АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Эстетические и политические факторы развития европейского кино

Читайте также:
  1. AuamocTukaДиагностика психического развития детей 3—7 лет
  2. BRP открывает новый виток инновационного развития с выпуском платформы Ski-Doo REV
  3. F8 Нарушения психологического развития
  4. I. Итоги социально-экономического развития Республики Карелия за 2007-2011 годы
  5. I.3. Основные этапы исторического развития римского права
  6. II. Цель и задачи государственной политики в области развития инновационной системы
  7. III. Характерные черты экономического развития страны
  8. III. Цели и задачи социально-экономического развития Республики Карелия на среднесрочную перспективу (2012-2017 годы)
  9. IV. Механизмы и основные меры реализации государственной политики в области развития инновационной системы
  10. IX.3.Закономерности развития науки.
  11. S 4. Показатели развития мировой экономики
  12. Toxoplasma gondii. Строение, цикл развития, пути заражения, меры.

 

6 октября 1927 г. в Америке состоялся публичный просмотр первого «звукового и разговорного» фильма «Певец джаза» режиссера А. Кросланда. Это сентиментальная история о молодом певце, который ради карьеры бросает гетто, но за­ тем возвращается в синагогу, чтобы петь там вместо умираю­ щего отца. Картина завоевала популярность сразу, хотя по сути оставалась немой. В ней просто было несколько песенных номеров и одна единственная фраза: «Ну-ка, мама, послушай», после которой герой в очередной раз запел. Эти ничего не зна­ чащие слова вызвали восторг зрителей, сравнимый с чувством родителей, услышавших первое слово своего ребенка. Немой персонаж заговорил и стал еще ближе, еще понятнее публике.

Два года спустя вся мировая кинопромышленность (за исключением СССР) перешла на производство звуковых лент. Кинематограф возвратился к своему... исходному состоянию — аттракционному зрелищу. «Если ребенку дашь куклу, говоря­ щую "папа" и "мама", пусть даже плохо говорящую, то ребенок уже не захочет никакой другой куклы. Публика — те же дети. И потому я вкладываю капиталы в звук»,— вот типичное рассуждение продюсеров тех лет [50, т. III, с. 45].

Однако художественные потери, связанные с постановкой звуковых фильмов, оказались значительно более высокими, чем финансовые затраты на производство «говорящих» картин. Звук спровоцировал повсеместное снижение, порой ка­ тастрофическое, уровня искусства кино. «Как искусство самос­ тоятельное, как способ оригинального образного высказыва­ ния, фильм умер вместе с немым кино»,— категорически утверждал уже в 1949 г.(!) драматург П. Стиже [66, с. 75].

 


 

 

Ничего удивительного, что режиссеры, создавшие шедевры немого кино, поднявшиеся в нем до границ совершенства, весьма настороженно, а иногда и резко отрицательно отнеслись к экранному новшеству. Проблема оказалась более серьезной, чем представлялась извне. Суть ее заключалась в том, что кино изначально оперировало не только изобразительным, но и зву­ ковым^) образом, который складывался из шумов реальной действительности, речи персонажей и собственно музыки. Уже на первых сеансах «движущаяся фотография» сопровождалась музыкальным аккомпанементом тапера или даже целого оркес­ тра. Слово было представлено титрами, а иногда и напрямую озвучено. Так, при показе участникам международного конгресса деятелей фотографии в июле 1895 г. в Невиле филь­ ма братьев Люмьер, где было заснято прибытие делегатов, при­ ветственно снимавших шляпы перед камерой, мэр города



«озвучивал» их жест словом «здравствуйте», замаскировав­ шись за экраном. Наконец, шумы также возникали в восприя­ тии зрителя благодаря динамическому экранному пейзажу (на­ катывающиеся на берег волны, склоняющиеся до земли под натиском ветра кроны деревьев) и пластическому рефрену. Например, в фильме «Мать» Пудовкина есть характерный эпизод: Ниловна сидит в пустой комнате у изголовья умерше­ го мужа; входит Павел и, задав банальный вопрос, молча располагается в отдалении. Эта недолгая сцена трижды пере­ бивается крупным планом рукомойника, с которого, медленно набухая, скатываются в таз капли воды. Таким способом автор вызывал в подсознании зрителя хорошо знакомый назойливый

«стук» неисправного водопровода.

Изображение в немом кино не было немым. Открытие зву­ козаписи лишь материализовало, сделало реальным звуковое пространство. И перед режиссерами встала сложная эстетичес­ кая задача: уравновесить на экране два интенсивных художест­ венных объема — изображение и звук, согласовать ритм визу­ ального и звукового образов, сохраняя при этом экспрессивную силу фильма. Камнем преткновения на этом пути явились не шумы, не музыка, а слово, которое уничтожало молчаливый язык жеста, метафоры, ассоциативного монтажа. В этой связи кино даже разделили на звуковое и говорящее. Именно «гово­ рящий» фильм вызывал общее негативное отношение. «Гово­ рящий фильм? — не терплю их. Они уродуют древнее искус­ ство пантомимы. Они отрицают высокую силу молчания»,—


 

констатировал в одном из своих интервью Ч. Чаплин. «Говоря­ щие фильмы? — вторил ему Р. Клер.— Это грозные монстры, из-за которых кино станет убогим театром, театром для убо­ гих» [66, с. 75].

‡агрузка...

Итак, слово, будучи чрезвычайно мощным выразительным средством, целиком определяя искусство литературы, домини­ руя в драматическом театре, воспринималось режиссерами как величайшая угроза кино. Однако неизбежность звуковой экспансии вынуждала постановщиков искать адекватные реше­ ния. Одни пошли по пути наименьшего сопротивления и нача­ ли снимать музыкальные комедии, адаптируя к экрану те­ атральные банальные оперетки и мюзиклы, положив тем самым начало теории, согласно которой фильм считался «за­ консервированным театром» — средством фиксации и сохра­ нения спектакля. Соответственно, звук — лишь механическое дополнение старого немого фильма. Другие впадали в проти­ воположную крайность, ратуя за примат звука над изображе­ нием, которое, будучи усиленным словом, музыкой и шумами, остается визуальной приманкой, тогда как смысловая ценность экранного произведения концентрируется в звуковом образе. Согласно этой точке зрения, изображение в фильме играло прикладную роль, лишь иллюстрируя звук.

Однако ни одно из подобных радикальных воззрений не стало доминирующим, ибо кино — это синтез визуальных и акустических элементов. К такому выводу постепенно прихо­ дили ведущие мастера экранного искусства. Так, исходя прежде всего из акустической природы звучащего слова, Б. Ба- лаш существенно сместил акцент данной проблемы: не что, а как говорит человек с экрана — звук речи, изменение интона­ ций важнее, чем содержание. Следующим шагом было осозна­ ние художественного значения паузы в диалоге. Впервые ценность молчания героев открыл американский режиссер К. Видор в фильме «Аллилуйя» (1929): смертельное состяза­ ние двух соперников происходит в тяжком молчании, преры­ ваемом импульсивными вздохами и далеким «всхлипыванием» какой-то птицы. Подобная звуковая партитура делала кадр бо­ лее выразительным, чем традиционный способ иллюстрирова­ ния ударов.

Следующей серьезной попыткой освоения нового способа выразительности явилось обнародование манифеста о звуко­ зрительном контрапункте (1928), авторами которого были со-

 


 

ветские режиссеры — С. Эйзенштейн, В. Пудовкин, Г. Алексан­ дров. Их идея состояла в том, что звук не может повторять содержание визуального образа, но должен его дополнять даже тогда, когда источник звука не находится в обозримой близос­ ти и связь изображения со звуком является чисто рациональ­ ной: человек, сидя на концерте в филармонии, слышит не му­ зыкальные инструменты, а плач жены, которую покинул. Эта теория не нашла повсеместного применения, однако ее авторы указали одно из направлений устранения возникшего эстети­ ческого противоречия, хотя на тот момент не имели совершен­ но никакого опыта работы в звуковом кино.

Итак, звуковой образ фильма, получив к 1930 г. возмож­ ность быть слышимым, коренным образом повлиял на всю эстетику кино: драматургию, монтаж, актерское мастерство, темпоритмическую организацию. В целом форма кинопроизве­ дения упростилась, экспрессия изображения заметно снизи­ лась, а развитие художественного языка фильма замедлилось. Трансформация киностилистики осуществлялась в следующих направлениях:

S преобразование способа повествования;

J смена типа героя, точнее — образа человека.

В 1920-е годы сюжетосложение велось через монтаж изображений. Режиссер был активным творцом образной системы фильма, подчиняя ее развитию собственной (автор­ ской) мысли. В поэтической стилистике немого кино легче создавались обобщенные, символические, универсальные персонажи. Все это позволяет говорить о преобладании лироэ- нического принципа повествовательности в кинематографе 1920-х годов. В 1930-е годы ситуация принципиально измени­ лась — доминирующим стал эпико-драматический принцип повествовательности. Герой персонифицировался, «вышел из толпы», обрел имя и лицо, социальный статус и заговорил, сразу подчинив себе художественную структуру фильма. Теперь сюжет строился в соответствии с действиями (поступками) персонажа, а эпический масштаб кинопроизведения соотносился с его конкретной судьбой. Режиссер, «вытесненный» с экрана, вынужден был «растворяться» (отождествляться) с главным героем и соизмерять монтажный ритм фильма с темпом речи действующих лиц. Произносимое слово потребовало большей временной протяженности, а изображение, соответственно,— внутрикадровой статичности.


 

Таким образом, кинематограф на рубеже 1920-1930-х го­ дов переживал интенсивную художественную мутацию. Эта внутренняя трансформация совпала с мощным внешним давлением. Характер исторического процесса определил соци­ ально-политические факторы влияния на кино. Распростране­ ние и укрепление тоталитарных режимов в Европе непосред­ ственно отразилось на творчестве режиссеров. Определив кино

«важнейшим из искусств», руководители государств прежде всего видели в нем мощное средство идеологической пропаган­ ды, т.е. манипуляции массовым сознанием. Поэтому кинопро­ цесс был взят под жесткий государственный контроль в СССР, Германии, Италии, Испании и др. Именно государство начало выступать в роли единственного заказчика, продюсера и цени­ теля экранных произведений, определяя круг тем, типы героев, характер конфликтов, приоритетные жанры.

В связи с такой жесткой регламентацией кинематограф, независимо от принадлежности к той или иной школе, порази­ тельно стандартизировался с точки зрения как содержания, так и формы. Тематическая направленность фильмов (немецких, советских, итальянских и т.д.) определялась двумя главными

. > векторами: героическое прошлое страны (Первая мировая вой­ на, мобилизовавшая дух нации,— в- Германии; Октябрьская ре­ волюция — в СССР, эпоха Античности — в Италии) и славное настоящее (построение «нового порядка»). Конфликт, получая идеологическую окраску, отражал антагонистическое проти­ востояние противоборствующих сторон. Соответственно, герои были четко разделены на «положительных» и «отрицатель­ ных». Положительные персонажи (большевики, коммунисты — в советском кино; фашисты — в германском и итальянском)

олицетворяли мощь государства, правильность политического выбора. Индивидуальные характеры не разрабатывались, речь отличалась призывными интонациями, однако четко прописы­ вался социально-идеологический статус экранного героя, что придавало ему плакатную ясность и схематичность. Отрица­ тельные персонажи (например, кулаки — в советском кино, евреи — в немецком), наоборот, выглядели более живыми, достоверными и... привлекательными. Поскольку они априори были негативными героями, у актеров появлялась большая свобода в выборе пластических и речевых красок.

Параллельно с регламентацией творческой деятельности кинематографистов усилилось наступление цензуры. Так, в

 


 

 

Германии был запрещен для показа американский фильм Л. Майлстоуна «На западном фронте без перемен» (1930), поставленный по одноименному роману Э.М. Ремарка, как

«оскорбляющий достоинство немецкого народа». Одновремен­ но была снята с экрана картина А. Дюпона «Два мира», потому что евреи там «изображались более благожелательно, чем австрийские офицеры». «Народу нужны фильмы, которые бу­ дут воспитывать его в духе уважения к дисциплине и готов­ ности к борьбе»,— так оценивал роль кино один из лидеров на­ цистской партии Фрик. Примером экранной интерпретации подобного тезиса может служить лента режиссера Г. Штейнхо- фа «Юный гитлеровец Квекс». В соответствии с однозначным делением персонажей на «черных и белых» коммунистическая молодежь в этом фильме выставлена в самом худшем свете на фоне дисциплинированных, опрятных и героических юношей из гитлерюгенд.

В Италии родственник Муссолини — сценарист и публи­ цист, контролировавший кинопроцесс, сформулировал десять заповедей развития национального кинематографа, среди кото­ рых особо примечательна одна: «зрители не имеют права ухо­ дить из кинотеатра во время демонстрации итальянского фильма — нравится он им или нет; хождение в кино на италь­ янские фильмы является патриотическим долгом каждого итальянца». А образно-содержательной основой итальянского кино была... война. «Войну я рекомендую каждому. Война была для нас спортом — самым прекрасным видом спорта»,— заявлял Алессандрини, автор «идеологически правильного» фильма «Пилот Лучано Серра»

(1937).

Еще одним ярким образцом официозного кино явился фильм А. Блазетти «Старая гвардия» (1935), возвышенно рассказыва­ ющий об итальянских фашис­ тских боевых отрядах, действо­ вавших в начале 1920-х годов во Флоренции.

В СССР существовали те же модели, но лишь с измененной окраской. Творчество режиссеров

корректировалось Сталиным че- Алессандро Блазетти


 

рез так называемый государственный заказ и личное приятие или неприятие фильма. Так, известная музыкальная комедия Г. Александрова «Веселые ребята» (1934) была благосклонно оценена критикой лишь после того, как вождь обронил: «А ничего, веселый фильм». И напротив, документальная карти­ на Д. Вертова «Колыбельная» (1937), не понравившаяся Ста­ лину, фактически подытожила творческий путь мастера. Несвоевременное устремление режиссера делать фильмы о судьбах ничем не выдающихся «маленьких» людей открыто противоречило сложившимся к тому времени канонам. На со­ ветском экране господствовала историческая личность в мифо­ логизированном ореоле, и это подтверждалось простым переч­ нем названий — «Чапаев», «Петр Первый», «Александр Невский», «Щорс», «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году»,

«Валерий Чкалов», «Иван Грозный», «Мичурин» и т.п. А если главным героем фильма становился «человек из народа», то это, как правило, была история его восхождения к вершине го­ сударственной власти: «Член правительства», «Трилогия о Максиме», «Светлый путь» и др.

Однако в отдельных своих произведениях художники пы­ тались противостоять усиливающимся тоталитарным тенден­ циям. В странах с более мягким режимом (Франция, Италия) даже сформировались целые художественные направления: со­ ответственно — поэтический реализм и неореализм. В СССР, Германии, где тиски тоталитаризма были сильнее, это творчес­ кое сопротивление носило фрагментарный характер и косвен­ но выразилось в некоторых фильмах крупных мастеров.

 

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 |


При использовании материала, поставите ссылку на Студалл.Орг (0.184 сек.)