АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Асинкрит и другие

Читайте также:
  1. Естественно, они работали целый день и ожидали получить больше, чем другие.
  2. Источники производственной пыли: все виды работ, связанные с добычей и переработкой руды, аэрозоли конденсации металлов и многие другие.

Это будет самая длинная глава в книге. А как ей не быть такой, если в ней будет рассказано о тридцати пяти годах пусть не великого, и даже не выдающегося, но все-таки человека. Согласитесь, разве это не обидно, - вы приходите к кладбищенскому надгробию, и видите две даты – рождения и смерти человека. И какой бы длинной или, наоборот, короткой не была эта жизнь, черточка между датами всегда одинаково маленькая. Может быть, Асинкрит поэтому так и любил маленькие сельские кладбища, любил бродить среди вековых ракит и вязов, вглядываясь в побелевшие от времени фотографии и в эти маленькие черточки? На заре туманной юности Сидорину казалось, что среди вечного молчания ему откроется смысл жизни, а он так хотел его найти... И Асинкрит, стоя у очередной могилы, и глядя в снимок неизвестного ему Федора Павловича Лавренцова, повторял вслед за Чжуан-цзы: «Постигнув смысл, забывают про слова. Где бы найти мне забывшего слова человека, чтобы с ним поговорить!»

Впрочем, похоже, мы немного забежали вперед. Вначале был двухэтажный дом в Упертовске, где в семье потомственных врачей Сидориных родился Асинкрит. Сомневаюсь, что он остался в восторге от имени, данном ему при рождении. Но кто же нас спрашивает, где нам родиться и как называться? Упертовск был тихим шахтерским городком, в самом центре России, возникший в годы то ли пятой, то ли шестой советской пятилетки, на месте крошечной речушки Упертовки. Жители окрестных деревень, завербованные уроженцы Донбасса, ссыльные татары, немцы с примкнувшим к ним уголовным элементом – все они и стали упертовцами. Много позже Асинкрит другими глазами посмотрит на свой родной город, но больше тридцати лет он считал Упертовск самым скучным местом на земле. Тихие улочки городка утопали в зелени, в жаркий июньский полдень жужжание пчел над липами заглушало все прочие звуки; августовскими вечерами огромные звезды отражались в голубых водах окрестных озер, обрамленных золотом пшеничных полей. А долгими декабрьскими ночами на уснувшие упертовские дома бесшумно и бесконечно, с какой-то неземной безмятежностью, падал снег. Снег был чистым, белым и холодными, но, странно - в городе становилось уютнее и теплее. Но никто не жалел о снеге, когда в середине марта он становился талой водой. Маленький Асинкрит в потрясающих черных сапожках на высоких каблуках и с красными конями, вставшими на дыбы, пускал кораблики и бежал за ними с радостно бьющимся от восторга сердца вниз по улице, вслед за корабликом, уносимым весенним ручьем в неизвестную даль...

Неизвестная даль... Сколько бы лет ни было Асинкриту – пять или двадцать пять, он знал, что там, вдали есть другая жизнь, настоящая, интересная. Ручьи, снег, липы, звезды – все это он принимал как должное, тем более, и в неизвестной дали были те же звезды, липы, снег и ручьи. Но там было и нечто другое – города, с широкими проспектами, с театрами, стадионами, на которых играли настоящие футболисты, а не соседские мужики с окрестной шахты, умудрявшиеся выпивать и до, и после матча. В неизвестной дали были библиотеки, в которых можно найти любую книгу... Но, самое главное, в неизвестной дали его не называли бы «ходячей энциклопедией» только за то, что больше всего на свете он любил читать. Ему хотелось верить, что есть на земле места, где драки – школа на школу, двор на двор, улица на улицу – не любимое увлечение подростков и юношей, и где никто не восхищается юнцом, способным одним махом выпить бутылку водки и при этом даже не поморщиться... Хотите верьте, хотите нет, но в Упертовске не было ни железнодорожного вокзала, ни гостиницы, ни музея, а среди достопримечательностей – только старая водонапорная башня, с которой однажды кто-то открыл оружейную стрельбу по немцам. Правда, кто был этот «кто-то» не удалось узнать ни немцам, ни нашим.

И вот в таком ничтожном, простите за вынужденную грубость, городке и было суждено родиться Асинкриту Сидорину.

Да и собственное имя не облегчало ему жизни. Как только его ни звали – Асиком, Критом, Кротом... Справедливости ради надо сказать, что находились и такие, кто мог произнести имя Асинкрита не запинаясь. И все равно, это был нелегкий жребий – жить с таким именем в городе Упертовске. А всему виной был Асинкрит, сын Сидора, крепостной графа Строганова. Согласно семейному преданию, Асинкрит, в свободное от землепашества время, занимался знахарством. И когда пятнадцатилетнюю дочь графа неожиданно разбил паралич, помогли не многочисленные доктора, в том числе и заморские, а простой мужик Асинкрит. Правда, поговаривали, что перед началом лечения он имел наглость предложить графу сделку: я поставлю вашу дочку на ноги, - вы даете мне вольную. Оба сдержали свое слово.

С тех пор все Сидорины занимались медициной. Не стали исключением и отец нашего Асинкрита – Василий Иванович и его родной брат Виктор. Судьбы их сложились по-разному – Василий вырезал аппендициты и «штопал» следы боевых подвигов упертовцев – в этих краях поножовщина на так называемые престольные праздники была весьма распространена, а Виктор, будучи известным в стране психотерапевтом, возглавлял крупную медицинскую клинику. При всем при этом Василий совсем не завидовал брату, более того, гордился им и не собирался перебираться в столицу, считая, что быть «первым парнем на деревне» - совсем неплохая доля. И, надо сказать, Сидорина в Упертовске уважали безмерно. Даже не уважали, а почитали. С одной стороны этому способствовало растущее число его пациентов, которых хирург Сидорин вытащил буквально с того света. С другой, у Василия Ивановича был легкий и веселый нрав, он обожал шумные компании, являлся настоящим фанатом русской бани и любителем крепкого русского слова. Все это в конечном итоге привело к тому, что старший Сидорин стал второй, после башни, достопримечательностью Упертовска.

Конечно, было бы преувеличением утверждать, что Василий Иванович только купался в море народной любви. Некоторые коллеги его явно недолюбливали. Причина стара, как мир – зависть. Из-за нее, подлой, Каин убил Авеля. Из-за нее же хирург Борис Борисович Миркин рассказывал всем, что Сидорин своему положению обязан двум обстоятельствам – знаменитому брату и удивительному везению. В качестве примера он приводил случай с Шуриком, водителем машины «Скорой помощи». Вез Шурик роженицу из дальней деревни. Вышел из машины уточнить дорогу – и попал под проезжающий мимо грузовик. Три дня в коме. Приехавшая из области бригада констатировала: шансов у парня нет. Люди, наверное, знали, что говорили. А Сидорин не стал их слушать, взял да и провел вместе с еще одним таким же авантюристом – Орловским операцию на открытом мозге. И Шурик не только остался жив, но даже продолжил после этого работу на «Скорой помощи». Повезло!

Все знали, что Миркин в сущности дрянной мужичишка, но слушали его, не перебивая: нам нравится, когда кого-то ругают. Отчасти Василий Иванович был виноват и сам, точнее, виноват его язык: если кому-то давал прозвище, оно прилипало к человеку на всю жизнь. Так Софья Семеновна Сахарович, участковый терапевт, стала для всех просто «Дыши-не-дыши». Нет, что говорить, она, обследуя больного, частенько произносила эти слова. Но только после того, как Василий Иванович в тесной компании рассказал одну историю, Софья Семеновна стала еще одной упертовской знаменитостью. А произошло вот что. Поздно вечером в терапевтическое отделение больницы привезли человека, подобранного милицией на улице. Дежурила в тот вечер Софья Семеновна. Подойдя к кушетке, где лежало бесчувственное тело и, достав фонендоскоп, произнесла привычное: «Так, дыши. Не дыши». Разумеется, реакции никакой.

- Все ясно, - произнесла Сахарович, – тело везите в морг.

Так и поступили. А надо сказать, что это была суббота. В приемном покое в тот вечер дежурила милейшая и добрейшая старушка Евлампия Михайловна. И когда несчастного бродягу, раздев до гола, отвезли в маленькое желтое одноэтажное здание на самом краю больничного городка, известное каждому упертовцу, медсестра спокойно коротала дежурство за вязанием. Не знаю, догадались ли вы или нет: подобранный на улице человек был мертвецки пьян, но отнюдь не мертв. Часам к трем ночи, лежа голым на каталке почти что в леднике, он проснулся. А осмотревшись вокруг, мгновенно протрезвел. Надобно добавить, что на дворе стоял ноябрь. Несчастный метался по моргу, словно попавший в клетку зверек, стучался в закрытые двери, истошно кричал, пока не сорвал голос. Под конец он решился на крайнюю меру: разбил небольшое окошко и, как был голым, так и выскочил на улицу. Ближайшее светящееся окно, дарившее спасительную надежду на избавление от холода и ужаса, от которого у мужчины волосы, встав дыбом, не спешили опускаться, и принадлежало как раз приемному покою. К несчастью, Евлампия Михайловна не только сама внесла в журнал дежурств информацию об умершем неизвестном мужчине 40-45 лет от роду, но и ведомая вполне естественным для женщины ее возраста любопытством, успела посмотреть на «тело», до того, как за каталкой закрылись двери морга. И вот – полночь, тишина, только негромко тикают часы на столе. Задремавшая от их монотонного хода Евлампия Михайловна, вздрогнула, когда входную дверь сотрясли удары, а сиплый крик разорвал тишину:

- Откройте! Немедленно откройте! Слышите?! – Дальше шел поток отборного мата.

- Опять эти алкаши проклятые. Прекратите стучать, здесь нет глухих, - рассерженная Евлампия Михайловна, отложив в сторону вязание, решительно направилась к двери. – Да не стучи ты, ирод, сейчас открою.

Через мгновение произошло то, что должно было произойти. Бедная женщина, открыв входную дверь, увидела на пороге сегодняшнего покойника. Голый, синий, с оскаленным ртом... Евлампия Михайловна охнула, ноги ее вмиг стали ватными, и она медленно осела на пол, успев только произнести: «По-мо-ги-те...» Потом говорили, что Софья Семеновна почти месяц вынуждена была скрываться от взбешенного «мертвеца», поклявшегося отправить «глухую врачиху туда, где он уже побывал». А вот Евлампия Михайловна этот месяц поправляла утраченное здоровье в одном из подмосковных санаториев. К сожалению, полностью отойти от потрясения ей не удалось, как не удалось благодаря языку Василия Ивановича, тоже дежурившему в тот день, этой истории не выйти за больничные стены, обрастая все новыми деталями и подробностями.

 

***

 

 

Асинкриту никто не верил, когда он рассказывал, что впервые помнит себя, начиная с полутора лет. На самом деле, так оно и было. Но если быть более точным, первая осознанная связь Асинкрита с миром – песня, которую пела ему, младенцу, укладывая в постель, мать.

Белым снегом, белым снегом,

Ночь метельная ту тропку занесла,

По которой, по которой

Я с тобой любимый рядышком прошла.

А за окном действительно не унималась вьюга, и белые хлопья снега тревожно стучали в окно. Но это было за окном, а здесь рядом сидела мама, уютный свет ночника придавал комнате сказочный вид. Мама пела, а маленький Асик водил пальчиком по настенному коврику, висевшему возле его кроватки. Он не знал тогда слово «любовь», но совершенно точно всей своей младенческой душой любил и папу, который из больницы придет только утром, и маму, поющую про какую-то тропку. Не меньше Асинкрит любил и этот коврик с изображением папы-зайца, одетого в синий костюм и торжественно возвращающегося домой с подарками для своих детей, которые выбежали ему навстречу, радостно улыбаясь. В руках у папы-зайца разноцветные шарики и коробка с тортом.

Белым снегом, белым снегом... Эти два слова и мелодия стали для взрослого Асинкрита словно кодовым замком: пропоешь их – и приоткрывается, пусть на немного, дверца в страну, где не было печали и забот, где он, подобно ветхому Адаму в раю, каждый день открывал для себя мир, казавшийся таким же добрым и уютным, как та детская спаленка с кроваткой, у изголовья которой сидела мама, и с маленьким полотняным ковриком на стене...

***

 

Огромным и светлым – именно таким явился мир юному Асинкриту. Огромным был двор – часть этого мира, огромным казался ему их двухэтажный дом. Гуляя по двору, Асинкрит любил, задрав голову, смотреть на крышу дома. Ему тогда чудилось, что тополя, которые даже выше дома, зацепят плывущую по небу вату – облака. Зацепят, и их дом скроется в белом тумане. С Асинкритом это случалось часто: посреди шумной игры с ровесниками, он мог остановиться и, замерев, смотреть в одну точку. Будто уходил куда-то.

А еще юный Асинкрит поражался тому, насколько светел мир вокруг него. Разумеется, ему тогда неведомо было это слово, как не мог юный гражданин Упертовска и мира понимать смысл и таких слов, как гармония, счастье, привязанность... Он находился тогда в том прекрасном возрасте, когда взрослые еще не заставляют тебя воспринимать собственный опыт через понятия и слова, когда ты воспринимаешь мир, как одно целое, не дробя его и не высушивая посредством классификаций и таблиц. И стрекоза с огромными глазами для Асинкрита была равнозначна любимцу двора псу Цыгану. Разница заключалась только в их названиях. Меняясь, они создавали и новый образ. Асинкриту оставалось только запомнить: Стре-коза, Цы-ган, то-поль – и знание о предмете, словно по волшебному слову, тотчас входило в его сердце.

Больше всего любил Асинкрит, когда в погожие деньки их детсадовская группа шла гулять за город. Малышей расставляли по парам, они должны были браться за руки и следовать за воспитательницей. В то время огромный зеленый луг с крошечной речкой посередине, больше похожей на ручей, еще не застроили уродливыми пятиэтажками-близнецами. Асинкрит вместе со всеми ребятами пел песню про Щорса: «Чьи вы хлопцы будете, кто вас в бой ведет?» и в то же время, сгорая от нетерпения, ждал новой встречи с колокольчиками и звездочками – это были его любимые цветы. А еще он знал, что если не тратить время на всякую ерунду, вроде срывания двумя пальцами венчика травки, похожей на колосок и загадывая друг другу: «Петушок или курочка?», то можно успеть, прейдя по камням ручей, дойти до оврага. Старшие мальчишки говорили, что там есть лисьи норы и можно встретить живую лису. Лису Патрикеевну он знал только по сказкам, а потому очень хотелось самому увидеть ее. И пусть его потом будут ругать, какое это имеет значение?

Опять-таки, юный Асинкрит понятия не имел, что такое подсознание или неосознанная потребность. Но стремясь дойти до оврага, он тем самым увеличивал границу своей Ойкумены, своего обитаемого мира, в котором гармонично сосуществовали стрекоза, пес Цыган, облака и даже безымянная пока лиса. Где от колокольчиков и звездочек голубым и розовым крапом блестел луг, умытый утренней росой. А возвращались они обратно уже под песню «Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону» (по всей видимости заведующая детским садом была когда-то первой пионеркой). Им улыбались встречные взрослые, останавливались грузовики... А когда группа проходила мимо знакомого двора, Асинкрит кричал вместе со всеми лениво лежащему псу: «Цыган! Цыган!», и если пес начинал вилять хвостом, наш юный герой был счастлив: он-то знал, что Цыган узнал именно его.

***

 

Первая трещинка на глади зеркала, первая тучка на бездонно синем доселе небосклоне асинкритовского мира появилась в тот день, когда двое взрослых мальчишек, проходя мимо крошечного (только не для Асинкрита, разумеется) сидоринского садика, вдруг остановились подле забора. Асинкрит по слогам читал своей четырехлетней соседке Светке сказку Сутеева про то, как веселый карандаш рисовал домик, сад, озеро, рыбу, а потом все это становилось настоящим. Сказка была такая же добрая, как и мир вокруг. Светка звонко смеялась, а юного грамотея просто распирало от гордости – как же, в школу он еще не ходил, а уже может читать. И тут подошли эти двое. Даже став взрослым Асинкрит с трудом определял возраст людей. На два или на три года незнакомые мальчишки были старше его – какая разница? Впрочем, Асинкрит и Светка их не интересовали. На земле, почти у ног маленького Сидорина, громко чирикая, веселую возню устроили воробьи. Один из мальчишек достал рогатку, прицелился – и птичья стайка вспорхнула вверх. Только один воробышек, громко чирикнув, серым комочком покатился, трепеща, по земле. Мальчишка подошел ближе, вложил в рогатку новый камень – и вновь этот резкий звук мгновенно ослабевающей резины. И снова громкое – «чирик», показавшееся тогда Асинкриту душераздирающим воплем. Но серый комочек еще трепетал на земле, и мальчишке понадобилось третий раз «заряжать» рогатку.

- Неплохо, Санек, - одобрительно сказал второй пацан. – Немного потренируешься, и будешь с первого раза вышибать намертво.

- Просто солнце в глаза светило, да и далеко все-таки было, - отозвался первый.

И они ушли, как ни в чем не бывало. Широко раскрытыми глазами Асинкрит смотрел то на лежащего неподвижно воробышка, то на спины уходящих мальчишек.

- Бедный воробышек, - вздохнув, сказала Светка, а потом слегка толкнула Асинкрита. – Асик, давай читать дальше...

Читать дальше? Что-то оборвалось внутри Асинкрита. Всякий раз, когда негодный мальчишка стрелял в птаху, ему казалось, что камешки летят в него. Он подбежал к воробью, взял его в руки. Птичка безжизненно распласталась на его ладони. Воробей был мертв. Как захотелось Асинкриту, подобно герою русской сказки, найти живую воду и плеснуть ею на воробышка. А может... И он с криком: «Мама, мама! Воды!» бросился домой. Задыхаясь и путая слова, стал объяснять маме, что ему нужна живая вода и что он должен оживить воробушка. Асинкрит протягивал маме безжизненное тельце птички, торопил ее. И не сразу до него дошел смысл маминых слов о том, что такая вода бывает только в сказках, и что мертвую птицу, увы, нельзя оживить.

Потом они вместе со Светкой в самом дальнем углу сада выроют между двумя кустами смородины ямку и положат туда несчастного воробья, чья жизнь оборвалась так несправедливо и нелепо...

И Асинкрит расплакался. Глядя на него, заголосила Светка. Так и сидели два этих маленьких человечка над едва заметным бугорком, и плакали. А ночью Асинкрит не мог долго заснуть. И все думал, почему кроме него никто больше не стал оплакивать воробья, который никому не сделал зла. Также светило солнышко, летали стрекозы, пес Цыган с лаем носился за проезжающими мотоциклистами. Асинкрит еще не знал такого слова – равнодушие, но уже понял, что в этом огромном мире что-то не совсем ладно, если он не может или не хочет увидеть такую вопиющую несправедливость.

 

***

 

Буквально через неделю мальчику предстояло сделать еще одно открытие, гораздо более неприятное. Все-таки ему было шесть лет, и он видел разницу между крохотным воробьем и человеком. Но смерть доселе обходила стороной его мир. Воробей стал первой ее весточкой. А вскоре Асинкрит получил и вторую. Вообще, в том случае было много загадочного. Никто не мог объяснить, почему Асик Сидорин вместо того, чтобы идти на обед вместе с другими ребятами, вдруг очутился за воротами детского сада, что делать запрещалось. И зачем он пристроился к проходившей мимо похоронной процессии? И как ему хватило сил дойти до кладбища, а это без малого шесть километров?

На самом деле Асинкрита привлекли звуки музыки. Какая-то неведомая сила потянула его на улицу, несмотря на все запреты. Он увидел как мимо их садика шли люди. Все они молчали. Впереди четверо мужчин несли обитый красным сукном ящик. Завершали процессию мужчины с музыкальными инструментами в руках. Асинкрит видел их раньше, когда отец брал его на демонстрацию. Только тогда музыка звучала весело, а не так мрачно, как сейчас. Отец сажал Асика к себе на шею, и Асик, одетый в белую матроску, с красным флажком в руке, мгновенно оказывался выше всех. Вокруг него было людское море – так ему казалось. Люди кричали «ура», и он кричал «ура» вместе со всеми. И вот эта же улица, те же музыканты, но все по-другому. И вновь какая-то неведомая сила повлекла Асинкрита. Он встал за музыкантами и пошел вслед за ними. Время от времени музыка умолкала, ящик ставили на табуретки. С трудом, но Асик все-таки разглядел, что в нем лежала незнакомая бабушка со сложенными на груди руками и очень бледным лицом. И вновь звуки музыки, ящик поднимали вверх и люди, безмолвные и тихие, шли вперед. Дальше все было смутно: окраина города, какое-то поле, большая роща, только между деревьев в этой роще были не колокольчики, а железные оградки, внутри которых были либо кресты, либо какие-то металлические сооружения с звездами наверху. Незамеченный, мальчик робко стоял в стороне до тех пор, пока все вдруг пошли обратно и сели в ожидавший людей автобус. Асинкриту стало страшно. Основательная сказочная подготовка уже подсказала ему, что он находится на кладбище. Люди уходили, и оставляли его здесь одного. Как добираться обратно домой он не знал. Водитель автобуса уже завел мотор, двери машины закрылись... Асинкрит выбежал из-за кустов и заревел что было силы. «Откуда этот мальчик?», «Кто это?» - спрашивали друг у друга удивленные люди. Асика внесли в автобус, стали расспрашивать, но он, перепуганный, продолжал реветь. Слава Богу, одна женщина узнала его: «Да это же сын Сидориных, которые врачи». И уже через четверть часа Асинкрит увидел знакомый двор. Но, даже оказавшись в доме, он не перестал реветь. Во-первых, надеясь тем самым смягчить ожидавшее его наказание. А во-вторых... Кто знает, может оплакивал мальчик свой мир, свою Ойкумену, в котором, как оказалось, находилось место и зеленому лугу, и кладбищу, первомайской демонстрации, и траурной процессии, провожающей человека в его последний путь.

 

***

 

Однако природа так мудро распорядилась, что не может человек все время жить в скорби. Асинкрит по своей натуре был веселым, подвижным мальчуганом. Чем старше он становился, тем больше времени в его жизни занимали футбол, хоккей, игры в разведчиков. Первые школьные годы прошли для него весело и беззаботно. Училось ему легко, единственный предмет, по которому ему ставили «тройку» было чистописание. Аккуратность и опрятность не входили в число добродетелей Асинкрита, а здесь требовалось аккуратно выводить чернилами буквы. Попробуй, напиши без помарок предложение – мысли бегут, опережая тебя, а тут еще эти вечные кляксы... Зато изложения Асинкрит писал такие, что учительница даже носила их читать в учительскую. Мама гордилась, когда ей передавали это, а папа только улыбался, довольный, думая про себя: «Молодец, но будущему врачу такое бумагомарание ни к чему». Может быть поэтому, долгими зимними вечерами папа заставлял Асика решать задачки и примеры по математике, искренне полагая, что точные науки нужны его сыну в первую очередь.

И все шло славно и безоблачно до тех пор, пока Асинкрит не заболел. Сапожник без сапог... Леча других, старшие Сидорины прозевали собственного сына, у которого после банальной ангины началось серьезное осложнение на сердце. Почти год провел Асик в больницах и санаториях – сначала Упертовска, затем Москвы. Врачи спасли мальчика, поставили его на ноги, но... Отныне многое из того, что было доступно для его сверстников, становилось для Асинкрита запретным. Нет, он не сдавался, и даже играл с ребятами в футбол. Но – только на маленькой площадке. И совсем немного. А еще из годовалых своих злоключений он вынес главный урок: мир еще более огромен, нежели Асинкриту казалось раньше, и в этом мире есть место всему – и плохому, и хорошему, и светлому, и темному. Но, кто знает, может быть этим он и прекрасен? И, зная, что на одной стороне Ойкумены есть кладбище, ты больше ценишь зеленый луг с колокольчиками.

И все бы хорошо если бы... От всегда улыбчивого Асика никто не слышал жалоб, охов и ахов. Да если честно, тяжелая болезнь пришла к нему без физических страданий, иной раз ему казалось, что он абсолютно здоров, просто врачи что-то напутали. Но в сердце его, где-то чуть ниже поврежденного аортального клапана, поселилась змея – змея страха. Страха перед смертью. Ибо уже не весточку прислала она ему, а коснулась своим ледяным крылом. Искушенный читатель усмехнется: «Как банально! Ледяным крылом – сколько раз уже это было». Да, было и будет столько раз, сколько живет человечество. Ибо кто слышал и чувствовал дыхание смерти, тот поймет: смерть и банальность – понятия не совместимые.

В тот вечер всех ребят вывели из больничной палаты. Кроме Асика и десятилетнего Гены. Асик лежал с кислородной подушкой, а Гена умирал. Он болел лейкемией. Правда, в Упертовске эту болезнь называли по-другому – белокровие. Слыша это название, Асинкрит думал, что у Гены, по-видимому, белая кровь. За месяц, что они лежали в больнице, мальчики подружились. Асинкрит впервые встретил человека гораздо начитаннее его. И хотя Гена был на год старше, Асик понимал, что за год ему не догнать товарища. То, что этот год будет – и у него, и у Гены – он не сомневался. И вдруг... Забегали врачи, медсестры, испуганных детей, способных ходить, отвели в другие палаты. А Гена, очень крупный мальчик с обритой наголо головой, протягивал к маме руки: «Мамочка, спаси меня! Мамочка, родная, я не хочу умирать!» Будь Асинкрит постарше, он оценил бы мужество этой женщины: одному Богу ведомо, как она находила силы улыбаться и говорить, успокаивая: «Геночка, что ты, все будет хорошо. Вот увидишь! Завтра папа принесет тебе новых значков, а летом мы поедем к бабушке в деревню...» И – гладила его руки. «Нет, ты не понимаешь, мама, я сейчас умру. Я боюсь, мама!» И неожиданно затих. Навсегда. И только тогда из груди несчастной женщины вырвался то ли крик, то ли стон. Она упала на колени и, рыдая, положила свою голову на грудь сына. «Маленький мой, не уходи...» – как заклинание повторяла она. «Папа... значки... не уходи...»

И вновь бегали врачи и медсестры, в воздухе пахло нашатырем... Змея ужалила Асинкрита прямо в сердце. Он хотел заплакать – ему искренне было жаль Гену, но он не мог. Три года назад по убитому воробью мог, а сейчас нет. Так мальчик и пролежал всю ночь, укрывшись одеялом, заснув только под утро. А когда проснулся, то увидел: на кровати Гены лежал уже другой мальчик.

...Когда через девять месяцев он снова переступил порог родного класса, ребята бросились к нему, невзирая на то, что шел урок. Они тормошили Асика, жали ему руки. Асинкрита одновременно радовала и смущала такая встреча. А ребята, искренне обрадовавшись возвращению одноклассника, не смогли увидеть самого главного: перед ними стоял человек, который был старше их. На много лет.

 

***

 

Отдадим должное Сидорину-старшему: несмотря на приверженность к точным наукам, он любил и художественную литературу. Книг в его доме было множество. Позже родители вспоминали, что Асик, умудрившийся в раннем детстве сломать все игрушки в доме, рвавший обои, как молодой щенок, к книгам всегда относился на удивление бережно. Стоило ему показать красивую картинку, как он, словно зачарованный, начинал разглядывать ее, забывая о шалостях. Еще одно семейное предание гласит, что выучился читать Асинкрит практически без помощи взрослых. Соседи в ту пору жили между собой дружно. К Сидориным часто заходили супруги Романовы, у которых была дочь Алла. Девочка училась в третьем классе, обожала играть в школу, а потому лучшей подопытной «игрушки», чем маленький Асик для себя и придумать не могла. Она показывала Асинкриту буквы, и мальчик на удивление быстро запоминал их. Алла попробовала соединять их в слова – вновь получилось. На последнем этапе, конечно же, подключились родители, оценившие по достоинству рвение сына к грамоте, но заслуга Аллы в том, что Асинкрит однажды открыл «Мойдодыра» и стал громко читать: «Как из маминой из спальни, кривоногий и хромой...» Жаль, Романовы вскоре уехали из Упертовска.

Разумеется, первыми книжками юного Сидорина стали сказки. Без картинок он книги вначале не читал. Однажды ему подарили басни и сказки Михалкова. Признаться, они оставили его равнодушным, даже знаменитый «Дядя Степа». Но одну сказку, про Зайку-Зазнайку Асик мог читать ежедневно. Одной из причин тому были потрясающие иллюстрации художника Рачева. Особенно любил наш вундеркинд картинку, где заячье семейство, сидя в избе изгнанной из собственного дома лисы, ело щи из чугунка. Видимо интуитивно с раннего детства Асинкрита тянуло к таким сюжетам и картинам, от которых «шел дух» покоя, света, радости. А после историй с воробьем и кладбищем, Асинкрит стал сам сочинять сказки, в которых, как правило, действо заканчивалось следующим образом: герои, будь то люди или звери, после перенесенных испытаний, мирно жили и наживали добро в своих домиках или норах, где было тихо, спокойно и уютно, а долгими зимними вечерами они, собравшись у очага, рассказывали детям историю своей молодости.

Рос Асинкрит, менялись и его читательские пристрастия. На смену героям русских сказок пришли герои Серой Совы, их сменил, точнее, нет, не сменил, а несколько потеснил, войдя в круг друзей Асинкрита, благородный куперовский Зверобой. В этом круге мирно уживались друг с другом капитан Немо и Буратино, папа с дочкой из «Голубой чашки» Гайдара и отважные стивенсовские искатели пиратских сокровищ. И пока соседские мальчишки собирали и разбирали до глубокого вечера во дворе мопеды, Асинкрит погружался в мир грез, где он мог изменить сюжет любой книги. И тогда Зверобой не оставлял любящую Джудифь, а девочка из книги «Дети подземелья» выздоравливала. Более того, где-то с шести лет у него появилась игра, в которой книги играли непосредственную роль. Если родители задерживались на дежурстве, они могли не беспокоиться за сына. Тому вполне хватало тарелки супа. В большой комнате, которую Сидорины называли торжественно – зал, стоял большой стол. Асинкрит убирал с него все лишнее, доставал из шкафа самые массивные по объему книги. Ими он обкладывал стол с трех сторон, от ножки до ножки. Четвертая сторона «застраивалась» наполовину – «дому» нужна была «дверь». Когда темнело, Асинкрит влезал в свой «дом» вместе с тарелкой супа, книгой и свечкой. Надо ли говорить, что Сидорины и их соседи изрядно рисковали, но все обходилось. Более того, их даже устраивало, что сын у них такой самостоятельный.

А мы вновь зададимся вопросом: только ли играл Асинкрит, строя книжный дом и поселяясь в нем? Может быть это была еще одна интуитивная попытка ребенка отгородиться, спрятаться от мира, в котором, как оказалось, было место и темной стороне?

Разумеется, становясь старше, Асинкрит не мог не понимать, что между миром его грез, миром в котором всегда побеждало добро, и окружающей его жизнью наблюдалась весьма существенная разница. Все чаще из Светкиной квартиры доносились крики, мат и детский плач. Плакала Светка, когда дрались ее пьяные родители. Василий Иванович поначалу пытался вмешиваться, но все оказалось бесполезно. И однажды во время очередной драки пьяный Светкин отец убил свою жену. Его посадили, а девочку отправили в детский дом, в другой город. Произошло это так быстро, что Асинкрит даже не успел проститься с другом своего детства, веселой и доброй Светкой.

В Упертовске построили новый завод. Люди обрадовались: в городе не хватало жилья, а завод стал строить дома. Получить квартиру в новом микрорайоне, где большие пятиэтажки росли, как грибы после дождя, мог практически любой житель Упертовска, было бы желание. Но Сидорины остались верны своему старому дому и своим тополям. Асинкрит был с ними согласен: он, наверное, один не радовался новому микрорайону, уничтожившему его зеленый луг. А вот новым соседям тополя не нравились – от них много пуха. Поскольку рубить деревья было опасно, они придумали другой способ: по вечерам выходили с ведрами кипятка и поливали им корни деревьев...

Зато во всех домах появились телевизоры, и люди постепенно перестали общаться вечерами. Уже не выходили семьями на улицу, не играли в домино, не слушали гармониста дядю Петю Анохина. А вскоре и самого дяди Пети не стало, последнего гармониста Упертовска. Его внук, говорят, хорошо играл на пианино, но это уже совсем другое дело.

Начались проблемы и в школе. Любимые герои Асинкрита, как вы поняли, были романтиками. Они не признавали компромиссов. Не признавал их и Асинкрит. Это случилось на уроке математики. Министерская контрольная оказалась даже сложнее, чем думали. Второй вариант был просто убийственный. Видя, как самые толковые из ребят мрачно уставились на доску, запаниковала учительница. «Думайте, мы это все решали», - несколько раз повторила она. А на Асинкрита будто что нашло. Будто изложение писал. Мысли, как говорил отец, бежали впереди паровоза. Нет, не зря вечерами он решал задачи по математике. Асинкрит не только решил все правильно, но и успел написать пару шпаргалок и отправил их по классу.

На следующий день учительница, уже спокойная и даже счастливая, стоя перед классом зачитала оценки. Пятерки получили все, кто списал у Асинкрита. Звучит его фамилия: «Сидорин. Пожалела тебя, поставила четыре с минусом, но за такую грязь надо было ставить три». Асинкрит посмотрел по сторонам. Никто не возмутился, не удивился. Он нашел в себе силы привстать и слегка поклонился.

- Покорно благодарю. Век вашу милость помнить буду.

По классу пронесся смешок.

- А ты не дерзи, - в голосе учительницы послышался металл. – Я ведь не посмотрю, что ты выше меня ростом, сейчас вмиг из класса вылетишь, как пробка из-под шампанского.

И вновь смешок.

- Зачем же себя утруждать. А если надорветесь? Я и сам уйду.

В классе наступила мертвая тишина. С этой учительницей так еще никто не разговаривал. А Асинкрит, стараясь казаться спокойным, хотя его буквально колотило, неспеша собрал свои вещи и направился к выходу.

- Остановись, Сидорин, - окрик в спину, – а не то пожалеешь.

Он даже не оглянулся.

Разумеется, после был и «разбор полетов», и вызов родителей в школу. Но для себя Асинкрит решил проблему раз и навсегда: математичка для него перестала существовать. Как, впрочем, и математика.

 

***

 

Через год или два похожая история произошла с учительницей русского языка и литературы. Писали сочинение на тему: «Мой любимый герой». Сначала можно было написать на черновике, но Асинкрит решил сэкономить время, зато рассказать о двух своих любимых героях. Одного, как и полагается, из школьной программы. Им, точнее ей, оказалась Сонечка Мармеладова из «Преступления и наказания» и вратарь любимой его футбольной команды «Торпедо» Виктор Банников. Это вовсе не был демарш с его стороны, просто не хотелось писать прописные истины, от которых его всегда охватывала скука. «Типичный образ», «луч света»... И он написал о готовности Сони к самопожертвованию ради близких, о ее смирении – отчего-то эти черты у женщин вызывали его восхищение. А Банников, привлек его мужеством. На склоне карьеры этот вратарь получил страшную травму, от него отказался его родной клуб, но Виктор нашел в себе силы не только вернуться в большой футбол, но и заиграть так, что его призвали под знамена сборной.

На следующий день перед уроком к нему подошла учительница и протянула тетрадь.

- Возьми. И перепиши. Я никому не скажу.

- Что не скажете?

- Какую глупость ты написал.

- Я не буду переписывать.

- Вот как? Тогда ты получишь два. За содержание.

- А за грамотность? Вроде ошибок не должно быть.

- За грамотность пять.

- Это меня устраивает. Ставьте.

Итак, его искренность оказалась всего-навсего глупостью. И «добрая» учительница была совершенно искренна в своем желании помочь ему.

Тут уж за него серьезно взялся отец.

- Думаешь, мне все в этой жизни нравится? Думаешь, мне нечего сказать на планерке главному? – гремел отец. Мать только вздыхала.

- Значит, нечего, если молчишь.

- Сопляк! Поживи с мое, набей столько шишек, как я...

- В том-то и дело, что я не хочу набивать шишек. Голове это вредно.

Но на самом деле, Асинкрит серьезно задумался. Да, у него была своя, особая жизнь, скрытая от посторонних глаз. Когда он закрывался в комнате, и родители думали, что их сын готовит уроки, Асинкрит рисовал карту чудесного острова, на котором будут жить представители самых разных народов. На этом острове чистые реки, высокие горы, тенистые леса, благоустроенные города. В городах по паркам ходят олени и лоси, в прудах плавают лебеди. Все эти братья наши меньшие не боятся человека, а человек никогда не обидит их. Там не случится то, что произошло недавно в соседнем Шахтерске: в городок пришел раненый лось. Пришел за помощью к людям. А люди, схватив ведра и тазы мчались на пиршество: лося убили и счастливый народ спешил освежевать тушу...

Асинкрит придумал название острову – Светлый, а на нем была речка Радостная, Гора счастливая, озеро Надежды... Отец прав, долгими осенними вечерами, гуляя словно по вымершему Упертовску, думал Асинкрит, мой остров – это утопия. А жить мне надо здесь, сейчас. В этом городе, в это время...

И вдруг он все понял. Время, чужое время – это не ошибка его, а беда. Ему бы жить... А когда бы ты хотел жить? - спросил он себя. Да хоть когда, только не сейчас. Но на самом деле мысль эта глубоко запала в сердце и голову Асинкрита. И отныне, читая ту или иную книгу, он «примерял по росту» век, во время которого происходило действие. И везде себя чувствовал прекрасно. И в Древней Греции среди нимф и наяд, и в средневековой Англии, в ее прекрасных буковых и дубовых лесах, и в Палестине первого века нашей эры. Нет, Асинкрит не был религиозен в обычном смысле этого слова, но когда, сделав наспех уроки, он зажигал в своей комнате свечу, ставил пластинку Баха или Циполи, Телемана или Вивальди, Упертовск за окном – грязный, пьяный и мокрый, словно растворялся в ночи, и Асинкрит оказывался в любом месте земного шара, в любое время. И все чаще эта музыка, особенно органная, приводила его туда, в Палестину, где ходил Иисус, проповедуя любовь. Или все-таки он принес меч – об этом так в Евангелии было написано. Непонятно. Асинкрит вздыхал, понимая, что данная книга для него – тайна за семью печатями. Тем более написанная на старославянском языке – томик Евангелия от Матфея 1891 года выпуска передавался в семье Сидориных по наследству. Пожалуй, Шерлок Холмс – это и ближе и понятнее. Но когда звучит орган, воображение ведет его все-таки в Палестину, а не в туманный Лондон прошлого века.

В Лондоне тоже всю ночь, всю неделю и весь месяц льют дожди. И где-то во мраке ночи, когда совершаются злые дела, хорошие люди нуждаются в помощи. Но у них есть надежда – квартира мистера Шерлока Холмса и доктора Ватсона на Бейкер-стрит, где в камине горит очаг, где спокойно и уютно, и где Шерлок Холмс всегда придет на помощь.

С каких-то пор младший Сидорин старался во всем походить на великого сыщика. Даже поступил в музыкальную школу учиться игре на скрипке. Но будучи человеком объективным, Асинкрит чувствовал, что пока Шерлок Холмс из него не получается. И дело не только в дедуктивном методе, хотя, опять-таки объективности ради стоит признать: у Холмса были другие возможности. Видел, к примеру, у человека глину на ботинках, и по ней определял из какого тот района города. А в Упертовске у всех на обуви грязь – одинаково-черная в любом районе города. Но сейчас для Асинкрита важнее другое: что бы сделал Холмс на его, Асинкритовом месте? Ведь он, Асик, старается в той своей жизни, чтобы на виду у всех, быть как все. Старается изо всех сил, но, похоже, ничего у него не получается. А может, стоит сыграть с ними по их правилам, но со своими картами?

Мысль увлекла Асинкрита. В библиотеке хватало книг и по психологии, и творений великих моралистов, знатоков человеческих душ. А то, что именно книги – его верные друзья, - придут к нему на помощь, Асинкрит не сомневался.

 

***

 

Два месяца, забросив химию и физику, Асинкрит корпел над книгами. Любую мало-мальскую мысль выписывал, и вскоре у него скопилось пять общих тетрадей с записями. К себе в учителя он позвал и великих философов древности, и француза Пастера, и испанца Грасиана, и еврея Гиллеля и даже Козьму Пруткова. В результате родился необычный документ с весьма претензионным названием: «Кодекс АВС, или искусство жить в Упертовске». АВС, как нетрудно догадаться означало Асинкрит Васильевич Сидорин, но одновременно это были и начальные буквы латинского алфавита. Такой закодированной двусмыслицей Асик остался очень доволен, как, впрочем, и самим документом. Наверное, есть резон привести его целиком, тем более что пунктов в нем не так уж много – тридцать три (еще одна символика, закодированная Сидориным младшим).

1. Не желай и не делай другому того, что себе не желаешь.

2. Молчаливая сдержанность – первый признак мудрости. Действовать – только скрытно и неожиданно – в этом залог успеха.

3. Избегай откровенности, даже когда хочешь быть понят. Не позволяй всем без разбору проникать в твою душу.

4. Основа величия – мудрость и доблесть. Знающий – всемогущ. Но без доблести мудрость бесполезна.

5. Никогда не начинай с чрезмерных надежд. Надежда – мастерица подделывать истину, пусть же трезвость ее сдерживает. Пусть уж лучше действительность превзойдет ожидания и даст больше, чем предполагалось.

6. Даже люди редких достоинств зависят от своего времени. Не всем суждено то время, которое они заслуживают. Если ты мудрый, то примешь и смиришься с чужим для себя веком.

7. Пусть в тебе нуждаются. Пусть лучше тебя просят, чем благодарят: полагаться на благодарность – обкрадывать себя. Зависимые полезнее любезных, - утолив жажду, от источника отворачиваются.

8. Когда победишь – не торжествуй открыто. Победить – значит вызвать неприязнь.

9. Нет высшей власти, чем власть над собой. Господство над своими страстями – свойство высшего величия духа.

10. Общайся с теми, от кого можно научиться. Дружба разумных взаимовыгодна.

11. Помни, грубость вредит всему, даже справедливому и разумному. Ведь суть дела – полдела, не менее важно, как это дело сделано. Антипод грубости – любезность. Она все скрашивает: позлащает «нет», подслащает истину, подрумянивает старость. Любезность и приветливость, подобно шулерам, играют наверняка.

12. Имей разумных помощников. Прибегать к помощи мудрых – свойство великих.

13. Залог успеха – сочетать ум с благой целью. Презрения достоин высокий ум, примененный для низких целей.

14. Меняй приемы, дабы отвлечь внимание, тем паче враждебное. Не держись начального способа действия – однообразие позволит разгадать предупредить и даже расстроить замысел. Легко подстрелить птицу, которая летит по прямой, труднее - ту, что кружит.

15. К каждому подбирай отмычку. В этом искусство управлять людьми. Для него не надо отваги. Найди подход к человеку. У каждого - своя страсть или страстишка. Все люди – идолопоклонники: кумир одних – почести, других – корысть, а большинства – наслаждение. Ищи перводвигатель: не всегда он возвышенный, чаще низменный. Надо застать натуру врасплох, нащупать уязвимое место и двинуться в атаку – победа останется за тобой.

16. Не терпи и малого своего недостатка – вот признак совершенства. От изъянов духовных и телесных редко кто свободен. Один изъян может испортить уйму достоинств – так одного облачка иной раз достаточно, чтобы скрыть солнце. Твои родимые пятна людская злоба сразу подметит и будет упорно в них метить. Особенно ценно искусство скрывать свой недостаток, обращая его в преимущество. Пример – Юлий Цезарь, который скрывал свою плешь лавровым венком.

17. Управляй своим воображением. Где надо, придержи его, а где и подстегни, ведь в нем – все наше блаженство.

18. Хвала проницательному. Истины, для нас самые важные, высказываются лишь наполовину, но до чуткого ума они дойдут целиком. Нельзя назвать разумным человека непроницательного.

18. Не гонись за многим, стремись к глубине. Суть величия – не количество, а качество. Превосходное всегда единично и редко; чего много, тому цена невелика. Распространяясь только вширь, не выйдешь за пределы посредственности. База людей универсальных в том, что, желая познать все, они толком не знают ничего. Лишь глубина дает превосходство истинное.

19. Избегай общедоступности. Особенно во вкусе.

20. Когда путь не ясен, держись людей мудрых и осторожных – рано или поздно они находят удачный выход. Умей распознавать счастливцев и злосчастных, дабы держаться первых, а вторых бежать. Невезение – чаще всего кара за глупость, а для близких примитивный недуг. Берегись отворять ворота малой беде – за ней прокрадется множество других, намного страшней.

21. Умей уклоняться. Заниматься ерундой хуже, чем ничего не делать. Разумный никому не надоедает, но надо еще позаботиться, чтобы тебе самому не надоедали. Кто принадлежит всем, тот не принадлежит себе. Ограничивай себя даже в друзьях, а от них не требуй больше, чем тебе дают. Излишество всегда дурно, особенно в общении с людьми.

22. Знай главное свое достоинство. Развивай лучшую свою способность и не забывай об остальных. Определи главный свой дар и приложи усердие; у одних преобладает ум, у других – доблесть. Большинство людей насилуют свою натуру и потому ни в чем не достигают превосходства.

23. Правило опытных игроков: вовремя прекратить удачную игру. Уметь достойно отступать так же важно, как отважно наступать. Когда совершенно достаточно, когда достигнуто много, - подведи черту. Непрерывное везение всегда подозрительно: кисло-сладкое вернее сплошной сладости.

24. Чтобы завоевать благоволение, нужны благодеяния: твори добро направо и налево, не скупись на благие слова и еще лучше дела – люби, дабы быть любимым.

25. Будь в мыслях с меньшинством, в речах с большинством. Желание плыть против течения столь же чуждо здравомыслию, сколь и опасно. Сократ на это отважился – и что с ним сделали? Несогласие воспринимается как оскорбление, ибо отвергает мнение других. Истина – удел немногих, заблуждение же обычно и повсеместно. По речам не площади не узнаешь мудреца – не своим голосом он там говорит, а голосом людской глупости. Благоразумный охотно выслушает мнение другого, но не толпы. Мысль свободна, над нею нельзя и ни должно чинить насилие. Пусть же укроется она в святилище молчания, а если и явится на свет, то для избранных умов.

26. Употребляй расчет, но не злоупотребляй им. Не выставляй его на показ, тем паче не позволяй разгадать; расчет надобно скрывать, он настораживает, особенно расчет тонкий, он ненавистен. Кругом обман, посему будь начеку, но не показывай своего недоверия, дабы не вызвать недоверия к себе. Искусный расчет – залог успеха в деяниях; размышление – лучший помощник.

27. Избегай обязательств – это одно из первейших правил благоразумия. Великие способности ставят перед собой цели великие и далекие; путь к ним долог, и люди часто так и застревают на полпути, слишком поздно берясь за главное. От обязательств легче уклониться, чем выйти из них с честью: тут лучше бежать, чем побеждать.

28. Не подчиняйся обстоятельствам, а управляй ими. Человек рассудительный и приметливый сразу нащупывает дно, даже самое глубокое. Он словно анатомирует души: только взглянув на собеседника, постигает и оценивает его сущность. Он видит ясно, понимает тонко, судит трезво.

29. Никогда не теряй уважения к себе. И наедине не будь в споре с собою. Да будет твоя совесть мерилом твоей правоты и строгость собственного приговора важнее чужих мнений. Страшись не суда людского, а голоса собственного благоразумия. Научись бояться себя.

30. Многое в жизни зависит от разборчивости, для чего требуются хороший вкус и верное суждение – прилежанием и даже хитроумием здесь не возьмешь. Где нет отбора, нет совершенства. Умение отбирать, и только наилучшее, - двойное преимущество.

31. Никогда не раздражайся. Высшее правило благоразумия – не выходить из себя. Большое самообладание говорит о большом сердце – душу великую нелегко стронуть с места.

32. Умей сдерживать себя. Не выставляй на показ все, что имеешь – назавтра уже никого не удивишь. Кто каждый день открывает новое, от того ждут многого – и никогда не доберутся до дна его сокровищницы.

33. Будь человеком удачного завершения. Кто входит в чертог Фортуны через врата радости, выходит через врата скорби – и наоборот. Посему думай о конце дела, заботься о том, чтобы счастливо выйти, а не о том, чтобы красиво войти. Обычная беда баловней Фортуны – громкое начало и горький конец. Штука не в том, чтобы тебя при входе приветствовала толпа – приятно войти всякий сумеет, - но чтобы о твоем уходе жалели: важно быть желанным.

 

***

 

Отдадим должное младшему Сидорину: многие из нас, особенно в юности, с удовольствием переписывали умные мысли мудрых людей. Затем эти мысли благополучно хранят старые записные книжки, о которых мы так и не вспоминаем. Асинкрит взял сразу быка за рога. Для начала он вызубрил все тридцать три пункта своего кодекса назубок. Некоторые пункты просто грели ему душу. Например, шестой. «Даже люди редких достоинств зависят от своего времени. Не всем суждено то время, которое они заслуживают». Выходит, и до него жили люди, и, заметьте, умные, которые чувствовали себя в его, Асинкрита, шкуре. Или коже, не важно.

Одним словом, он твердо решил жить впредь, указуясь своим кодексом, последний же пункт которого, требовал от Асинкрита незамедлительных действий. Дело в том, что до окончания школы оставалось чуть больше четверти. В сухом остатке выходило следующее: знания по большинству предметов – Асинкрит решил быть честным перед собой – были троечные. Да, в дневнике преобладали «четверки», а иногда туда даже залетали «пятерки», но это только благодаря природной смекалке и отличной памяти Асинкрита.

Было отчего приуныть. Но – «залог успеха – сочетать ум с благой целью» (пункт № 13 «Кодекса АВС»). Ум, самокритично оценил себя Асинкрит, имелся. Благая цель – тоже. Не в ПТУ же в самом деле ему идти, тем более, что Асик – он вновь был самокритичен – болта от гайки отличить не мог.

Вдохновленный пунктом № 13 Асинкрит стал дерзать, как выразился бы поэт-романтик. Впервые за последние три года закрывшись в своей комнате, он мог с чистой совестью сказать родителям, что занимался делом.

Достав белый лист, Асинкрит разделил его чертой на две половинки и стал размышлять. В областном центре было два института – политехнический и педагогический. Большинство молодых упертовцев, желавших продолжить образование, направляли свои стопы туда, даже несмотря на ходившую в этих краях поговорку: «У кого ума нет – тот идет в пед, у кого ни тех и не тех – те в политех». Ни инженером, ни учителем Асинкрит не собирался становиться. Да и шансов поступить туда, откровенно говоря, было немного. Искать наудачу счастье в Москве – нелепая затея. Предположим, у него есть пусть маленькая, но все-таки надежда, получить в первопрестольной искусствоведческое или историческое образование, но с упертовской пропиской эта надежда таяла, как мираж. Неужели опять остается педагогический? Асинкрит представил своих, вечно загнанных, учителей, вспомнил, что сам порой позволял вытворять на уроках, и решил, что скорее пойдет в ПТУ на тракториста, нежели станет учителем.

Люди добрые, с отчаяньем думал Сидорин-младший, что же мне в этой жизни нравится? У меня же идут года, скоро мне семнадцать. Кем работать мне тогда? Чем заниматься? Я бы... нет, не то. Вот, писать мне нравится, сочинять. Литературный? А разве можно научить писать? Это – от Бога, или есть, или нет. Да и без опыта... Стоп, а это идея! Чехов, Булгаков, кто там еще? – Вересаев – врачи! Отработаю лет десять-пятнадцать где-нибудь на севере, отмучаюсь – и буду книги писать. Отличная идея! Дело осталось за малым – поступить в медицинский. Для начала надо сделать приличный аттестат – кодекс мне поможет, завтра же начнем. А потом... суп с котом. Нет, не с котом. Потом – дядя Витя. Вот кто мне поможет. Что гласит у нас пункт № 12: «Имей разумных помощников. Прибегать к помощи мудрых – свойство великих».

Представив, что Виктор Иванович Сидорин, профессор, психотерапевт, пусть не супер-яркая, но все-таки звезда отечественной медицинской науки, станет его помощником, рассмешила самого младшего из Сидориных до коликов.

Как ни странно, самым слабым местом в его наполеоновских планах являлся Василий Иванович. Асинкрит сдержал эмоции и, чего с ним раньше никогда не бывало, пытался представить свой разговор с отцом (пункт № 32: «Умей сдерживать себя», пункт № 26: «Употребляй расчет»). Судя по всему, ничего хорошего из разговора не получится. Асинкрит отчетливо представил, что скажет отец в заключении: «Я всего в жизни добивался сам». И Асик понял, что он должен сказать лучшему хирургу Упертовска.

 

***

 

- Что новенького на работе, пап? – после этих слов своего отпрыска Василий Иванович чуть не подавился.

- С каких пор сын интересуется моей работой? Меня опять в школу вызывают?

- Нет, не вызывают. И вообще, могу показать дневник – я весь в плюсах, как Арлингтонское кладбище.

- Не кощунствуй, сынок, - вмешалась в разговор мать.

- Это не кощунство, мама, а здоровый цинизм, помноженный на юношеский нигилизм.

- Как загнул! – продолжая есть, впервые с начала разговора чуть расслабился отец. – Про нигилизм – понятно, а цинизм у тебя откуда?

- Все время думаю о будущей профессии, папа. Недавно прочел мемуары одного хирурга... как его... Да, Разумовский...

- Ты читал Разумовского? – отец отложил вилку.

- Что здесь такого? – небрежно отозвался Асинкрит. – Так вот, он пишет, что без здорового цинизма врачу, особенно хирургу, нельзя. Если принимать все очень близко к сердцу – много не проработаешь.

- Положим, доля истины в этом есть. Я подчеркиваю, сынок, доля, но сейчас позволь я спрошу тебя о другом. Ты действительно хочешь... хочешь стать врачом?

- Конечно. И я им обязательно стану.

- А мне казалось...

- Мне тоже, папа. Но, оказывается, гены – это великая вещь. Скажу тебе больше: я всего хочу добиться сам.

- Вот это правильно! – просиял Василий Иванович. – Только так и надо жить.

- А если мальчик не поступит? Васенька, разве ты не знаешь, как сейчас трудно поступить в медицинский? – В голосе матери слышалась неподдельная тревога за сына.

- Но я же поступил, дорогая! И ты поступила! И Виктор. Чем наш сын хуже?

- Сейчас время другое, Васенька.

- Ерунда!

- Правильно отец. Я хочу в жизни всего добиться сам.

Сидорин-старший с изумлением смотрел на сына. Нет ни усмешки, ни иронии в глазах. Скорее, какая-то грусть.

- А почему так печально, сынок? Главное ввязаться в драку, понимаешь?

- Понимаю.

- И все получится! Вот увидишь.

- Конечно. Но я хочу получше подготовиться к вступительным экзаменам, и поэтому у меня к тебе просьба, точнее, даже две.

- Слушаю тебя, сынок.

- Позволишь приходить к тебе на работу – буду рад. Если на что сгожусь – лекарства, скажем, принести...

Эмоциональный Василий Иванович не сдерживал своих чувств:

- Позволю ли я? Да я от тебя два года этих слов жду... Ну да ладно, а какая вторая просьба?

- Скоро весенние каникулы. Ты не возражаешь, если я съезжу на неделю к дяде Вите?

- Зачем? И как же подготовка к экзаменам?

- Во-первых, я не собираюсь шататься по Москве. Во-вторых, я возьму с собой учебники. В-третьих, мне хочется пообщаться с дядей, может, он сводит меня к себе на работу. И, пожалуй, самое главное: Ольга, его дочь и моя двоюродная сестра, на биофаке МГУ учится.

- Ну?

- Что, не понимаешь? Проблемы у меня – с химией и с биологией, а она в этих вещах дока. Глядишь, поднатаскает меня.

- Молодец. Все четко и ясно сформулировал. Считай, разрешение ты получил. А ко мне на работу можешь приходить хоть завтра. Для начала, посмотришь, как режут банальный аппендицит. Ну, а если повезет, увидишь что-нибудь более интересненькое.

- А говоришь, Разумовский не прав.

- Нет, я так не говорил... Я сказал, что доля истины...

Такого славного ужина давно не было в семье Сидориных.

 

***

 

Храма в Упертовске никогда не было, но святое место все-таки имелось. Для многих упертовцев таким местом являлся рынок. Впрочем, местному люду нравилось другое слово – базар. Каждое воскресенье сотни, если не тысячи жителей Упертовска – мал и велик – шли сюда. Людей посмотреть, себя показать, узнать последние новости, наконец, прикупить чего-нибудь. Поэтому Асинкрит, ковавший железо, пока оно горячо, знал, что делает, отправляясь рано утром на рынок. А на ловца, как известно, и зверь бежит. «Зверем» оказалась учительница русского языка, нагруженная как хороший тяжеловоз. Женщина она была нрава крутого, но не злопамятного, учителем не блестящим, однако не плохим. Асинкрит, обгоняя ее, очень естественно не заметил свою наставницу, затем, случайно обернувшись, «заметил».

- Валентина Матвеевна, здравствуйте.

- Здравствуй, Сидорин.

- Сумок-то сколько... – И, якобы раздумывая, - Можно я помогу вам?

- Они тяжелые, Сидорин.

- Ничего! - и взял у нее все сумки.

- Тебе же в другую сторону, Сидорин, - после минутного молчания произнесла Валентина Матвеевна.

- Пустяки. Да и не в другую вовсе: я в библиотеку. Вы нам столько поназадавали – только успевай бегать.

- Что же ты, милый хотел? В выпускном классе учишься. Неужели за ум решил взяться?

- Жизнь заставит, возьмешься, Валентина Матвеевна. Впрочем, пустяки все это.

- Почему пустяки?

- Возьму сегодня Шолохова, хоть ночью, но этот «Тихий Дон» прочитаю. Другое хуже: совесть мучает.

- В каком смысле? – от неожиданного поворота разговора учительница даже остановилась.

- В прямом, Валентина Матвеевна. Вот говорят Бога нет, значит, и души нет. Если бы не ваша картошка, я бы показал, что вот здесь у меня... болит.

В этот момент Асинкрит по лицу учительницы понял, что переборщил со своим лицедейством. И поспешил закончить свой «перл» с самым что ни на есть скромным выражением лица:

- Это я от смущения стал болтлив, Валентина Матвеевна. А если серьезно, помните, как вы мне сочинение вернули?

- Как не помнить? – нахмурилась учительница.

- Хочу, чтобы поняли меня: вовсе не собираюсь за четыре месяца до экзаменов свои грехи замаливать. Я тогда все искренне писал, но обиделся на вас. Как же, меня не поняли. И только совсем недавно уразумел, что вы мне помочь хотели.

Валентина Матвеевна опять остановилась и пристально посмотрела на Асинкрита.

- Ты и вправду это понял, Сидорин?

Асик смотрел на Валентину Матвеевну своими честными голубыми глазами.

Разумеется, в библиотеку он не пошел, тем более, что «Тихий Дон» был у них дома.

- Хорошо погулял, сынок? – спросила его мать.

- Отлично, мамуля, - ответил Асинкрит, не сомневавшийся, что «тройку» в аттестат Валентина Матвеевна ему точно не поставит.

 

***

 

Вскоре он разошелся не на шутку, уж больно ему по нраву пришелся пункт № 15 кодекса. Мудрецы были правы: отмычку можно подобрать к каждому. Другое дело, что в случае с простоватой Валентиной Матвеевной для этого потребовалось десять минут разговора и десять килограммов картошки, а вот учительницу математики пришлось обхаживать почти до окончания школы. Разумеется, извиняться перед Антониной Сергеевной Асинкрит не собирался. Тем больше удовольствия ему принесла многоходовая комбинация, ключевой фигурой в которой оказался сосед Сидориных Коля Батурин. Его все звали Коля, хотя Батурину было уже за сорок. Семейная жизнь у Коли не сложилась, жил он тихо и скромно вместе с мамой, такой же тихой и незаметной. Самой большой его отрадой была дача. Отработав смену на шахте, Коля спешил на свой участок. И, надо признаться в садово-огородном деле достиг немалых успехов. У него первого в Упертовске появились самые диковинные и редкие виды растений, от гонобобеля до физалиса. Вот физалис и сослужил ему добрую службу. Случайно проходя мимо учительской, Асинкрит услышал, как Антонина Сергеевна, тоже заядлая огородница и тоже холостячка, рассказывала кому-то об удивительном физалисе и о том, как он полезен. Но, добавила Антонина Сергеевна, говорят семена можно достать только на ВДНХ. Словно вспышка молнии ослепила Асинкрита. Комбинация, причем гениальная, мелькнула в голове мгновенно: физалис – дача – Коля – Антонина – опять физалис – дружба – любовь – брак – его законная «четверка» (будучи скромным от природы, на большее он не претендовал). Проблема, как выяснилось позже, оказалась в Коле. Если Валентина Матвеевна была нрава крутого, то Антонина Сергеевна была крута в кубе. Чтобы понять, чем однажды рисковал Асинкрит, вступив с ней в конфликт, надо знать историю, известную всему Упертовску. Еще будучи молодой учительницей, Антонина Сергеевна спустила с лестницы ухажера, пришедшего к ней на свидание навеселе. Коля Батурин почти не пил, но, услышав впервые от Асинкрита о своих перспективах, сказал фразу, которую наш герой сразу же записал в свой заветный дневник: «Асик, разве я тебе сделал что-то плохое? Я не понял: ей очень нужен физалис или тебе нужна пятерка в аттестат?» Слава Богу, что Асинкрит не растерялся, хотя был близок к этому. Оказывается, простосердечные люди могут быть проницательнее искушенных.

- Коля, я не знал, что ты еврей.

- Когда это я успел стать евреем? – у меланхоличного Батурина на лице возникло что-то вроде удивления, - с чего ты это взял?

_ С чего, с чего... – Асинкриту нужно было время, чтобы взять ситуацию под контроль. – Ты со мной разговариваешь, или только вопросы задаешь? И еще: зачем всех людей считать корыстными?

- Хорошо, ты не корыстный, тебе не нужна «пятерка». Ты просто неудачно пошутил, Асик.

- Мне не нужна «пятерка» - совершенно искренне сказал Асинкрит, которому было достаточно, как вы помните, четверки. – И не шутил я вовсе. Просто...

- Что – просто?

- Просто все гораздо сложнее. Мать рассказывала, что Нина Николаевна...

- Ты мою маму не трожь.

- А я и не трогаю. Констатирую факт: она мечтает, чтобы ты счастлив был. Я случайно и подумал: ведь у Антонины Сергеевны тоже мама есть, и она тоже мечтает. Понял меня?

- Ну, допустим...

- Что – допустим? Ведь сходится все: дачи у вас рядом, у обоих мамы... мечтают, а она... она ведь такая от одиночества. Как роза.

- Кто роза - Антонина Сергеевна? – совсем очумел Коля.

- Ну да. Ты же сам их садишь... содишь, сеешь одним словом.

- Сеют овес, розы высаживают.

- Тем более. Растет она вначале – дикая, вся скукоженная.

- Какая?

- Колючая, то есть. Не ухватишься – колючки одни. А солнышко ее согреет, дождик того... омолодит – и перед нами бутон.

- Слушай, Асинкрит Васильевич, помяни мое слово: ты будешь великим человеком.

- Я знаю, - скромно ответил Сидорин-младший.

- Нет, серьезно. Я после твоих слов Антонину Сергеевну по-другому увидел... Завтра передам тебе физалис.

- Так не пойдет. Давай сделаем по-другому...

И они сделали. И у них все получилось. К удивлению Асинкрита, Антонина Сергеевна на самом деле оказалась совсем другой, но это, как сейчас принято говорить, совсем другая история. Да, чуть не забыл: свою «четверку» Асинкрит получил.

 

***

 

Вопреки ожиданиям, проще всего было в Москве. Во-первых, Виктор Иванович искренне любил племянника, во-вторых, в отличие от провинциального брата, он, будучи столичным жителем, гораздо гибче относился к принципам, и в-третьих, даже при столь благоприятных для себя изначальных условиях, Асинкрит сумел очаровать дядю. Началось все с шахмат. Виктор Иванович почему-то считал себя очень сильным игроком. Асинкрит, наоборот, играл совсем неплохо, но играть не любил. Шахматы на него наводили зевоту. В свое время увлекся ими потому, что в них играл Шерлок Холмс.

Спокойно выиграв у дяди первую партию, Асинкрит с удивлением обнаружил, что Виктор Иванович разволновался не на шутку. «Я просто не настроился» - после этих слов еще пару месяцев назад Асинкрит во второй партии не оставил бы от дяди живого места, невзирая на то, что за встречей наблюдала Ольга. Но сейчас он вспомнил кодекс и... проиграл вторую партию. А затем и третью, решающую. Правда, для этого ему пришлось почти открыто подставить своего коня. Но торжествующий дядя этого не заметил. Впрочем, Виктор Иванович оказался великодушен: «Для своих лет, Асик, ты неплохо играешь. Много времени уделять тебе не обещаю, но когда ты скоро будешь жить у нас, я постараюсь кое-чему тебя научить».


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.067 сек.)