АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Шестнадцатая серия: статичный онтологический генезис

Читайте также:
  1. Біологія і культура в генезисі людини
  2. Вкажіть базове положення генезису організації
  3. Восемнадцатая серия: три образа философов
  4. Восьмая серия: структура
  5. Генезис и развитие философии
  6. Генезис науки
  7. ГЕНЕЗИС НАУЧНЫХ ИДЕЙ О ПОЛИТИКЕ
  8. Генезис социальной информатики как отрасли научного знания
  9. Генезис та етапи культурної еволюції
  10. Генезис теории мотивации
  11. Генезис теорії культури
  12. Генезис феодализма в Западной Европе

 

Поверхностная топология, безличные и доиндивидуальные номадические сингулярности конституируют подлинное трансцендентальное поле. Способ, каким индивидуальное порождается этим полем, представляет первый этап генезиса. Индивидуальное неотделимо от мира. Но что мы называем миром? В общем, как мы видели, сингулярность можно рассматривать двумя способами: в ее существовании и распределении, но также и в ее сущности, согласно которой она простирается и распространяется в заданном направлении по линии обычных точек. Этот второй аспект уже представляет собой некоторую стабилизацию и начало осуществления сингулярностей. Каждая сингулярная точка аналитически распространяется по серии обычных точек вплоть до окрестности другой сингулярности, и так далее. Значит, мир основан на условии, что серии сходятся («иной» мир начинался бы в окрестности тех точек, где исходящие из них серии расходились бы). Мир уже охватывает бесконечную систему сингулярностей, прошедших отбор на схождение. Но внутри такого мира утверждаются только те индивидуальности, которые отбирают и сворачивают конечное число сингулярностей этой системы. Они присоединяют последние к сингулярностям, воплощенным в их собственных телах, разворачивают их по своим собственным линиям и даже могут заново формировать их на мембранах, обеспечивающих контакт между внутренним и внешним. Поэтому Лейбниц был прав, говоря, что индивидуальная монада выражает весь мир через связь других тел с ней — в той же мере, в какой она выражает эту последнюю через связь частей собственного тела. Таким образом, индивидуальность бытует в мире всегда как цикл схождения, а мир может сформироваться и мыслиться только вокруг населяющих и заполняющих его индивидуальностей. На вопрос, имеет ли сам мир поверхность, способную вновь сформировать потенциал сингулярностей, следует ответить, вообще говоря, отрицательно. Мир может быть бесконечен в порядке схождения и тем не менее обладать конечной энергией — а значит, такой порядок ограничен. Мы узнаем здесь проблему энтропии; ведь сингулярность распространяется по линии обычных точек точно так же, как потенциальная энергия, актуализируясь, спадает до своего низшего уровня, как и в случае с энтропией. Преобразующую силу можно признать в мире только за индивидуальностями, и то лишь на время — время их живого настоящего, относительно которого прошлое и будущее окружающего мира приобретают, наоборот, фиксированное и необратимое направление.



С точки зрения статичного генезиса, структура «индивидуальность-мир-интериндивидуальность» определяет первый уровень осуществления. На этом первом уровне сингулярности осуществляются как в мире, так и в индивидуальностях, которые суть его части. Осуществляться или быть осуществленным означает: распространиться по серии обычных точек; быть отобранным согласно правилу схождения; воплощаться в телах, становиться состоянием тел; локально обновляться ради новых конечных осуществлении и новых конечных расширений. Ни одна из этих характеристик не принадлежит сингулярностям как таковым; скорее, они относятся к индивидуализированному миру и мирским индивидуальностям, охватывающим собой сингулярности. Вот почему осуществление всегда одновременно и коллективно, и индивидуально, носит и внутренний, и внешний характер.

Быть осуществленным означает также и быть выраженным. Лейбницу принадлежит знаменитый тезис о том, что каждая индивидуальная монада выражает целый мир. Но этот тезис толкуют неверно, когда говорят, будто он означает наличие врожденных предикатов у выражающей мир монады. Верно, конечно, что выраженный мир не существует вне выражающих его монад — а значит, он существует внутри монад в виде серий присущих им предикатов. Но верно и то, что Бог-то создавал мир, а не монады, и что выражаемое не совпадает со своим выражением, а скорее лишь содержится в нем, сохраняя свою самобытность[87]. Выраженный мир создан из разнообразных связей и смежных друг с другом сингулярностей. Как таковой, он сформирован именно так, что все серии, зависящие каждая от своей сингулярности, сходятся друг к другу. Такое схождение определяет их «совозможность» как правило мирового синтеза. Там, где серии расходятся, начинается иной мир, несовозможный с первым. Следовательно, необычное понятие совозможности определяется как континуум сингулярностей — неразрывное целое, имеющее в качестве своего идеального критерия схождение серий. А это значит, что понятие несовозможности не сводимо к понятию противоречия. Скорее противоречие каким-то образом должно выводиться из несовозможности. Противоречие между понятиями Адам-грешник и Адам-не-грешник — это результат несовозможности миров, в которых Ацам согрешил или не согрешил. В любом из миров индивидуальная монада выражает все сингулярности этого мира — бесконечность — хотя бы и невнятно, хотя бы и бессознательно; но каждая монада при этом улавливает и «ясно» выражает только определенное число сингулярностей, а именно, те сингулярности, в окрестности которых она задана и которые связаны с ее собственным телом. Мы видим, что континуум сингулярностей всецело инаков по отношению к индивидуальностям, которые охватывают его собой в различных и дополняющих друг друга концентрациях — сингулярности доиндивидуальны. Если верно, что выражаемый мир существует только в индивидуальностях и только как их предикат, то в сингулярностях, управляющих образованием индивидуальностей, он содержится совершенно иным образом — как событие или глагол. Нет больше Адама-грешника, а есть мир, где Ацам согрешил… Было бы большой вольностью настаивать, со ссылкой на философию Лейбница, на врожденности предикатов у выражающих мир монад, ибо это уже предполагает совозможность выраженного мира, а последний, в свою очередь, предполагает распределение чистых сингулярностей согласно правилам схождения и расхождения. Эти правила принадлежат логике смысла и события, а не логике предикатов и истины. Лейбниц очень далеко продвинулся в этом первом этапе генезиса — вплоть до осознания и полагания индивидуального в качестве центра, вокруг которого сингулярности сворачиваются как внутри мира, так и на собственном теле индивидуального.

‡агрузка...

Первый уровень осуществления производит коррелятивные индивидуализированные миры и индивидуальные Я, населяющие каждый из этих миров. Индивидуальности возникают в окрестности охватываемых ими сингулярностей; они выражают миры как циклы сходящихся серий, зависящих от этих сингулярностей. В той мере, в какой выражаемое не существует вне своих выражений — то есть вне выражающих его индивидуальностей, — мир действительно является «принадлежностью» субъекта, а событие действительно становится аналитическим предикатом субъекта. Зеленеть указывает на сингулярность-событие, в окрестности которого задается дерево, а грешить — на сингулярность-событие, в окрестности которого образуется Адам. Но быть зеленым или быть грешным ~ теперь это уже аналитические предикаты образовавшихся субъектов, а именно, дерева и Адама. Поскольку все индивидуальные монады выражают тотальность своего мира — хотя ясно они выражают только избранную его часть — постольку их тела образуют смеси и скопления, разнообразные объединения с зонами ясности и темноты. Вот почему даже отношения здесь — это предикаты смесей (Адам съел яблоко с дерева). Более того, в пику некоторым аспектам теории Лейбница следует сказать, что аналитический порядок предикатов — это порядок сосуществования и следования, в котором нет логической иерархии и который лишен характера всеобщности. Предикат, присваиваемый индивидуальному субъекту, не получает тем самым никакой степени общности. «Цветной» — ничуть не более общий признак, чем «зеленый»; «быть животным» — не более общее свойство, чем «быть разумным». Повышение или понижение уровня общности появляется только тогда, когда предикат задается в предложении так, что служит в качестве субъекта для другого предиката. Когда же предикаты соотносятся с индивидуальностями, мы должны признавать за ними одинаковую непосредственность, совпадающую с их аналитическим характером. Быть вообще какого-то цвета не «общее», чем быть зеленым, поскольку существует только один зеленый цвет, а у зеленого — именно такой-то оттенок, связанный с таким-то индивидуальным субъектом. Конкретная роза не может быть красной без того, чтобы быть именно этого красного цвета. А этот красный — не цвет без того, чтобы быть этим красным цветом. Можно оставить предикат неопределенным, без наделения его какой-либо степенью общности — то есть, еще вне порядка понятий и опосредований, а только в порядке смесей, который соответствует сосуществованию и последовательности. Животное и разумное, зеленое и цвет — пары одинаково непосредственных предикатов, привносящих смесь в тело индивидуального субъекта, причем ни один из предикатов не принадлежит ему как-то более опосредованно, чем любой другой. Разум, утверждают стоики — это тело, проникающее и распространяющееся в теле животного, цвет — это светящееся тело, впитывающее или отражающее другое тело. Аналитические предикаты еще не предполагают логического расчленения на роды и виды или на свойства и классы; они подразумевают только актуальные физические структуры и разнообразия, благодаря которым они возможны внутри телесной смеси. Вот почему мы в конечном счете отождествляем сферу интуиций как непосредственных представлений с аналитическими предикатами существования и описаниями смесей и совокупностей.

На базе первого осуществления образуется и развивается второй его этап. Здесь мы снова сталкиваемся с проблемой Гуссерля из Пятого картезианского размышления: что именно в Эго выходит за пределы монады, ее придатков и предикатов? Или, точнее, так: что, собственно говоря, придает монаде «тот смысл, который позволяет ей осуществлять на деле переход к вторичной Объективной трансценденции, отличной от „имманентной трансценденции“ первого уровня?»[88]Феноменологического решения здесь быть не может, поскольку Эго конституировано так же, как и индивидуальная монада. Такая монада, такая живая индивидуальность были определены в мире-континууме или в мире-цикле схождений; но Эго как сознающий субъект появляется тогда, когда нечто идентифицируется внутри миров, которые, тем не менее, несовозможны, и пробегает серии, которые, тем не менее, расходятся. При этом субъект оказывается лицом к лицу с миром — в новом смысле слова «мир» (Welt), тогда как живая индивидуальность оказывается внутри мира, а мир — в ней (Umwelt [окружение, среда — нем.]). Поэтому, мы не можем следовать Гуссерлю, когда он вводит в игру высший синтез отождествления внутри континуума, все линии которого сходятся и согласуются[89]. Это не тот путь, на котором можно подняться над первым уровнем. Только когда можно отождествить нечто в расходящихся сериях, в несовозможных мирах, — появляются объект = X, выходящий за пределы индивидуализированных миров, и Эго, которое убеждено, что превосходит [transcende] все индивидуальности мира, придавая тем самым и миру новую ценность в свете ценности вновь учрежденного субъекта.

Чтобы понять эту операцию, надо обратиться к театру Лейбница, а не к тяжеловесной машинерии Гуссерля. С одной стороны, мы знаем, что сингулярность неотделима от зоны совершенно объективной неопределенности, то есть, от открытого пространства своего номадического распределения. Фактически, сингулярность поднимает проблему условий, задающих эту высшую и позитивную неопределенность; она побуждает событие к бесконечному делению и новому воссоединению в одном и том же Событии; она заставляет сингулярные точки распределяться согласно подвижным и коммуницирующим между собой фигурам, которые превращают все метания кости в один и тот же бросок (случайная точка), а этот бросок — во множество метаний. Хотя Лейбниц не постиг свободного характера такой игры, поскольку не хотел, да и не знал, как сделать ее вполне случайной, как сделать расхождение объектом утверждения как таковым — он, тем не менее, получил все следствия на том уровне осуществления, который нас сейчас занимает. У проблемы, говорил он, есть условия, необходимым образом включающие в себя «двусмысленные знаки» или случайные точки, то есть разнообразные распределения сингулярностей, соответствующие отдельным случаям различных решений. Так, например, уравнение конических сечений выражает одно и то же Событие, которое его двусмысленный знак подразделяет на разнообразные события — круг, эллипс, гиперболу, параболу, прямую линию. Эти события образуют обширное множество случаев, соответствующих проблеме и определяющих генезис решений. Следовательно, нужно понять, что несовозможные миры, несмотря на их несовозможность, все же имеют нечто общее — нечто объективно общее, — что представляет собой двусмысленный знак генетического элемента, в отношении которого несколько миров являются решениями одной и той же проблемы (любое метание результат одного и того же броска). Значит, внутри этих миров существует, например, объективно неопределимый Адам, то есть Адам определяемый позитивно только посредством нескольких сингулярностей, которые весьма по-разному могут комбинироваться и соответствовать друг другу в разных мирах (быть первым человеком, жить в саду, породить из себя женщину и так далее)[90]. Эти несовозможные миры становятся вариантами одной и той же истории: Секст, например, слышит оракула…; или же, как пишет Борхес: «Скажем, Фан владеет тайной; к нему стучится неизвестный; Фан решает его убить. Есть, видимо, несколько вероятных исходов: Фан может убить незваного гостя; гость может убить Фана; оба могут уцелеть; оба могут погибнуть, и так далее. Так вот, в книге Цюй Пэна реализуются все эти исходы, и каждый из них дает начало новым развилкам»[91].

Перед нами теперь не индивидуализированный мир, образованный уже фиксированными сингулярностями и организованный в сходящиеся серии, перед нами и не заданные индивидуальности, выражающие этот мир. Теперь мы столкнулись со случайной точкой из числа сингулярных точек, с двусмысленным знаком сингулярностей или, вернее, с тем, что представляет этот знак и что равно присуще множеству этих миров — а в пределе, и всем мирам — несмотря на их расхождение и населяющие их индивидуальности. Таким образом, есть «неопределенный Адам», то есть бродяга, кочевник-номад, некий Адам = X, общий для нескольких миров, как есть и Секст = Х или Фан = X. В конце концов есть нечто = X, общее для всех миров. Все объекты = Х — это «личности». Они определяются посредством предикатов, но это уже не аналитические предикаты индивидуальностей, заданных внутри мира, который описывает данные индивидуальности. Напротив, это предикаты, синтетически определяющие личность и раскрывающие с ее помощью различные миры и индивидуальности как великое множество вариантов и возможностей: «быть первым человеком и жить в саду» в случае Адама; «хранить тайну и быть потревоженным незваным гостем» в случае Фана. Поскольку имеется абсолютно общий объект, по отношению к которому все миры суть вариации, то его предикаты суть первичные возможности, или категории. Дело обстоит не так, чтобы каждый мир был аналитическим предикатом индивидуальностей, вписанных в серии, а так, что именно несовозможные миры являются синтетическими предикатами личностей, определяемых в отношении дизъюнктивных синтезов. Что касается вариаций, в которых осуществляются возможности личности, то мы должны рассматривать их как понятия, с необходимостью означающие классы и свойства и, следовательно, по самой своей сути подверженные или повышению или понижению уровня общности в непрерывной спецификации на категориальной основе. В самом деле, в саду может быть красная роза, но в других мирах или в других садах существуют розы, не являющиеся красными, и цветы, не являющиеся розами. Вариации — это свойства и классы, всецело отличные от индивидуальных совокупностей первого уровня. Свойства и классы имеют в качестве своей основы порядок личностей потому, что сами личности — это прежде всего классы, состоящие из одного элемента, а их предикаты — свойства, состоящие из одной постоянной. Каждая личность — это единственный член своего класса — класса, который, тем не менее, составлен из относящихся к нему миров, возможностей и индивидуальностей. Классы (как множества) и свойства (как вариации) производны от этих классов из одного члена и от свойств с одной постоянной. Таким образом, мы полагаем, что полная последовательность вывода такова:

1) личности; 2) классы с одним заданным элементом и свойства с одной принадлежащей им постоянной; 3) экстенсивные классы и вариабельные свойства, то есть производные общие понятия. Именно в таком смысле мы интерпретируем фундаментальную связь между понятием и Эго. Универсальное Эго — это именно личность, соответствующая чему-то = X, общему для всех миров, точно так же как другие эго суть личности, соответствующие некой частной вещи = X, общей для нескольких миров.

Мы не можем детально проследить весь вывод целиком. Важно зафиксировать два этапа пассивного генезиса. Во-первых, начиная с сингулярностей-событий, задаваемый ими смысл порождает первый комплекс, в котором он осуществляется: Umwelt, организующий сингулярности в циклах схождения; индивидуальности, выражающие эти миры; состояния тел; смеси или совокупности индивидуальностей; аналитические предикаты, описывающие эти состояния. Далее появляется второй комплекс, совершенно отличный от предыдущего и надстраивающийся над первым: Welt, общий нескольким или всем мирам; личностям, определяющим это «нечто общее»; синтетическим предикатам, определяющим эти личности и производным от них классам и свойствам. Если первая стадия генезиса — работа смысла, то вторая — работа нонсенса, всегда соприсутствующего со смыслом (случайная точка и двусмысленный знак): именно поэтому данные две стадии и их различия необходимым образом обоснованы. На первой стадии мы видим, как формируется принцип «здравого смысла», или организация уже фиксированных и оседлых различий. На второй стадии мы видим, как формируется принцип «общезначимого смысла» в качестве функции идентификации. Но было бы ошибкой принимать эти производные принципы за трансцендентальные — то есть усматривать в их образе смысл и нонсенс, из которых эти принципы сами выводятся. Однако, это объясняет, почему Лейбниц — как бы далеко он ни продвинулся в теории сингулярных точек и игры — так и не сформулировал, по сути дела, правил распределения идеальной игры; в лучшем случае он рассматривал до-индивидуальное главным образом на основе конституированных индивидуальностей в областях, уже сформированных здравым смыслом (вспомним скандальное заявление Лейбница, где он предписывает философии так создавать новые понятия, чтобы они не угрожали ниспровержением «устоявшихся мнений»). Это также объясняет, почему Гуссерль в своей теории конституирования связывает себя уже предзаданной формой общезначимого смысла и рассматривает трансцендентальное как Личность или Эго, почему ему не удается отличить х как форму произведенного отождествления от совершенно другого х — а именно, продуктивного нонсенса, приводящего в движение идеальную игру и оживляющего безличное трансцендентальное поле. На самом деле, личность — это Улисс, или Никто, собственно говоря. Она — производная форма, порожденная безличным трансцендентальным полем[92]. А индивидуальное всегда нечто, рожденное, подобно Еве из ребра Адама, из сингулярности, простирающейся по линии обычных точек вплоть до до-индивидуального трансцендентального поля. Индивидуальность и личность, здравый смысл и общезначимый смысл производятся пассивным генезисом на основе смысла и нонсенса, которые не похожи на них, и чью до-индивидуальную и безличную трансцендентальную игру мы только что проследили. Таким образом, здравый смысл и общезначимый смысл расшатываются принципом их производства и взрываются изнутри парадоксом. Аписа, как она показана в произведениях Льюиса Кэррола, больше напоминает индивидуальность или монаду, открывающую смысл и уже предчувствующую нонсенс, пока карабкается вверх к поверхности из мира, в который упала, но который также заключен в ней самой и взваливает на нее невыносимый закон смесей. Сильвия и Бруно, в свою очередь, напоминают скорее всего «странных» личностей, открывающих нонсенс и его соприсутствие со смыслом в «чем-то» общем для различных миров: мира людей и мира фей.

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 |


При использовании материала, поставите ссылку на Студалл.Орг (0.008 сек.)