняя столбы, где догорали обугленные человеческие останки. Поблизости кружили несколько десятков скулящих существ, больше похожих на демонов, чем на людей, еще более жутких, чем встреченные по дороге. Они были голые по пояс, прикрыты ниже грубой мешковиной, они хлестали себя терновыми ветками, плетьми с металлическими наконечниками, а когда уже не могли бить себя, начинали бить ближнего. Кровь лилась по их ногам, стекала на землю, и повсюду виднелись кровавые отпечатки ног и клочки окровавленной мешковины. Они кружились вокруг сожженных жертв будто в безумном танце, вдохновляемые огромной толпой зевак. Стоны их походили на отвратительную песнь, которой диким аккомпанементом вторил церковный перезвон.

Капитан и Алехандро наблюдали за этой сценой, завороженные жутким зрелищем, а когда один из флагеллантов оставил свой крут и хлестнул привязанное к столбу тело, кони их испуганно шарахнулись в сторону. Алехандро едва не вывернуло наизнанку, когда он увидел, как несчастная жертва дернулась от боли, и понял, что человек еще жив. Он направил коня ближе к столбу и, вдруг заметив желтый кружок на рукаве, в бешенстве поднял жеребца на дыбы.

Капитан, хлестнув своего коня, бросился к подопечному и, перехватив поводья, усмирил жеребца.

— Месье! Не сходите с ума. В конце концов, это только еврей!

Алехандро попытался вырвать поводья, но капитан был куда крупней и сильней его и держал крепко. Правда, в глазах у молодого врача он увидел такую ярость, что понял: долго удерживать его не получится. Сообразив это, капитан скомандовал ближнему гвардейцу пристрелить несчастного, тот соскочил с седла и быстро натянул тетиву. Стрела с изумительной точностью попала приговоренному точно в сердце, оборвав наконец его страдания.

Жуткий танец и вой прекратились, и вся эта толпа принялась озираться в поисках негодяя, испортившего удовольствие. Несмотря на папское знамя, они двинулись на отряд.

Капитан, вновь перехватив у Алехандро поводья, пришпорил своего коня и рванул во весь опор прочь, подальше от безумных фанатиков. Отряд последовал за ним, быстро оставив позади и безумную, злобную толпу, и город, но остановились они, только хорошо углубившись в лес.

Лошади после такой скачки были все в мыле, меж тем приближались сумерки, и капитан отдал приказ готовиться к ночлегу. Гвардейцы занялись лошадьми и палатками, а капитан отвел Алехандро в сторону.

— Вы были слишком беспечны, — сурово сказал он ему. — Мы еще очень легко отделались.

— Этот человек испытывал страшные муки! Его жгли заживо, и я не мог…

— Понимаю ваше сочувствие к страждущим, месье врач, — перебил капитан, — но помочь ему было уже не в людских силах.

— Однако не вы ли приказали гвардейцу его пристрелить?

Значит, вы чувствовали то же самое.

— И зря потратили хорошую стрелу, — проворчал капитан. — Это был всего лишь еврей. Страдание их удел. А вы поступите благоразумно, если в будущем научитесь удерживать себя от бессмысленного геройства. Если, конечно, хотите закончить наше путешествие в добром здравии.

Алехандро почувствовал, как снова в нем закипает гнев, однако сдержался. «Осторожно, не выдай себя, — мысленно твердил он себе. — Один еврей сегодня уже погиб. Смотри, не стань следующим».

 

* * *

 

После Дижона они свернули немного на запад по дороге, по которой, обогнув Париж, должны были добраться до Кале — там их ждала переправа через Ла-Манш.

Когда до Кале оставался всего день пути, один из гвардейцев пожаловался на резь в животе и головную боль. Алехандро тотчас его осмотрел, и, как и боялся, обнаружил начинавшиеся нарывы под мышками и на шее. Гвардеец слабел с каждым часом, и Алехандро уговорил капитана стать лагерем, чтобы дать отдых больному. На следующее утро похожие симптомы обнаружились еще у одного гвардейца. К полудню заболели еще двое.

Вскоре из десяти гвардейцев охраны были больны пятеро, и Алехандро велел капитану вместе со здоровыми отойти и разбить лагерь в стороне. Сам же он, вооружившись амулетом и закрыв рот и нос, как велел де Шальяк, принялся лечить больных травами и лекарствами, которые вез в Англию.

Первый больной умер через день, и все страшно перепугались. Капитан настаивал, чтобы они немедленно двинулись в путь, но Алехандро и слышать об этом не хотел. Он-то надеялся, что теперь, благодаря новым лекарствам и новым знаниям, сумеет хотя бы приостановить болезнь. Но когда умер второй, гвардейцы подняли бунт, и капитан, памятуя о своем долге перед Папой, еще настойчивее заговорил об отъезде.

— Я останусь с ними до тех пор, пока они либо не умрут, либо не выздоровеют. Даже не пытайтесь меня уговаривать.

Но паника среди гвардейцев нарастала. Они готовы были уехать, бросив и больных товарищей, и Алехандро.

— Я не знаю, что делать, — растерянно пожаловался капитан молодому человеку. — Я обязан доставить вас в Англию, но без гвардейцев это невозможно. Мы уже похоронили двоих, а те, кто здоров, не желают здесь оставаться. Они считают, что здесь самый воздух полон заразы.

— Не буду спорить, — сказал молодой врач. — Мне нечем их успокоить. Сейчас третий их товарищ при смерти, и двоих последних, похоже, ждет та же участь.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 |


При использовании материала, поставите ссылку на Студалл.Орг (0.028 сек.)