АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

HI. Лакан: структура детерминации

Читайте также:
  1. B) социально-стратификационная структура
  2. I. Структура интеллекта
  3. III. СТРУКТУРА И ОРГАНЫ УПРАВЛЕНИЯ ПРИХОДА
  4. IV Структура АИС. Функциональные и обеспечивающие подсистемы
  5. V. Лакан: лик Отсутствия
  6. VI. Рыночный механизм. Структура рынка. Типы конкурентных рынков
  7. VIII. Формирование и структура характера
  8. А. Лінійна організаційна структура
  9. Автоматизовані банки даних (АБД), їх особливості та структура.
  10. Автоматическое порождение письменного текста: определение, этапы, общая структура системы порождения
  11. Адміністративна структура БМР має три органи: загальні збори акціонерів, рада директорів і правління.

III. 1. Но что делает язык детерминирующей структурой? Бинарность, бинарная структура, та самая, которой столько занимались лингвисты от Соссюра до Якобсона, та самая, что лежит в основе алгебры Буля (и стало быть, работы ЭВМ) и теории игры.

--------------------------------------------

117 Ibidem, pag. 411. Но это вопрос Ницше. Ср. также Foucault, cit., pag. 330.

118 "Кто же этот другой, к кому я привязан сильнее, чем к самому себе, ибо в самой потаенной глубине самого себя, там, где происходит самоотождествление, я нахожу не себя, а его, меня подталкивающего". Ibidem, pag. 523-524.

119 "который даже к моей лжи вызывает как к гарантии собственной истинности". Ibidem, pag. 524, 525.

120 "это не то, что может быть объектом познания, но то несказываемое (Фрейд), что составляет мое существо и свидетельствует о том, что я лучше и больше выявляюсь в капризах, аберрациях, фобиях и пристрастиях, чем оставаясь в облике соблюдающего приличия человека". Ibidem, pag. 121.

121 Ibidem, pag. 526. Ср. также pag. 642. .

 

Цепь означающих формируется при помощи наличия и отсутст­вия признака: игра, в которой мальчик, еще ребенок, отмечает чередованием слогов исчезновение и появление (fort-da) предме­та, "ce jeu par où l'enfant s'exerce à faire disparaître de sa vue, pour l'y ramener, puis l'oblitérer à nouveau, un objet, au reste indefférent de sa nature, cependant qu'il module cette alternance de syllabes distinctives, — ce jeu dironsnous, manifeste en ses traits radicaux la détermination que l'animal humain reçoit de l'ordre symbolique. L'homme littéralement dévouse son temps à déployer l'alternative structurale où la présence et l'absence prennet l'une de l'autre leur appel"

Это упорядоченность, выстраивающаяся вокруг фундаментальной оппозиции "да" и "нет", последовательность шагов, "развертываю­щих реальность сугубо "au hasard" ("наугад")124. Если у Соссюра Лакан заимствует идею системы, в которой означающие обретают свои очертания в игре оппозиций и различий, то у статистической теории он перенимает идею комбинаторики, предсказывающей воз­можность того или иного расклада с помощью методов, которые позволяют улавливать случайное сетями закона. Сцепление означаю­щих как единственная реальность сближает психоанализ с любой другой точной наукой. Пример с тремя заключенными свидетельствует то, что к решению задачи приходят не с помощью психологических выкладок, но опираясь на непреложную комбинаторику представле­ний Другого. Так что если заключенных трое, то для правильного решения нужны два шага вперед и одна остановка, и если бы их было четверо, то понадобилось бы три шага и две остановки, если бы пятеро — четыре и три остановки. Структура детерминации сама строго детерминирована.



"Le symptôme se résout tout danse une analyse de langage, parce qu'il est lui-même structuré comme un langage, qu'il est langage dont la parole doit être déliverée. C'est à celui qui n'a pas approfondi la nature du langage, que l'expérience d'association sur les nombres pourra montrer d'emblée ce qu'il est essentiel ici de saisir, à savoir la puissance combinatore qu'en agence les équivoques, et pour y reconnaître le ressort propre de l'incon­scient".126

--------------------------------------------

122 Cp. Paul Ricoeur, Délia inlerpretazione, Milano, 1967, pag. 318.

123 "эта игра, в которой ребенок занят тем, что убирает из поля зрения и достает, чтобы снова спрятать, какой-то предмет, все равно какой, сопровождая свои действия чередованием слогов, — эта игра, осмелимся утверждать, в своих основных чертах свидетельствует о том, что животное-человек предопределен символическим порядком. Человек буквально убивает время, выявляя альтернативу, взаимообусловленность присутствия и отсутствия, их перекличку".

124 Ibidem, pag. 47.

125 Ibidem, pag. 212, 213.

 

III.2.Вот почему законы, лежащие в основе универсального запре­та инцеста и регулирующие брачные отношения, являются также и законами языка. Бессознательное, еще. весьма неясное для антрополо­га, — это или некая трансцендентальность (но не трансцендентальный субъект), или хранилище архетипов, отворяющееся время от времени, и выпускающее на свободу мифы и обычаи, — теперь обретает свое подлинное наименование и признает своим первооткрывателем Фрейда, а поверенным в делах — Лакана. Мы, таким образом, видим "comment la formalisation mathématique qui a inspiré la logique de Boole, voire la théorie dés ensembles, peut apporter à la science de l'action humaine cette structure du temps intersubjectif, dont la conjecture psycha­nalytique a besoin pour s'assurer dans sa rigueur". Интерсубъективная логика и темпоральная природа субъекта (вспомним о трех заключен­ных и о временном разнобое, без которого их дедукция оказалась бы невозможной) как раз и образуют пространство бессознательного как дискурса Другого, где родительный падеж (Другого) означает вместе и то, о чем или о ком речь (в латыни), и того, кто эту речь говорит (предлог "de" в романских языках) . Другой в качестве сцепления означающих говорит в нас о себе. И говорит он именно так, как, если верить Якобсону, говорит поэтический дискурс — чередуя метафоры и метонимии: метафора — это симптом подмены одного символа другим, заменяющий саму процедуру устранения, между тем метони­мия — это желание, сосредоточивающееся на замещающем объекте, прячущее от нас конечную цель всякого нашего стремления, в резуль-

‡агрузка...

--------------------------------------------

126 Ibidem, pag. 269. "Симптом целиком разрешается в анализе языка, потому что н сам он структуирован как язык; он, другими словами, и есть язык, речь которая должна быть освобождена. Для того, кто не вдумывался в природу языка, именно опыт числовых ассоциаций может сразу указать на то главное, что здесь нужно понять: на комбинаторную силу, организующую в нем (языке) двусмысленность. В этом и следует признать истинную пружину бессознательного". (Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе. Доклад на Римском конгрессе, читанный в Институте психологии Римского университета 26 и 27 сентября 1953 года. М., 1995. С. 39.),.

127 Ibidem, pag. 269.

128 "Как математическая формализация, вдохновившая логику Буля, не говоря уже о теории множеств, может привнести в науку о человеческом действии то понятие структуры интерсубъективного времени, в котором нуждается для обеспечения строгости своих выводов психоаналитическая гипотеза" (Лакан Ж. ук. соч., С. 57). Ibidem, pag. 287. Ср. также с. 806: "cet Autre n'est rien que le pur sujet de la stratégie des jeux" ("этот Другой — не что иное, как чистый субъект стратегии игр").

129 Ibidem, pag. 814.

:

тате чего всякое наше желание, прошедшее через цепь метонимичес­ких переносов, оказывается желанием Другого . Это объясняет, по­чему сцепление означающих, живущее по своим собственным прави­лам и подчиняющееся своим собственным закономерностям, вполне отчетливым и поддающимся строгому описанию, принимается в рас­чет независимо от стоящих за ним значений, к которым отсылает наша неутолимая — ибо мы всегда теряемся в зеркальном лабиринте смы­слов — жажда истины, утоляемая только в процессе выявления самой структуры детерминации и в этом сладострастном распутывании па­утины символов, из которой нам никогда не выбраться.

III.3.Здесь не место выяснять, чем могут быть полезны эти выклад­ки для терапевтической практики психоаналитика или в какой мере обоснованы претензии лаканизма быть верным и последовательным

 

истолкованием фрейдизма но коль скоро психоаналитический дис­курс Лакана нацелен на выявление общей структуры детерминации, мы обязаны сказать, чем грозят обернуться его выводы для всякого исследования коммуникативных процессов от антропологии до лин­гвистики, от первобытного топора до уличной рекламы. И вот чем: всякое научное исследование, если оно проведено достаточно строго, должно независимо от разнообразия исследуемого материала выда­вать один и тот же результат, сводя всякий дискурс к речи Другого. Но поскольку механизм такого сведения был предложен с самого начала, исследователю не остается ничего иного, как доказывать эту гипотезу par excellance. В итоге, всякое исследование будет считаться истинным и плодотворным в той мере, в какой оно нам сообщит то, что мы уже знали. Самое поразительное открытие, которое мы совершим, структуралистски прочитав "Царя Эдипа", будет заключаться в том, что у царя Эдипа эдипов комплекс; ну а если при прочтении обнаружится еще что-то, то это что-то окажется чем-то лишним, при­веском, непрожеванной мякотью плода, не дающей добраться до кос­точки "первичной детерминации". И подобный упрек может быть адресован большей части литературной критики психоаналитическо­го толка (см. замечания Сержа Дубровского по поводу психокритики Морона ). И хотя суждение весьма не оригинально, это надо было сказать, чтобы не упустить самого существенного.

--------------------------------------------

130 Ibidem, pag. 505—515. См. также pag. 622, 799 и 852.

131 См. J. Laplanche e J.-B. Pontalis, Vocabulaire de psychanalyse, Paris, 1967.

132 Critica e oggettivita, Padova, 1967, pagg. 129—147.

 

IУ. Лакан: последствия для "новой критики"

IV. 1. И все же спрашивается, почему этой методологией размашис­того списывания в отходы всего того, что не вмещается в теорию, могла увлечься значительная часть французской "новой критики", на страницах которой так часто возникает призрак Лакана

Конечной целью структуралистской критики лакановского на­правления должно было стать выявление во всяком произведении (мы говорим здесь о литературной критике, но то же самое можем сказать о любой семиотике повествования и прочих этнологических и лингвистических штудиях) замкнутой комбинаторики сцепления означа­ющих (замкнутой в смысле определенности собственных стохастичес­ких закономерностей, но вполне разомкнутой для самых разных ре­шений), комбинаторики, которая изнутри ориентирует всякую речь человека, не очень даже и человека, поскольку он — это Другой. Но если критиком действительно движет тщетная надежда пролить свет на ту комбинаторную механику, которая ему и так известна, то сде­лать это можно, только описав комбинаторику в категориях некоего метаязыка, который сам ее выявляет и обосновывает. Но как быть, если для дискурса Другого метаязыка не сыскать, и о каком еще коде можно говорить, если это уже не код Другого, если Место Слова не может быть выговорено, потому что максимум того, что мы можем по этому поводу сказать, так это то, что слово говорит в нас; так что Лакан, чтобы указать на него, вынужден прибегать к языку не опре­делений, но внушений, к языку, который не столько открыто говорит о Другом, сколько на него намекает, взывает к нему, приоткрывает и тут же дает спрятаться, точно так, как симптом болезни, который указывая, скрывает, сбрасывает покров и маскирует?

Ответ — если не теоретический, то фактический — таков: не имея на чем закрепить цепь означающих, лакановская критика выхватыва­ет преходящие и эфемерные значения, смещается от метонимии к метонимии, от метафоры к метафоре в ходе переклички смыслов, которую осуществляет играющий солнечными зайчиками отражений язык, универсальный и транссубъективный во всяком произведении, в котором он себя выговаривает, язык, на котором не мы говорим, но который разговаривает нами. И тогда произведение искусства (а вмес­те с ним, как было сказано, и феномены, изучаемые этнологией, отно­шения родства, какие-то предметы, система конвенций, любой симво­лический факт), хотя и имеющее в основе какую-то определенную

--------------------------------------------

133 См. также Les chemins actuels de la critique, под ред. Ж. Пуле, Paris, 1967.

134 Lacan, pagg. 807—813.

 

об исчезновении самого произведения, которое вбирается всепогло­щающим языком, вековечно выговариваемым тысячами уст

Нетрудно обнаружить у Бланшо и критиков, находящихся под его влиянием и опередивших тех, кто выплыл на волне, лакановского структурализма, явный интерес к Пустотам и Зияниям. Очевидно, что у Бланшо этот подход очерчивается вполне ясно: книга как произ­ведение искусства вовсе не представляет собой какую-то вязь непре­ложных значений, но впервые открывается всякому прочтению как единственно возможному, представая разомкнутым пространством с неопределенными границами, "пространством, в котором, строго го­воря, ничто еще не наделено значением и к которому все то, что наделено значением, восходит как к своему первоначалу". "Пустотность произведения... это его явленность самому себе в ходе прочте­ния", она "отчасти напоминает ту ненаполненность, которая в твор­ческом процессе представала как незавершенность, как схватка раз­норечивых и разнонаправленных составляющих произведения." Таким образом, в чтении "к произведению возвращается его исконная неустойчивость, богатство его бедности, хлипкость его пустоты, и само прочтение, вбирая в себя эту ненадежность и венчаясь с этой бедностью, претворяется в некий страстный порыв, обретая легкость и стремительность естественного движения". Произведение искусст­ва— "это та силком навязанная свобода, которая его сообщает и кото­рая позволяет истокам, несказанным глубинам первоначал, просту­пить в произведении, кристаллизовавшись и окончательно закрепив­шись". И все же, как проницательно отметил Дубровский, у Бланшо еще нет речи о метафизике письма как таковой, об онтологии сцепле­ния означающих, сцепления независимого и самодостаточного, чей стылый порядок предопределен раз и навсегда:

"В противовес структуралистской объективности" Бланшо в своем понимании произведения искусства "исходит из представления о че­ловеке не как объекте познания, но как субъекте радикального опыта, получаемого, схватываемого рефлексивно... В отличие от той "поли­семии", о которой говорят формалисты, неоднозначность языка, по Бланшо, вовсе не связана с функционированием какой-то символичес­кой системы, в ней дает о себе знать само человеческое бытие, лин­гвистика обретает статус онтологии... Бланшо идет глубже простой фиксации антиномий, он их артикулирует... Языковый опыт — это не перевод на язык какого-то другого опыта, например метафизическо-

--------------------------------------------

138 Это та тема, к которой, правда с более историцистским уклоном, обращается Ж. П. Фе (J. P. Paye) в Le récit hunique, Paris, 1966.

139 Maurice Blanchot, Lo spazio letterario, Torino, 1967, "La comunicazione".

 

го, он есть сам этот опыт... Когда Бланшо пишет, что "литература это такой опыт, в котором сознанию открывается суть его собственного бытия как неспособность утраты сознания, когда прячась, уходя в точку какого-то "я", оно восстанавливается — по ту сторону бессо­знательного -— в виде некоего обезличенного движения...", проступа­ние бытия в опыте литератора вторит его проступанию в опыте фено­менолога, как его описывает Сартр... Для Бланшо деперсонализа­ция — диалектический момент, без которого не обходится никакое пользование языком..." И поэтому, "вне всякого сомнения, Бланшо гораздо ближе к Сартру, и уж во всяком случае к Хайдеггеру и Левинасу, чем к Леви-Стросу и Барту"

Замечания справедливы: Бланшо вкупе с новой критикой, напич­канной лакановскими идеями, совершают переход, как показывает вся защитительная речь Дубровского в "Критике и объективности", от рефлексии по поводу субъекта, выявляющегося в движении] созида­ния смыслов, к открытию того факта, что то, что казалось творением смыслов, творением, которое, как предполагалось, должно увенчи­вать бдение критика на краю разверстой пропасти произведения, годится только на то, чтобы удостоверить ничтожность субъекта и самого произведения перед лицом верховного суверенитета Другого, самоутверждающегося в плетении дискурса.

Но столь ли несходны эти движения, как кажется? За лакановской теорией Другого определенно угадываются фигуры Сартра и Хайдеггера (подключая сюда и Гегеля), потому что помимо упований на объективность поступи означающих сама неизбежность соотнесения этой поступи с неким порождающим ее Отсутствием выдает присут­ствие Хайдеггера в самом средоточии лакановской мысли. И та же неизбежность заставляет видеть в статистическом упорядочении сцеп­ления означающих последнюю, но не окончательную возможность структурировать Отсутствие, которое есть само Бытие как различие и которое неизбежно утверждает себя по ту сторону всякой попытки структурной методологии.


1 | 2 | 3 | 4 |


При использовании материала, поставите ссылку на Студалл.Орг (0.01 сек.)