АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

ВВЕДЕНИЕ. С/гапд. Tsung-tung. Metaphysik, Erkenntnis und Praktische Philoso­phic im Chuang-Tzu: zur Neu-Interpretation und systematischen Darstel-lung der klassischen

Читайте также:
  1. I Введение
  2. I ВВЕДЕНИЕ.
  3. I. ВВЕДЕНИЕ
  4. I. ВВЕДЕНИЕ В ИНФОРМАТИКУ
  5. В Конституции (Введение), в Уставе КПК, других партийных до-
  6. Введение
  7. ВВЕДЕНИЕ
  8. ВВЕДЕНИЕ
  9. ВВЕДЕНИЕ
  10. ВВЕДЕНИЕ
  11. Введение
  12. Введение

С/гапд. Tsung-tung. Metaphysik, Erkenntnis und Praktische Philoso­phic im Chuang-Tzu: zur Neu-Interpretation und systematischen Darstel-lung der klassischen chinesischen Philosophie. Frankfurt аш Main, 1982.

Giles H. A. (tr.) Chuang-Tzu // Taoist Philosopher and Chinese Mystic. L., 1926.

Graham A. C. (tr.) Chuang Tzu // The Seven Inner Chapters and other writings from the book of Chuang Tzu. L., 1981.

Graham A. C. Chuang Tzu: Textual Notes to a Partial Translation. L„ 1982.

Graham A. C. How much of “Chuang Tzu” did Chuang Tzu write? // Studies in Chinese Philosophy and Philosophical Literature. Albany, 1990.

Legge ]. (tr. and annot.) The Texts of Taoism // The Sacred Books of the East. Vol. XXXIX-XL. Oxford, 1891.

Liou Kia-hway (tr.) L'oeuvre complete de Tchouang-tseu. Paris, 1969.

Mair V. H. (tr.) Wandering on the Way: Early Taoist Tales and Parables of Chuang Tzu. N. Y., 1994.

Mair V. H. Introduction and Notes for a Complete Translation of the Chuang Tzu // Sino-Platonic Papers. N 48. 1994.

Rand К. Chuang Tzu: Text and Substance // Journal of Chinese Reli­gion. N 11. 1983.

Watson В. (tr.) The Complete Works of Chuang Tzu. N. Y„ 1968.

 

 

Текст печатается по изданию:

"Чжуан-цзы. Ле-цзы" Философское наследие. Том 123,. Москва. Издательство "Мысль", 1995"

Компьютерный набор: Олег Аристов

Дата последней редакции: 08.09.1998


 


[1] Глава I. Беззаботное скитание.

Собранные в этой главе небылицы, анекдоты и иронические диалоги побуждают неустанно преодолевать ограниченность всякой “точки зрения” и достигать абсолютной свободы в идеале “безмолвного скитания” (сяояо ю), введенного в китайскую литературу, по-видимому, самим Чжуан-цзы. Образцовый комментатор книги Чжуан-цзы Го Сян, живший в конце III в. н. э., приравнивал “беззаботное скитание” к “обретению себя” (цзы-дэ), в котором все люди независимо от их способностей, воз­можностей и жизненного опыта совершенно равны: по Го Сяну, радости гигантской птицы ничуть не хуже и не лучше радостей мелкой пташки. Все же надо признать, что для самого Чжуан-цзы “беззаботное скитание” означало интуитивное открытие — если угодно, “узрение” — беспредель­ного поля опыта в творческой игре жизни; открытие, составляющее суще­ство Великого Пути как реальности, предвосхищающей все сущее, предоставляющей каждой вещи свободу быть. Неизбежная же ограничен­ность любого кругозора есть повод для иронии — неизгладимой в писа­ниях Чжуан-цзы. В ряде сюжетов этой главы уточняются особенности проявления “беззаботного скитания” в жизни людей: идеал Чжуан-цзы соотносится с отказом от внешних атрибутов власти и с “грандиозной бесполезностью” вещей.

[2] Неизвестная книга, сведения о которой в древней литературе Китая отсутствуют. Некоторые комментаторы считают, что здесь упо­минается имя некоего автора.

[3] Имеются в виду “Шесть видов энергии”, которые направляют круговорот Неба и Земли. Традиционно к таковым относят силы Инь и Ян, ветер и дождь, свет и мрак.

[4] В конфуцианской традиции Яо прославлялся как мудрый царь, претворивший в действительности идеал “благого правления”.

[5] Анекдоты о жителях царства Сун пользовались во времена Чжуан-цзы особой популярностью. Примечательно, что Чжуан-цзы сам был сунцем и, следовательно, обладал редкой во все времена способностью добродушно посмеяться над собой.

 

 

[6] Глава II. О том, как вещи друг друга уравновешивают.

Эта глава содержит, пожалуй, наиболее важные в философском отношении тексты Чжуан-цзы. Уже первый сюжет о “флейте Небес” излагает исходную интуицию даосской мысли: в мире нет принципа, управляющего явлениями, но все существует “само по себе”, так что, по замечанию комментатора Го Сяна, “чем больше вещи отличаются друг от друга по своему облику, тем более они подобны в том, что суще­ствуют сами по себе”. Реальность, согласно Чжуан-цзы, — это не онто­логическое единство, но самое Превращение, неизменная изменчивость. В целом стиль главы характеризуется сочетанием мистических прозре­ний с утонченной критикой софистов, злоупотребляющих рациональной аргументацией.

В позднейшей комментаторской традиции оживленно обсуждался вопрос о том, как следует прочитывать название главы. Многие толко­ватели утверждали, что три иероглифа в заголовке главы нужно понимать так: “О том, как уравниваются мнения о вещах”. Данное толкование, однако, представляется малоубедительным.

В русском переводе в целях большей последовательности изложе­ния произведена перестановка некоторых фрагментов.

[7] Великий Ком (да куай) — обозначение, одно из оригинальнейших в истории философской мысли, предельной реальности, “великого един­ства” абсолютного бытия. Отметим, что Великий Ком бытия предстает у Чжуан-цзы пустотой мировой пещеры (или чревом Матери мира), вмещающей в себя все сущее, а между покоем пещеры и вихрем мирового движения существует полная преемственность. Другими словами, тело у Чжуан-цзы находит завершение в пустоте, и подлинное бытие для него — пустотелое.

[8] Притча о флейте Неба — одно из лучших в даосской традиции изложений идеи единения человеческой практики и природного бытия в несотворенной Пустоте. Вместе с тем природный и предметный мир отнюдь не подобны пустоте и сходятся в ней по завершению.

[9] В оригинале употреблены слова “то” и “это”, так что разделение мира на субъект в объект имело для древних китайцев еще и демонстра­ционный аспект: мой взгляд на мир означал буквально “вот это”, а то, что мы могли бы принять за субъективность, было для них просто “дру­гой точкой зрения”.

[10] “Сотня костей, девять отверстий, шесть внутренних орга­нов...” — Чжуан-цзы имеет в виду человеческое тело. Подобная манера обозначать целое через его части традиционна для китайской словесности, являясь, в сущности, единственно возможным способом именования пустоты.

[11] Данное выражение принадлежит софистам, критикуемым Чжуан-цзы, и ссылка на него, конечно же, исполнена иронии.

[12] Еще один софизм, принадлежащий Хуэй Ши.

[13] Данная фраза позволяет с особой ясностью видеть, что Небо у Чжуан-цзы обозначает “таковость”, внутреннюю полноту и одновре­менно предел каждой вещи, в котором все вещи “друг друга уравни­вают”.

[14] Чжуан-цзы упоминает об известном софизме философа Гун-сунь Луна, гласящем: “Указатель (или палец) не указывает (не является пальцем)”. Сам Чжуан-цзы считает составление подобных софизмов занятием никчемным в даже абсурдным, поскольку для него всякое понятие изначально вмещает в себя противоположные смыслы, всякое А есть также не-А.

[15] “Обычное место” вещей, о котором толкует даосский философ, определяется не мнением людей и не логическими аргументами. Оно соответствует чистому Присутствию, или “наполненной Пустоте”, кото­рое лишь “помещает себя в формы”. Вернуть вещи на их “обычное место” у Чжуан-цзы равнозначно тому, чтобы, говоря словами традиционной формулы, “привести к покою стоячую воду”. Сделать это и невозможно, и немыслимо легко.

[16] Идея “идти двумя путями сразу”, утверждать и отрицать одно­временно стоит в одном ряду с понятиями Оси Пути (дао шу) и “про­зрения” (мин).

[17] Все системы знания, хочет сказать Чжуан-цзы, разрушают “цель­ность Пути”, подобно тому, как всякий звук убивает бесконечность без­молвия. Следовательно, мудрый художник умеет соблюсти равновесие между выраженным и сокрытым.

[18] Пародируя косноязычное рассуждение софистов, Чжуан-цзы в то же время высказывает в данном фрагменте свою оригинальную и впол­не серьезную мысль, а именно: анализ, противопоставления понятий не способны охватить нечто среднее, лежащее между ними. Следова­тельно, всякое “чистое понятие” появляется как бы произвольно, и язык сущностей есть язык огрубления, насилия.

[19] Тезис “Небо и Земля составляют одно” принадлежит Хуэй Ши, но Чжуан-цзы понимает неправомерность даже такого суждения, как “все едино”, ибо говорящий так уже отделяет себя от всеобъемлющего единства. Он лишь предлагает — не пытаясь ничего доказать — “сле­довать этому”.

[20] Понятие потаённого света относится, надо думать, к присутствию абсолютной открытости Пустоты (среда распространения света) в вез­десущем пределе, предельности бытия (являющем собой мрак, сокрытие). В некоторых даосских текстах древности в сходных контекстах гово­рится о Блуждающем Свете: так называлась звезда Полярного созвез­дия, наиболее удаленная от Полярной звезды. Вращение этой звезды как бы отмечало мировой, или, по-китайски. Небесный, круговорот.

[21] Согласно другому толкованию, речь здесь идет о “точильном камне Небес” и о “сглаживании различий между вещами на точильном камне Небес”.

 

 

[22] Глава III. Главное во вскармливании жизни.

Цель жизни в Дао, согласно Чжуан-цзы, — это не познание, не твор­чество, тем более не спасение, а “вскармливание жизни” (ян шан), т. е. именно деятельность, позволяющая реализовать всю полноту жизненных свойств и именно поэтому “превосходящая всякое искусство”. Притча о поваре-даосе — классическая иллюстрация сугубо практической, чуж­дой какого бы то ни было отвлеченного знания даосской мудрости. Впро­чем, “практика Дао”, признает Чжуан-цзы, делает человека необычным, не похожим на большинство людей, живущих ограниченными понятиями света. Само же словосочетание “вскармливание жизни” стало тради­ционным обозначением даосских методов совершенствования.

[23] Здесь упоминаются популярные в древнем Китае музыкальные мелодии.

[24] Отсечение ступни было в Китае традиционным видом наказания. Образ “Полководца правой руки” вкупе с рассказом о поваре Дине застав­ляет вспомнить хромоногих мастеровых в других мифологиях мира (ср. образ Гефеста в античных мифах). Возможно, перед нами вариация одной общей темы человеческой культуры: “очеловечивание человека”, его выделение из природного мира неизменно сопровождается его увечьем.

 

 

[25] Глава IV. Среди людей.

Воображаемые диалоги, собранные в этой главе, посвящены про­блеме отношения даосского мудреца к миру. В диалогах, где главным действующим лицом выступает Конфуций, дается ответ на вопрос вопро­сов “странствующих ученых”: как совместить государственную службу с духовной свободой и даосским идеалом “вскармливания жизни”? Другая серия рассказов, разъясняет достоинства “бесполезности” мудреца для мира. Разумеется, эта “бесполезность” вовсе не означает отсутствия способностей или нарочитый уход от мира. Она — неизбежное следствие “внутреннего постижения”, безупречной цельности духа, прикровенно отличающих мудрого.

[26] Данная фраза — одно из немногих в книге Чжуан-цзы мест, где уточняется значение очень емкого термина ци, изначально связанного с образом “испарений” и переводимого в западной литературе словами “эфир”, “пневма”, “жизненная энергия”, “энергетическая конфигура­ция” и т. п., в данном случае — “духовные токи”. Чжуан-цзы говорит также о “едином ци Неба и Земли” и определяет жизнь как “скопле­ние ци”. В даосской литературе ци трактуется как единая духовно-мате­риальная субстанция мира, в пределе своего бытия совпадающая с Вели­кой Пустотой. Вместе с тем она есть реальность, обладающая качествен­ным своеобразием и потому воплощающая неисчерпаемое разнообразие Хаоса. Наконец, ци относится к внутреннему измерению реальности: “слушать посредством ци” — значит “внимать внутреннему в себе”.

[27] Это высказывание лишний раз напоминает о том, что вопреки распространенному мнению Чжуан-цзы считал возможным находиться на службе, если служба оказалась “неизбежной”, а мудрец, связанный с правителем узами долга, не теряет своей внутренней свободы.

[28] Феникс в древности слыл в Китае благим знамением, предве­щавшим появление великого мудреца. Песня чуского безумца, однако, проникнута саркастической иронией.

 

 

[29] Глава V. Знак полноты свойств.

“Полнота жизненных свойств” — одно из определений реальности у Чжуан-цзы и вместе с тем главнейшая характеристика “просветлен­ного сердца” в даосской традиции. Что же касается “знака” (фу), то речь в данном случае — о печатях, которыми в Китае наделялись государственные чиновники. Такие печати обычно состояли из двух половинок в являлись для служилых людей своеобразными опознавательными знаками. Таким образом, Чжуан-цзы говорит о предмете, весьма сходном с понятием символа в его изначальном греческом смысле — как тайном опознавательном знаке. Что же, согласно Чжуан-цзы, является верным признаком “полноты жизненных свойств” в человеке? Прежде всего ненаигранно покойное отношение ко всяким жизненным невзгодам или кажущимся “несправедливостям” — например, к собственному уродству или увечью. Похвала мудрым уродам или калекам — популярная тема “внутренних глав” книги Чжуан-цзы.

[30] Отсечение ступни было в древнем Китае распространенным видом наказания.

[31] По преданию, Конфуций в молодые годы встречался с патриархом даосской традиции и расспрашивал его о смысле древних ритуалов.

[32] Волшебная Кладовая — метафорическое обозначение человече­ского сердца, которое для Чжуан-цзы воистину есть сосуд, “вместилище духа” (пояснение Го Сяна) и в особенности — хранилище неисчерпае­мых превращений мира. Данное понятие сопоставимо с выражением “Небесная Кладовая” из второй главы книги.

[33] Имеется в виду клей, с помощью которого древние китайцы склеи­вали свои долговые обязательства.

[34] Знак “цин”, переводимый здесь словами “человеческие наклон­ности”, в позднейших текстах обычно означает просто “чувства”. Следует, однако, иметь в виду, что в китайской традиции чувства не противопоставлялись разуму и “жить чувствами” в китайском понима­нии означало также и “жить разумно”.

 

 

[35] Глава VI. Высший учитель.

В текстах этой главы, пожалуй, с наибольшей полнотой трактуются характеристики бытия Дао, именуемого здесь “высшим учителем”. Тер­мин учитель в данном случае имеет также значение “родовой предок”” ибо Дао есть то, благодаря чему всякая вещь есть то, что она есть, и оно предшествует всякому существованию. Впрочем, понятия учителя и предка являются для Чжуан-цзы, как вообще свойственно его филосо­фии, только метафорами: Дао есть великий учитель именно потому, что оно не хочет продлевать свое бытие в последователях; оно есть великий предок потому, что ничего не порождает. Но это не мешает Чжуан-цзы обращаться к бесстрастному, безмятежному, оберегающему лишь глубину нежелания учителю-предку в словах, исполненных неподдельного пафоса.

[36] В тексте говорится буквально о “Небесной пружине” (тянь цзи). Так в даосской литературе обозначается внутренний импульс самораз­вития жизни, символически завершенное бытие, сила “таковости” вещей, соотносившаяся с “Небесным”, т. е. предвосхищающим все формы, измерением бытия. Некоторые современные исследователи уподобляют даосский термин “Небесная пружина”, или “сокровенная пружина” (сюань цзи), понятию энтелехии у Аристотеля.

[37] В оригинале значится: “Для них Небо — это отец”. Исправлено в соответствии с предложением китайского комментатора Тао Хуя-пина.

[38] В оригинале сказано наоборот: “Можно передать, но нельзя вос­принять”. Исправлено по предложению китайского ученого Вэнь Идо. В памятнике древнекитайской поэзии “Чуские строфы”, близком даос­ской традиции, встречается принятая здесь версия этой фразы.

[39] Это выражение Чжуан-цзы стало классическим в даосской тради­ции обозначением высшей стадии прозрения Дао. Опыт неизбывного одиночества сопряжен, очевидно, с познанием абсолютности, безусловно­сти своего бытия.

 

 

[40] Глава VII. Достойные быть владыкой мира.

В этой последней главе Внутреннего раздела книги собраны сюжеты, которые, по мысли ее составителя, разъясняют природу идеального прав­ления. Ибо мудрость в даосизме — как и в других китайских учениях — неотделима от власти, хотя бы “сокровенной”. Однако об управлении как таковом говорится лишь в первых четырех диалогах, причем некото­рые из них читаются как вариации ряда диалогов, вошедших в пред­шествующие главы. В остальных же сюжетах освещаются различные качества даосского мудреца. По-видимому, среди глав Внутреннего раз­дела данная глава в наибольшей мере обязана своим внешним видом усилиям позднейших переписчиков и редакторов.

[41] Предполагается, что участники этого разговора живут во времена царствования Шуня, одного из идеальных царей в конфуцианской тра­диции, но отдают предпочтение еще более древним временам правления царя Тая, когда еще не существовало различия между “небесным” и “человеческим” и тем более между различными понятиями, данными в языке.

[42] В данном диалоге отчетливо прослеживаются две ступени даосского совершенствования: первая — вольное скитание в небесном про­сторе, делающее человека “другом творца вещей”; вторая — вхождение в “Небесное Единство” за пределами жизни и смерти и всего “человеческого”. Таков даосский путь совершенствования как “прекращения пре­кращения”, и путь этот соединяет незыблемую волю с полнейшей Heпроизвольностью.

[43] Притча о колдуне Ли Сяне и даосском учителе Ху-цзы помогает отличить Силу даосского мудреца — Силу “Единого превращения” мира — от искусства мага, оперирующего отдельными предметами. Как и в первой главе книги, Ле-цзы в этом рассказе поначалу предстает как не слишком дальновидный поклонник магии.

 

 

[44] Глава VIII. Перепонки между пальцами.

Восьмой главой книги Чжуан-цзы “Перепонки между пальцами” открывается ее так называемый Внешний раздел. В отличие от текстов Внутреннего раздела эта глава написана в монологической форме, и ее основная тема — критика цивилизации. Сложилась она сравнитель­но поздно: вероятно, спустя несколько десятилетий после смерти Чжуан-цзы. Но в ней выражены — хотя часто с несвойственными Чжуан-цзы резкостью и педантичностью — многие мотивы, завещанные древним философом. Основной пафос главы состоит в защите естественной само­достаточности каждого живого существа.

[45] Три Династии — три древнейшие династии в Китае — Ся, Инь и Чжоу, — с которыми древние китайцы связывали образ “золотого века” древности.

[46] Данная фраза буквально воспроизводит суждение, содержащееся в шестой главе книги Чжуан-цзы.

 

 

[47] Глава IX. Конские копыта.

Глава “Конские копыта” стилистически близка предыдущей главе и развивает содержащуюся в ней апологию природной данности жиз­ни и критику цивилизации. Но примечательно, что, мечтая о дружном соседстве людей и зверей, автор главы считает “неизменной природой” людей и залогом их единения производительный труд. Для него “небесное” и “человеческое” не только не противостоят друг другу, но даже друг от друга неотделимы.

[48] Здесь упомянуты некоторые традиционные черты даосской утопии, кочующие из одного даосского памятника в другой. Ср., например, описание блаженной древности в книге “Дао-де цзин” (гл. LXXX).

 

 

[49] Глава X. Взламывают сундуки.

Данная глава, которая завершает цикл “примитивистских” (определение А. Грэхэма) глав, содержит, пожалуй, самые резкие в древнекитайской литературе нападки на идеологию деспотического государства в Китае. Здесь же мы находим и классические в своем роде образцы сатиры на государственную мораль. Некоторые признаки указывают на то, что глава эта принадлежит к числу наиболее поздних в книге: она была создана, по-видимому, на рубеже III — II вв. до н. э. В переводе главы сделаны незначительные сокращения.

[50] Здесь имеется в виду эпизод из политической истории эпохи “Борющихся царств” (V — III вв. до н. э.). Правитель Лу преподнес в дар правителю царства Чу скисшее вино, и чуский царь в отместку решил пойти войной на Лу. Воспользовавшись моментом, правитель царства Вэй осадил город Ханьдань во владениях соседнего царства Чжао.

[51] Цитируются слова из XXXVI главы “Дао дэ цзин”.

[52] Цитата из “Дао дэ цзин”, глава XLV.

[53] Имеются в виду, конечно же, рассуждения софистов.

 

 

[54] Глава XI. Дать волю миру.

В какой-то мере данная глава, особенно в первой своей части, про­должает намеченную в седьмой главе тему “управления посредством недеяния”. Последняя, надо сказать, свойственна всей китайской тради­ции, настаивающей на полной преемственности законов общества, госу­дарства и природы. Однако писаниям Чжуан-цзы и даосской литературе в целом присуще парадоксалистски-заостренная апология благотворно­сти “неупорядоченного порядка”, “всепобеждающей уступчивости” и “все свершающего недеяния”. В этой главе предлагаются вариации основополагающего для учения Чжуан-цзы мотива “взаимного забытья того и этого”, в котором достигается “сокровенное единство” людей.

[55] Несколько измененное изречение из XIII главы “Дао дэ цзина”.

[56] Имеются в виду основатели Трех династий древности.

[57] Сто фамилий. — распространенное в древнем Китае собиратель­ное наименование китайского народа.

[58] Измененная фраза из главы IX “Дао дэ цзина”, где мы читаем: “Покончите с мудростью, отбросьте знания, и выгода людей вырастет стократно”.

[59] В оригинале употреблено слово “цзин” — “семенная энергия”.

[60] Аналогичная фраза встречается в главе XXI “Дао дэ цзина”.

[61] Слово “небо” в древнем Китае служило также уважительным обра­щением к человеку.

[62] Фуяо — в древнекитайских мифах — гигантское дерево, растущее на восточном краю Земли; в его ветвях по ночам отдыхает Солнце.

[63] “Дао дэ цзин”, глава XVI.

[64] Девять областей — весь обитаемый мир.

 

 

[65] Глава XII. Небо и Земля.

Глава состоит из довольно разнородных диалогов и монологических фрагментов и не обладает сколько-нибудь отчетливым тематическим и стилистическим единством. А. Грэхэм отнес ее к разряду “синкретиче­ских”. Авторам большинства фрагментов свойственно стремление дать определения основным понятиям даосской философии и выстроить из них всеобъемлющую систему, связывающую воедино традиционную космологию и политическую теорию. Можно почти не сомневаться в срав­нительно позднем происхождении этой главы. Текст ее публикуется с небольшими сокращениями.

[66] Наряду с “человечностью” (жэнь) понятие “долга” (и) составляет основу основ официальной — главным образом конфуцианской по своим истокам — морали в древнем Китае. В предыдущих главах, развиваю­щих тему протеста против цивилизации, “человечность” и “долг” неиз­менно подвергались резкой критике и осуждению. В “синкретических” главах, напротив, признается их положительная роль в обществе.

[67] С первых же страниц книги Чжуан-цзы, с рассказа о гигантской птице Пэн (прототипом которой послужило, видимо, древнее божество ветра), мотив птичьего полета, родства мудреца и птицы занимает при­метное место в писаниях древнего даоса и его последователей. Истори­чески мотив этот связан с широко распространенным в древнем Китае представлением о том, что души умерших предков, являются живым в облике птиц.

[68] В данном случае “искусство Хаоса” обозначает, по-видимому, выращивание жизненной цельности, противостоящее опредмечиванию мира. Позиция Конфуция изложена не без двусмысленности: с одной стороны, Конфуций отмечает ограниченность “искусства Хаоса”, а с дру­гой — считает его недоступным для себя и всех “людей света”.

[69] Имеются в виду ритуальные гимны, сочиненные, по преданию, мудрыми царями древности.

[70] “Ломаем тополь”, “Пышные цветы” — названия древних народ­ных песен.

 

 

[71] Глава XIII. Небесный Путь.

Еще одна, по терминологии А. Грэхэма, “синкретическая” глава, продолжающая темы предыдущих глав и, как подметили еще средне­вековые китайские комментаторы, во многом не согласующаяся со взгля­дами Чжуан-цзы, представленными в текстах Внутреннего раздела. В переводе опущены фрагменты, наиболее чуждые оригинальным идеям Чжуан-цзы.

[72] Данная фраза — неплохой образчик “безумных речей” даосов. Но нужно иметь в виду, что в бесконечности мирового круговорота “присутствие” и “отсутствие”, “пустое” и “наполненное” взаимозаме­няемы и в конце концов, неотделимы друг от друга.

[73] Напомним, что “следование Пути” есть, прежде всего, безупречно выверенное движение, правильная ориентация в пространстве и во вре­мени.

[74] В древнем Китае правитель восседал на троне лицом к югу и соот­ветственно его служилые люди обращались к нему, стоя лицом к се­веру.

[75] Цитируется фрагмент шестой главы.

[76] Представление, о том, что правитель должен управлять посред­ством недеяния, предоставляя подданным выполнять свой долг, разделя­лось всеми традиционными политическими учениями Китая и являлось одной из основ традиционной, синкретической по своему происхожде­нию государственной идеологии в Китайской империи.

[77] Здесь имеются в виду древние ритуальные пляски, исполнявшиеся танцорами, которые были украшены птичьими перьями и бычьими хво­стами.

[78] Цитируются слова из главы LVI книги “Дао дэ цзин”.

 

 

[79] Глава XIV. Круговорот небес.

Глава открывается необычным пассажем, содержащим вопросы о первопричине всех явлений. По некоторым сведениям, в древности этот фрагмент входил во Внутренний раздел книги. А. Грэхэм считает его продолжением диалога о “флейте Неба”, которым открывается вторая глава. Сходные фрагменты встречаются в одном из древнейших поэтиче­ских памятников Китая — “Чуские строфы”, близком даосской тради­ции. Исторически подобные вопрошания были тесно связаны с архаиче­скими мифами и религиозными обрядами, но у Чжуан-цзы они приоб­рели существенно иное значение “именования безымянного”, некоего сознательного мифотворчества. Остальные сюжеты главы представляют собой большей частью диалоги Конфуция и Лао-цзы, в которых подчер­кивается превосходство даосского постижения “таковости” вещей над светской моралью конфуцианства.

[80] Ср. с даосским понятием Небесной пружины или Сокровенной пружины мира.

[81] Некоторые комментаторы без видимых оснований отождествляют этого “колдуна Сяня” с колдуном Ли Сянем из седьмой главы Внутрен­него раздела. Скорее всего перед нами некий легендарный, освященный традицией образ. Так, в “Чуских строфах” тоже упоминается “колдун Сянь”, приближенный одного из царей династии Инь.

[82] Шесть полюсов: четыре стороны света, зенит и надир. Пять постоянств: пять так называемых мировых стихий или, точнее, фаз мирового круговорота: дерево, огонь, земля, металл, вода.

[83] По преданию, во времена Фуси из реки Ло вышла волшебная чере­паха, на панцире которой был изображен магический квадрат из девяти полей. Схема “письмен из реки Ло” считалась в древнем Китае графиче­ским изображением строения Вселенной.

[84] Сяньчи — название мелодии, сочиненной, по преданию, Желтым Владыкой.

[85] Данный сюжет несколько проясняет смысл загадочного понятия “кары Небес”, которая, как неоднократно заявляет Чжуан-цзы, постигла Конфуция. По-видимому, “кара Небес” — это отягощенность сознания внешними вещами, духовная несвобода человека, не испытавшего прозрения.

 

 

[86] Глава XV. Тщеславные помыслы.

Тексты данной главы разделяются как бы на две части: в первой содержится критика разного рода ограниченных, односторонних под­ходов к “жизни в Дао”, во второй излагается собственно даосский идеал мудрой жизни.

[87] Одно из самых ранних в китайской литературе упоминаний о гим­настических упражнениях, служащих духовному совершенствованию; стили “медведя” и “птицы” традиционно относились к числу наиболее популярных в даосской практике.

[88] Гань — другое название южно-китайского царства У. Мечи из южных областей У и Юэ особенно славились в древнем Китае.

 

 

[89] Глава XVI. Любители поправлять природу.

Шестнадцатая глава продолжает линию критики фальши и искус­ственности цивилизации и апологии “естественного состояния” чело­вечества. Проповедуемый в ней жизненный идеал, однако, вовсе не отри­цает достижений цивилизации, а предполагает, скорее, мудрую уравновешенность чувственной и духовной жизни. Глава переведена без сокра­щений.

[90] Еще одно напоминание о том, что для даосов нормы культуры оправдываются внутренней “полнотой свойств” вещей, которая сама по себе не вмещается, в какие бы то ни было образы и понятия. Для них культура неустранима, но не должна довлеть над жизнью духа.

[91] Подлинная жизнь мудрого — это самоскрывающееся “возвраще­ние к Единому”. А подлинное призвание форм культуры, согласно Чжу­ан-цзы, состоит в том, чтобы через себя явить Незримое.

 

 

[92] Глава XVII. Осенний разлив.

Среди всех глав Внешнего раздела глава “Осенний разлив” кажется наиболее цельной и близкой текстам Внутреннего раздела. Так, про­странный диалог духа реки и духа океана развивает и уточняет многие положения, высказанные в первых двух главах книги. В помещенных следом диалогах угадывается неповторимый гений самого Чжуан-цзы — блестящего полемиста и иронического фантазера.

[93] В тексте буквально: “с человеком одного угла”, т. е. человеком, признающим только один способ познания истины.

[94] Пять Царей и Три Правителя — вошедшее в традицию общее название мудрых правителей древности.

[95] Данное суждение принадлежало Хуэй Ши.

[96] Скакун Хуалю — легендарный конь, прославившийся своей рез­востью.

[97] В этом кульминационном пункте диалога Хэбо и Духа Океана полезно уточнить основные выводы их беседы. Вначале Чжуан-цзы обосновывает тезис о нереальности всех различий, направленный про­тив софиста Гуньсунь Луна — главного объекта критики Чжуан-цзы среди “любителей рассуждать”. Различия между вещами, доказывает даосский философ, невозможно установить ни на основе данных чув­ственного восприятия, ни путем отвлеченных размышлений. Но затем Чжуан-цзы подвергает критике и сформулированное Хуэй Ши понятие нераздельного единства: такое единство не может быть логически обо­сновано. В итоге Чжуан-цзы воздерживается от окончательного сужде­ния о сущности вещей, принимая идею само-противоречивой реальности (реальности как превращения) и многосмысленности естественной речи. Своими “нелепыми суждениями”, разговорами “вокруг да около” он внушает опыт внутренней уверенности в присутствии правды, предстаю­щей вездесущей иллюзией, вселенским сном. Практический вывод из рас­суждений Чжуан-цзы состоит в призвании относительности всех ценно­стей. Но что в таком случае ценного в самом Пути? Чжуан-цзы вынужден обращаться к внутреннему постижению: мудрый живет и говорит “как все”, но, пребывая в этом нескончаемом сне людского мнения, он “осознает порядок природы” и способен безошибочно определять значение всякого события, блюсти “равновесие вещей”. Поэтому он “не тер­пит никакого урона”. Перед нами, конечно, не столько умозрительный вывод, сколько призыв “найти себя” в повседневной жизни. Последнее слово Чжуан-цзы вновь облекается в оболочку метафоры: “Небесная правда” уподобляется биологической данности жизни, каковая символи­зирует реальность, предваряющую всякое знание и опыт.

[98] Одноногий Куй — мифическое животное, похожее на быка, но с одной ногой.

[99] Этот диалог Чжуан-цзы с его извечным другом-оппонентом Хуэй Ши дает повод уточнить позицию даосского философа. Утверждая, что знать “чужую радость” невозможно и что, следовательно, можно знать лишь “свою радость”, Хуэй Ши смешивает логическое и фактическое. Его утверждение сообщает лишь о способе употребления слов. Чжуан-цзы принимает правила игры, предложенные его собеседником, но делает прямо противоположный вывод: всякое непроизвольное выска­зывание и в самом деле есть непосредственное свидетельствование о реальности. Диалог Чжуан-цзы и Хуэй Ши подчеркивает контраст между честолюбивым интеллектуалом, находящим удовольствие в разо­блачении людских “предрассудков”, и скромным мудрецом, живущим “всеобщей радостью”, даже если это радость бабочки или рыбки. Мы видим в этом диалоге еще и контраст между искусственной заинтересованностью сугубо умозрительными проблемами и открытостью миру, в котором реализуется жизнь каждого существа.

[100] Однажды Конфуция спутали с беглым диктатором царства Лу Ян Ху, который обладал внешним сходством со знаменитым мудрецом. Эта ошибка едва не стоила Конфуцию жизни.

 

 

[101] Глава XVIII. Высшее счастье.

Данная глава посвящена широко обсуждавшейся в эпоху Чжуан-цзы проблеме человеческого счастья. По Чжуан-цзы, истинное счастье — познание “постоянства Великого Пути”, в котором нет ни жизни, ни смерти. Суждения о радости, обретаемой в смерти или благодаря смер­ти, — не более чем обычная в писаниях Чжуан-цзы метафора, призван­ная побудить читателя преодолеть ограниченность собственных пред­ставлений.

[102] Здесь и далее цитируются изречения из книги “Дао дэ цзин” (гл. XXXIX, XXI).

[103] Имеется в виду божество Сымин, которое, по верованиям древних китайцев, ведало судьбами людей.

 

 

[104] Глава XIX. Постигший жизнь.

Тема данной главы — пути и плоды даосского самовысвобождения сознания. Особенный интерес представляют собранные в ней рассказы о даосских подвижниках, добившихся необыкновенных результатов в раз­личных искусствах. Даосское совершенствование есть целиком и пол­ностью жизненная практика, в оно приносит подвижнику почти сверхъестественные способности, превосходящие собственно техническое ма­стерство. Вот эти способности, не требовавшие особых усилий и при­обретавшиеся прежде всего силой воли, внутренней работой духа, име­новались в даосской традиции словом гунфу, получившим ныне извест­ность и за пределами Китая. Перевод главы публикуется с сокраще­ниями.

[105] Это выражение, пожалуй, наиболее точно определяет существо духовной традиции в даосизме. Ему родственно также понятие вечно-преемствениости духа (и шэнь)

[106] Здесь, как и во многих других случаях, подчеркивается различие между мастерством техническим и мастерством “духовным”, которым владеет тот, кто обрел в себе “полноту свойств”.

 

 

[107] Глава XX. Дерево на горе.

В первом сюжете главы предлагается существенное уточнение даос­ского мотива “пользы бесполезности”: смысл мудрой жизни не в том, чтобы быть “бесполезным”, а в том, чтобы ускользать от всяких опре­делений, живя “вольным скитанием” духа. Остальные фрагменты, вошед­шие в эту главу, посвящены главным образом все той же теме духовной освобожденности.

 

 

[108] Глава XXI. Тянь Цзыфан.

Диалоги и фрагменты, составляющие данную главу, не объединены какою-либо четко обозначенной темой. Однако же ведущим их мотивом является, пожалуй, преломление “практики Дао” в различных формах человеческой деятельности.

[109] Выражение “сидеть голым, раскинув ноги” стало в Китае тради­ционным обозначением творческого экстаза художника.

 

 

[110] Глава XXII. Как Знание гуляло на Севере.

Диалоги этой главы выражают тенденцию к преодолению рацио­нального знания и в известной мере дополняют рассуждения, представ­ленные, например, во второй и семнадцатой главах. Так, персонаж од­ного из этих диалогов признается, что он не знает Пути, ибо он знает, что все — едино. В другом случае прославляется учитель, который умер, не успев ничему научить своих учеников. А философ-рационалист, желающий составить предметное знание о Пути, высмеивается с непод­дельным остроумием, достойным гения Чжуан-цзы.

[111] В традиционной китайской космологии Северу соответствовал черный цвет и мрак, а Югу — белый цвет и свет.

[112] Это — весьма частое у Чжуан-цзы обозначение реальности, под­черкивающее природу Пути как неисчерпаемой конкретности (ср. на­званный во второй главе жизненный идеал даоса как “следование этому”).

[113] В оригинале употреблен знак “у”, чаще всего переводимый на западные языки словом “небытие” или даже “ничто”.

 

[114] РАЗДЕЛ "РАЗНОЕ".

Как было отмечено во вступительной статье, тексты данного раздела считаются относительно поздними и по большей части не аутентичными. Правда, среди них встречаются фрагменты, которые кажутся обрыв­ками суждений из “Внутренних глав” или рефлексиями на некоторые оригинальные постулаты Чжуан-цзы. Однако подавляющее большинство сюжетов представляют собой изложения или переложения, нередко весьма вольные, “по мотивам” или “в духе” Чжуан-цзы. Трудно ска­зать, насколько они являются порождением непосредственных учеников знаменитого философа, а насколько — данью некоторым популярным в конце эпохи Борющихся Царств идеям и настроениям. Во всяком слу­чае ряд глав (в особенности главы 28—31) несут на себе отпечаток силь­ного влияния гедониста Ян Чжу, часть текстов вообще не может быть квалифицирована как памятник определенной философской школы. И все-таки материалы этого раздела являются, без сомнения, ценной частью философского и литературного наследия древнего Китая.

 

 

[115] Глава XXIII. Гэнсан Чу.

Здесь содержится парафраз изречения Лао-цзы. См. “Дао дэ цзин”, гл. LV.

[116] Духовная Башня — одно из метафорических названий реальности как Великого Кома всего сущего (ср. с образом “Волшебной Кладо­вой”).

[117] Обряд “ла” — самая торжественная часть новогодних празднеств в эпоху Чжуан-цзы.

 

 

[118] Глава XXIV. Сюй Угуй.

По свидетельствам некоторых комментаторов, речь идет о своде сочинений по воинскому искусству и книгах учета населения. Оба памят­ника были утеряны еще в древности.

[119] Ян и Бин — философы Ян Чжу и Гунсунь Лун.

[120] Лу Цзюй — ученый в древнем Китае, сведений о котором не сохра­нилось.

[121] Шэ — древний струнный инструмент (“гусли”) в Китае.

[122] Вэнь Чжун — сановник царства Юэ, который помог юэскому царю спастись от поражения в 493 г. до н. э., а спустя двадцать лет вернуть себе прежние владения. Но юэский царь задумал казнить Вэнь Чжуна, и тому пришлось спасаться бегством.

[123] По преданию, чуский аристократ Шинань Иляо сумел прекратить соперничество между двумя могущественными кланами своего царства, оспаривавшими престол. Другой чуский царедворец, Суньшу Ао, по пре­данию, сумел без помощи оружия погасить мятеж в своем царстве.

 

 

[124] Глава XXV. Цзэян.

Намек на популярные во времена Чжуан-цзы софизмы: “собака может быть бараном” и “белая лошадь — не лошадь”.

[125] Цзи Чжанъ и Цзе-цзы — малоизвестные философы, примыкавшие, по всей видимости, к течению софистов.

 

 

[126] Глава XXVIII. Уступление Поднебесной.

Здесь приводятся собственные слова Конфуция, записанные в кни­ге его изречений “Лунь юй” (“Беседы и суждения”).

 

 

[127] Глава XXXII. Ле Юйкоу.

Текст данного фрагмента в значительной мере испорчен, оконча­ние же его вовсе утрачено.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

 

{5}Непосредственным побуждением к изданию этого очерка является потребность дать в руки моих слушателей пособие к лекциям по философии права, которые я читаю по обязанности своей службы. Этот учебник представляет собою более пространное, и в особенности, более систематическое развитие тех же самых основных понятий, которые уже содержатся в «Энциклопедии философских наук», изданной мною (Гейдельберг, 1817) в качестве пособия ко всем вообще моим лекциям.

Но то обстоятельство, что этот очерк появится в печати и таким образом будет читаться также и широкой публикой, побуждает меня кое-где подробно развить примечания, имеющие ближайшим образом своей целью кратко отметить родственные или противоположные воззрения, наметить дальнейшие выводы и т.п. Эти краткие разъяснения должны найти свое надлежащее место в лекциях, но, имея в виду новый состав читателей, я счел нужным развить эти указания уже здесь, чтобы в том или другом случае делать более ясным абстрактное содержание текста и уделять больше внимания широко распространенным в настоящее время представлениям. Таким образом, получилось много примечаний, более пространных, чем этого требуют цель и стиль компендия. Однако компендий в настоящем смысле имеет своим предметом круг знаний, рассматриваемый как нечто уже завершенное, и особенность такого компендия состоит в том, что он, за исключением разве кое-где даваемых добавлений, представляет собою главным образом собрание и систематизацию существенных моментов того содержания, которое известно и общепризнано, а форма такого компендия точно так же следует давно уже установленным правилам и манере изложения. От философского очерка читатели не ожидают этого покроя, хотя бы уже потому что, по их представлениям, даваемое философией есть нечто, чему суждено жить лишь в продолжение одной ночи, подобно ткани Пенелопы, которую она должна была ежедневно начинать снова.

Этот очерк во всяком случае отличается от обычного типа компендия прежде всего своим методом, который в нем играет руководящую {6}роль. А существенное отличие философского способа перехода от одного вопроса к другому и научного доказательства, этого вообще спекулятивного способа познания, от других способов познания является предпосылкой, из которой мы здесь исходим. Лишь уразумение необходимости такого различия дает возможность вырвать философию из того состояния позорного упадка, в которое она в наше время погрузилась. Некоторые философы поняли, правда, или, пожалуй, больше почувствовали, чем поняли, что для спекулятивной науки недостаточно форм и правил прежней логики – дефиниций, делений и умозаключений, представляющих собою правила рассудочного познания; они тогда отбросили эти правила, в которых видели лишь путы, чтобы по произволу говорить от сердца, от фантазии, от случайного созерцания. А так как и в этих высказываниях все же должны получить место размышление и соотношения мыслей, то они бессознательно продолжают следовать презираемому ими методу наиобыкновеннейшего умозаключения и рассуждения. – Природу спекулятивного знания я подробно выяснил в моей «Науке логики»; в данном очерке я поэтому лишь кое-где вставляю поясняющее замечание о процессе и методе. Нужно однако сказать что, ввиду конкретного и столь многообразного в себе (in sich) характера излагаемого предмета, мы не старались повсюду, в каждой подробности, показывать и подчеркивать логические переходы. Отчасти мы это могли признать излишним, так как предполагаем у читателя знакомство с научным методом; отчасти же читателю и без того бросится в глаза, что как все произведение в целом, так и разработка его частей имеют своим основанием дух логики. И я хотел бы также, чтобы это произведение рассматривалось и обсуждалось преимущественно с этой стороны. Ибо целью наших стремлений в этом сочинении является наука, а в науке содержание связано с формой.

Часто приходится, правда, слышать от тех, которые видимо серьезнейшим образом относятся к науке, что форма есть нечто внешнее и для предмета изучения безразличное, что важен лишь последний. Можно далее признать, что задачей писателя, и в особенности автора философских произведений, является открытие истин, высказывание истин, распространение истин и правильных понятий. Если обратим внимание на то, как эта задача обыкновенно на самом деле выполняется, то мы убедимся, что, с одной стороны, все снова и снова заводится старая волынка и предлагается всем ее слушать[1], – занятие, за ко{7}торым можно, пожалуй, признать некоторую заслугу в деле воспитания и пробуждения душ, хотя мы можем в то же время рассматривать его скорее как совершенно излишние хлопоты – «ибо у них есть Моисей и пророки; пусть слушают их». В особенности приходится часто удивляться тону и претензиям, которые при этом обнаруживают, как будто миру недоставало только этих ревностных распространителей истин, как будто старая волынка приносит с собою новые и неслыханные истины, которые мы обязаны приветствовать как раз именно «в наше время». А с другой стороны, мы видим, что то, чтò одними выдается за истину, вытесняется и отбрасывается в сторону такого же рода истинами, которые проповедуются другими. И если среди этих толкающих и давящих друг друга истин есть кое-что не новое и не старое, а пребывающее, то каким другим способом мы выделим это пребывающее из бесформенно растекающихся размышлений, каким образом отличим и подтвердим его, если не посредством науки.

Да и помимо того истина о праве, нравственности, государстве столь же стара, сколь и открыто дана в публичных законах, публичной морали и религии, и она всем известна. В чем же еще нуждается эта истина, поскольку мыслящий дух не удовлетворяется обладанием ею таким наиболее доступным для него образом, как не в том, чтобы ее также поняли и чтобы в содержании уже самом по себе разумном была отыскана разумна я форма, дабы это содержание оказалось оправданным перед свободным мышлением, которое не может останавливаться на данном, – все равно, будет ли оно дано внешним положительным авторитетом государства, общим согласием людей, или авторитетом внутреннего чувства и сердца и непосредственно одобряющим свидетельством духа, – а берет исходным пунктом себя и именно поэтому требует, чтобы оно знало себя находящимся в интимнейшем единении с истиной?

Позиция непредубежденного человека проста: он с доверчивой убежденностью придерживается публично признанной истины и на этой прочной основе строит свой образ действия и прочное положение в жизни. Против этой простой позиции выдвигают сразу мнимое затруднение: каким-де образом среди бесконечно различных мнений можно отличить и выискать то мнение, которое является признанным и имеющим значимость? Смущение по этому поводу можно легко принять за подлинно серьезное отношение к делу. Однако на самом деле те, которые гордятся указанием на это затруднение, не видят из-за деревьев леса, и здесь имеется лишь то затруднение, которое они сами создают. Больше того: проявляемое ими смущение и выдвигаемое ими затруднение являются скорее доказательством того, что нужно этим людям {8}что-то другое, а не общепризнанное и значимое, не субстанция права и нравственности. Ибо если бы ими поистине руководила забота о ней а не суетное стремление к оригинальничанию, желание выделяться своими взглядами и образом жизни, то они придерживались бы того, что представляет собою субстанциальную правду, а именно, велений нравственности и государства, и устроили бы соответственно последним свою жизнь. – Дальнейшая, действительная трудность проистекает однако из того, что человек мыслит и в мышлении ищет своей свободы и основания нравственности. Но это право, как бы возвышенно, как бы божественно оно ни было, превращается однако в неправду, если признают, что мышление состоит лишь в отступлении от общепризнанного и значимого, в умении изобрести для себя нечто особенное, и если мышление находит себя свободным лишь постольку, поскольку имело место такое отступление.

Представление, будто свобода мышления и духа доказывается вообще лишь отступлением от публично признанного и даже враждебностью к нему, пустило в наше время наиболее прочные корни по отношению к государству, и благодаря этому странным образом кажется, что философия государства тоже имеет преимущественно своей задачей изобрести и дать как раз новую и особенную теорию. Видя это представление и сопровождающую его возню можно подумать, что еще не было на свете никакого государства и государственного устройства, и что до сих пор нет такового, а лишь теперь – и это «теперь» все еще продолжается – приходится строить все с самого начала, и нравственный мир только и ждал такого теперешнего придумывания, тщательного вникания и обоснования. Относительно природы мы согласны, что философия должна познавать ее как она есть, что камень мудрости лежит запрятанным где-то, но это «где-то» находится в самой-же природе, что она разумна внутри себя и знание имеет своей задачей исследовать и постигать не ее показывающиеся на поверхности образования и случайности, а ее вечную гармонию, и оно должно постигать эту гармонию как ее имманентный закон и сущность. Напротив, нравственный мир, государство, мир, представляющий собою разум, каким он себя осуществляет в элементе самосознания, не пользуется, по их мнению, счастьем быть тем разумом, который добился в этом элементе силы и господства, утверждается и пребывает в нем.

Нет: духовный универсум предоставлен случаю и произволу, он покинут богом, так что, согласно этому атеизму в области нравственного мира, истинное находится вне последнего, а так как все же в нем должен быть также и разум, то истинное вместе с тем есть только {9}проблема. Однако это дает право каждому мыслящему и даже обязывает его тоже пуститься в путь, но не для того, чтобы искать философский камень, ибо благодаря философствованию нашего времени мы избавлены от исканий, и никто не сомневается в том, что без всякого труда обладает этим камнем. Разумеется, что те, которые живут в этой действительности государства, и чьи знания и стремления находят в ней свое удовлетворение (а таких – много, и их число даже превышает число тех, которые сознают это, ибо в сущности таковы – все), по крайней мере те, которые сознательно находят удовлетворение в государстве, смеются над этими поисками и уверениями и относятся к ним как к забавной или серьезной, потешной или опасной, но во всяком случае пустой игре. Эта беспокойная возня рефлексии и суетности, так же как и прием, который она встречает, были бы чем-то изолированным, по-своему развивающимся лишь внутри самого себя, если бы благодаря этой возне не делалась предметом презрения и не дискредитировалась бы в глазах многих философия вообще. Худший вид презрения заключается в том, что, как мы уже сказали, каждый убежден, что он без всякой подготовки может разобраться в философии и высказать о ней свое мнение. Никакому другому искусству, никакой другой науке не высказывают эту последнюю степень презрения, не предполагают, что ими обладают уже с самого начала.

И в самом деле то, чтò новейшая философия с величайшей претенциозностью высказывала о государстве, несомненно давало право каждому, кому только была охота принять участие в обсуждении вопроса, питать уверенность в том, что он сам без всякой подготовки может дать не меньше, чем философы, и этим доставить себе доказательство обладания философией. Да и помимо того, так называющая себя «философия» определенно высказывала тот взгляд, что сама истина не может быть познана, а истинным о нравственных предметах, и главным образом о государстве, правительстве и государственном строе, является все то, что каждый извлекает из своего сердца, своей души и своего вдохновения. Чего только не преподносили, в особенности юношеству, по этим вопросам? И юношество все слушало. «Возлюбленному своему он открывается во сне» – этот стих применяют к науке, и таким образом, каждый спящий стал причислять себя к возлюбленным божиим. Разумеется, то, что он получал во сне понятий, и представляло собою такого сорта дешевый товар. – Вождь этой поверхностности, которая называет себя философствованием, господин Фрис[2], не постес{10}нялся в речи, произнесенной им на получившем печальную известность публичном торжестве, дать такое представление о государстве и государственном устройстве: «У народа, среди которого господствовал бы подлинный дух общности, во всякое общественное дело притекала бы жизнь снизу, из народа; всякой отдельной отрасли народного образования и служения народу посвящали бы себя живые общественные союзы, неразрывно объединенные священными узами дружбы» и т.п. – Вот главный смысл поверхностности: вместо того чтобы класть в основание науки развитие мысли и понятия, она основывает ее на непосредственном восприятии и случайном воображении; вместе с тем она растворяет многообразную внутреннюю расчлененность нравственности, – которая и есть государство, – архитектонику ее разумности, порождающую посредством определенного различения сфер публичной жизни и их правомерностей, посредством строгой соразмерности, в которой даны каждая колонна, каждая арка и каждый контрфорс, силу целого из гармонии его членов, – растворяет это завершенное здание в размазне «сердца, дружбы и вдохновения». Подобно тому, как мир вообще, согласно Эпикуру, так и нравственный мир, согласно этим представлениям, разумеется, не предоставлен, но должен быть предоставлен случайности субъективного мнения и произвола. Этим простым домашним средством, – сводящимся к тому, чтобы основывать на чувстве то, что представляет собою работу разума и его понимания и, нужно прибавить, работу, совершавшуюся в продолжение многих тысячелетий, – этим простым средством мы, разумеется, избавляемся от всего труда разумного усмотрения и познания, руководимого спекулятивным понятием. У Гете – это хороший авторитет – Мефистофель говорит об этом приблизительно (я уже цитировал его в другом месте) следующее:

 

Verachte nur Verstand und Wissenschaft,

Des Menschen allerhöchte Gaben,

So hast dem Teufel dich ergeben

Und musst zu Grunde gehn.

 

(«Отнесись только с презрением к разуму и науке, этим высочайшим дарам человека, – тогда ты предался дьяволу и должен погибнуть»).

Само собою понятно, что это воззрение принимает также образ благочестия; ибо чем только эта затея не пыталась оправдать себя? С помощью благочестия и библии – так ей казалось – она дала себе высшее право относиться с презрением к нравственному порядку и объективности законов. Ибо верно, что также и благочестие свертывает {11}истину, развернутую в мире в органическое царство, превращает ее в более простое эмоциональное созерцание. Однако, поскольку благочестие доброкачественно, оно отказывается от формы чувства, как только оно выходит за пределы внутреннего переживания и вступает в полосу яркого света дня, полосу раскрытия и откровения богатства идеи; оно тогда приносит с собою из своего внутреннего служения богу почитание в себе и для себя сущей истины, стоящей выше субъективной формы чувства, а также приносит с собою и почитание законов.

Можно при этом отметить особую форму нечистой совести, проявляющуюся в том виде красноречия, которым эта поверхностность важничает; ближайшим образом она сказывается в том, что там, где в этой поверхностности более всего отсутствует дух, она чаще всего говорит о духе; там, где она наиболее мертвенно-суха, она чаще всего употребляет слова: «жизнь», «ввести в жизнь»; там, где она проявляет величайшее, свойственное пустому высокомерию себялюбие, она чаще всего употребляет слова: «народ». Но особым, ей свойственным клеймом, которое она носит на своем лбу, является ненависть к закону. Что право и нравственность и подлинный мир права и нравственности постигает себя посредством мысли, сообщает себе форму разумности, а именно, всеобщность и определенность, – как раз в этом, в законе, то чувство, которое оставило за собою право на произвол, та совесть, которая перемещает правду в область субъективного убеждения, справедливо видит нечто, наиболее враждебное им. Форма правды как обязанности и закона ощущается этим чувством как мертвая, холодная буква, как оковы; ибо оно не познает в нем самого себя, не познает, следовательно, себя в нем свободным, потому что закон есть разум предмета, и этот разум не дозволяет чувству греться у камелька своей собственной, частной обособленности. Закон представляет собою поэтому, как мы заметили где-то в одном месте этого руководства[3], тот главный лозунг, по которому можно отличать ложных братьев и друзей так называемого народа.

Так как произвольное крючкотворство присвоило себе название «философии» и ему удалось внушить широкой публике мнение, будто такого рода упражнения есть в самом деле философия, то стало почти стыдно говорить философски о природе государства, и нельзя обижаться на порядочных людей, если они начинают выражать нетерпение, как только услышат разговоры о философской науке, о государ{12}стве. Еще менее приходится удивляться тому, что правительства, наконец, обратили внимание на подобного рода философствование, так как и помимо этого у нас философия не находится в положении частного искусства, как это было, например, у греков, а существует как официальное занятие, преимущественно или даже единственно как государственная служба. Если правительства выказали такое доверие к своим посвятившим себя этой специальности ученым, что всецело положились на них во всем том, что касается разработки и содержания философии, – хотя кое-где это было, пожалуй, не столько доверием, сколько равнодушием к самой науке, и ее кафедра была оставлена лишь по традиции (во Франции, по крайней мере, насколько мне известно, кафедры метафизики были действительно упразднены), – то им во многих случаях дурно отплатили за это доверие; относительно же тех случаев, в которых будут склонны усматривать не доверие, а равнодушие, мы должны сказать, что получившийся результат – исчезновение основательного познания – мы можем рассматривать как кару за это равнодушие. На первый взгляд может казаться, что поверхностность лучше всего уживается по крайней мере с внешним порядком и спокойствием, так как она не только не доходит до соприкосновения с субстанцией вещей, но даже не подозревает о ее существовании; против нее, следовательно, казалось бы, нельзя ничего иметь, по крайней мере в полицейском отношении, если отвлечься от того, что государство имеет еще и другие задачи, что оно имеет нужду в глубоком образовании и понимании и требует удовлетворения этой нужды от науки. Однако поверхностная философия приходит сама собою в отношении нравственности, права и долга вообще к тем принципам, которые и представляют собою поверхностность в этой сфере, а именно к принципам софистов, с которыми мы так хорошо знакомы из сочинений Платона, – к принципам, основывающим правое на субъективных целях и мнениях, на субъективном чувстве и частном убеждении, – а из этих принципов проистекает разрушение как внутренней нравственности и правдивой совести, права и любви в отношениях между частными лицами, так и общественного порядка и государственных законов. Значение, которое такие явления должны приобрести для государства, нельзя отвести ссылкой на звание, которое опиралось бы как раз на оказанное доверие и на авторитет должности, чтобы предъявить таким образом к государству требование не препятствовать тому, что разрушает субстанциальный источник поступков, всеобщие принципы, и даже тому, что прямо выступает против них, как-будто так и должно быть. Кому бог дает должность, тому он дает также и {13}ум, – так гласит старая шутливая пословица, но вряд ли будут серьезно отстаивать ее в наше время.

В том факте, что правительства, благодаря обстоятельствам вспомнили снова о важности характера философствования, нельзя не увидеть момента покровительства и поощрения, в котором со многих других сторон стало, по-видимому, нуждаться занятие философией. Ибо, когда мы видим, что в столь многочисленных сочинениях по положительным наукам и точно также в религиозно-назидательных произведениях и другой неопределенной литературе не только высказывается то презрение к философии, о котором мы говорили выше, – презрение, проявляющееся в том, что как раз те, которые тут же явно обнаруживают, что они совершенно отстали в культуре мышления и что философия для них нечто совершенно чуждое, не только трактуют ее как нечто такое, с чем они покончили, но и прямо выступают против философии и объявляют ее содержание – постигающее посредством понятий познание бога и физической и духовной природы, познание истины – нелепым и даже греховным притязанием; когда мы видим, как обвиняют, унижают и осуждают разум, еще раз разум, и в бесконечных повторениях все снова и снова разум; когда мы видим, что нам, по крайней мере, дают понять, как обременительны в значительной части якобы научных работ все же неотвратимые притязания понятия, – когда, говорю я, имеешь перед собою такие явления, то почти приходишь к мысли, что с этой стороны традиция не встретила бы уважения и ее не было бы достаточно для того, чтобы обеспечить изучению философии терпимость и официальное существование[4]. – Ходячие в наше время декламации и обвинения против философии представляют то странное зрелище, что, с одной стороны, они получают свое оправдание в той поверхностности, до которой унизилась эта наука, и, с другой стороны, сами коренятся в том элементе, против которого столь неблагодарно направлены. Ибо тем, что вышеуказанное, так называемое философствование объявило познание истины глупой затеей, оно, {14}подобно деспотизму римских императоров, уравняло патрициев и рабов, добродетель и порок, честь и бесчестье; знание и невежество, нивелировало все мысли и все предметы, – так что понятия истинного, законы нравственности оказываются не чем бòльшим, чем мнениями и субъективными убеждениями, и самые преступные принципы в качестве убеждений поставлены в один ряд с законами нравственности; и точно так же всякий предмет изучения, каким бы пустым и частным он ни был, и всякий вопрос, каким бы сухим он ни был, поставлены в одном ряду с тем, что является предметом интереса всех мыслящих людей и скрепами нравственного мира.


Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.042 сек.)