АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Цезарь Аргентины

Читайте также:
  1. Александр и Цезарь
  2. ВИНО АРГЕНТИНЫ / ARGENTINE WINE
  3. Гай Юлий Цезарь
  4. Гай Юлий Цезарь
  5. Гай Юлий Цезарь Октавиан Август
  6. Гай Юлий Цезарь: губитель республики или спаситель государства?
  7. Матчи Месси за сборную Аргентины
  8. Переводчик с собачьего Цезарь Милано в русском переводе. Глава 5.
  9. Рецепт. Салат «Цезарь» с куриным филе
  10. Сборная Аргентины
  11. Цезарь и Катилина

«Я не скажу: езжай до Рима иль Москвы. Брось труд свой кропотливый и музу позови». В.Б. Йетс.

«Образы» Джон Хант принял Парижский офис в хорошее время. За «показным искусством при Эйзенхауэре» последовало заявление правительства Кеннеди о том, что оно желало «плодотворных отношений» с людьми от искусства. На это указывало и приглашение, отправленное Кеннеди 156 наиболее известным из них (включая Артура Миллера, Эндрю Уайта, Эрнеста Хемингуэя, Миса ван дер Роэ, Игоря Стравинского, Пьера Монтё, Пауля Хиндемита, Арчибальда Маклейша, Роберта Лоуэлла и Стюарта Дэвиса), присутствовать на торжественных мероприятиях в честь его инаугурации. «Инаугурация, должно быть, проходила весело, - писала Элизабет Бишоп Лоуэллу. - Я постоянно встречаю упоминания о ней в новостных выпусках. Но мне не нравится эта пышность, свойственная Римской империи - обзорная трибуна, например, выглядит чересчур роскошной и триумфальной» [860]. Но многих «рыцарей холодной войны» имперская атмосфера вдохновляла, один поклонник Кеннеди сказал в начале 1961 года: «Точно так же, как в древние времена римлянин, куда бы он ни пришёл, мог гордо объявить: «Я - римский гражданин» (civis Romanus sum), сейчас и мы, где бы ни оказались, с высоко поднятой головой и с гордостью можем объявить: «Я - гражданин Америки» (civis Americanus sum)» [861].

11 мая 1962 года Роберт Лоуэлл был снова приглашён в Белый дом, на сей раз на обед в честь Андре Мальро, в то время - французского министра культуры. Кеннеди шутил на приёме, что Белый дом превратился «практически в кафе для интеллектуалов». Но Лоуэлл был скептичен, записав после приёма: «Когда следующим утром читаешь, что Седьмой флот был отправлен куда-нибудь в Азию, появляется странное осознание того, насколько незначительную роль играли люди от искусства в действительности и что это было лишь оформлением витрины. Начинаешь понимать, что реальное правительство заседает где-то в другом месте и что нечто более близкое к Пентагону в действительности управляет страной... Я чувствую, что интеллектуалы выполняют лишь декоративную и поверхностную функцию - при том, что мы должны быть самим содержанием, а не витринами» [862].

Хотя это редко выражалось открыто, среди части интеллектуалов росла склонность смотреть на благодеяния правительства с подозрением. Но вопрос коррупции не особо беспокоил ЦРУ, руками которого и раздавалась большая часть этих щедростей. «Бывают моменты, когда чувствуешь, что можно и соблазниться, - сказал Дональд Джеймсон. - Я думаю, что почти все, занимающие значительное положение в Конгрессе {за свободу культуры), знали, что так или иначе деньги приходили откуда-то, и если внимательно посмотреть - в конечном счёте, был только один логический ответ. И они согласились с таким ответом. Главное беспокойство большинства мыслителей и писателей в действительности состояло в том, как получить гонорар за свою работу. Вообще, я думаю, что они взяли бы деньги из любого источника, из какого только могли получить их. Таким образом, получалось, что Конгресс и другие подобные организации - как на Востоке, так на Западе - рассматривались как крупные кормушки, из которых всякий мог выхватить свой кусок при необходимости, а затем уйти и делать то, что душе угодно. Я уверен, что это - одна из главных причин успеха Конгресса: он позволял быть чувствительным интеллектуалом и одновременно прокормить себя. Единственными другими людьми, кто поступал так же, были коммунисты» [863].

Нравилось ли им это, знали ли они об этом, но множество западных интеллектуалов было теперь связано с ЦРУ «золотой пуповиной». Если Кроссман мог раньше написать в предисловии к своему «Богу, обманувшему надежды», что «для интеллектуалов материальные блага имеют относительно небольшое значение и интеллектуал, скорее, заботится о своей духовной свободе», теперь казалось, что многие из них были не в силах отказать себе в том, чтобы пристроиться к кормушке. Некоторые конференции Конгресса «являлись главным образом шоу, и их участники иногда напоминали тех представительных господ, которых можно наблюдать летом в Сен-Тропе или на курортах Сан-Морица, зимой - Гштада, - написал советолог Уолтер Лакёр, сам регулярный посетитель этих конференций. - Существовал снобизм, в частности в Великобритании; поверхностное проявление изысканности, остроумия и утончённости в сочетании с отсутствием смысла; разговоры о высоком и сплетни в Cafe Royal» [864].

«Эти элегантные и дорогие экскурсии, должно быть, были большим удовольствием для людей, получавших их за правительственный счёт. Но это были больше, чем удовольствие, потому что они пробовали власть на вкус, - сказал Джейсон Эпштейн. - Когда группа интеллектуалов прибывала в Нью-Йорк, её приглашали на светские приёмы с очень дорогими блюдами, прислугой и, Бог знает, чем ещё, - несоизмеримо большим, чем эти интеллектуалы могли бы сами себе позволить. Кто не хотел бы побывать в такой ситуации, где вы политкорректны и в то же время 289 получили хорошее вознаграждение за позицию, которой придерживаетесь? И это стало основанием для последовавшей коррупции» [865].

Те, кто не получал суточных в Нью-Йорке, могли приятно провести время на вилле Сербеллони в Белладжио, на севере Италии. Расположенная на мысе между северными озёрами Лекко и Комо, вилла завещалась Фонду Рокфеллера княгиней делла Торре и Тассо (урождённая Элла Уокер). Фонд сделал виллу неофициальным местом отдыха для наиболее выдающихся членов Конгресса - своего рода служебным курортом, где передовики «культурной борьбы» могли восстанавливать свои силы. Писателей, художников и музыкантов, прибывающих туда, встречал шофёр в синей униформе с нашивкой «V.S.» на лацканах. Гости не получали гранта как такового, но размещение было бесплатным, как и все путевые расходы, еда и пользование теннисным кортом и бассейном. В письме, написанном на гербовой бумаге виллы, Ханна Арендт сообщала Мэри Маккарти: «Такое ощущение, будто вас внезапно поселили в своего рода Версале. Штат местной прислуги насчитывает 53 человека, включая садовников... Всеми ими распоряжается метрдотель, который служит со времён «княгини» и имеет лицо и манеры знатного джентльмена из Флоренции XV столетия» [866]. Маккарти ответила, что по её мнению, столь роскошная обстановка не способствует тяжёлой работе. Вилла также стала подходящим местом для семинара «Условия мироустройства», организованного Конгрессом в июне 1965 года, который проводился при поддержке «Дедал» и Американской академии искусств и наук.

Немногим избранным также предоставлялась возможность попасть к Хэнси Ламберт (Hansi Lambert; миллионерше, другу Конгресса, устраивавшей приёмы во время своих зимних выездов в Гштад) или присоединиться к средиземноморским круизам на яхтах, которые организовывал Юнки Флейшман. Спендеры были гостями обоих. Когда Стивен рассказал Эрнсту Роберту Кёртису (Ernst Robert Curtius) о своём участии в одной из таких прогулок от острова Корфу до острова Искья в августе 1955 года, немец ответил просто: «Вы были коммунистом, а теперь катаетесь на яхтах по Средиземноморью» [867].

Для тех, кто предпочитал сушу, Конгресс организовывал проживание в наиболее престижных отелях Европы. В Лондоне это был Connaught, в Риме - Inghilterra, на Лазурном берегу - Grand. В Париже Ирвинг Браун продолжал развлекаться в королевском номере отеля «Балтимор».

Несмотря на имеющиеся сомнения по поводу получения благ от правительства, Роберт Лоуэлл смог заглушить их в пользу первоклассного билета в Южную Америку, предложенного ему Конгрессом за свободу культуры в мае 1962 года. В течение нескольких лет его хороший друг Элизабет Бишоп (Elizabeth Bishop), которая жила в Рио-де-Жанейро, уговаривала его приехать, и теперь предложение средств Конгресса побудило его к действию. Бишоп была рада. Люди Государственного департамента в Бразилии «поступают так глупо и примитивно, - писала она, - {они) обычно присылают довольно посредственных и унылых романистов и профессоров» [868]. Визит Лоуэлла обещал быть намного более интересным.

Конгресс пытался увеличить своё влияние в Южной Америке в течение нескольких лет. Его журналом там был «Куадернос», редактируемый Джулианом Горкином. Горкин основал Коммунистическую партию Валенсии в 1921 году и работал в нелегальной сети на Коминтерн, обучаясь, помимо прочего, как подделывать паспорта. Порвав отношения с Москвой в 1929 году, он утверждал, что СССР пытался сделать из него своего наёмного убийцу.

К концу испанской гражданской войны он сбежал в Мексику, традиционное пристанище беглых большевиков, где пережил пять попыток покушения на свою жизнь, одна из которых оставила его с дыркой в черепе. Его работа в качестве редактора «Куадернос» заключалась в том, чтобы попытаться побороть «большое недоверие» Латинской Америки, где единственным способом достижения своих целей, как он шутил, будут постоянные выпады в адрес США и хвалебные песни Сартру или Пабло Неруде. Горкину не помог профинансированный ЦРУ переворот в Гватемале в 1953-м и кубинская революция 1958 года. Вслед за американским вмешательством в эти области наступил период «эйфории для латиноамериканских коммунистов и их союзников» [869], но Горкин боролся с противоречиями, предоставляя Конгрессу важную нишу во враждебном окружении.

Лоуэлл прибыл в Рио-де-Жанейро со своей женой Элизабет Хардвик и их пятилетней дочерью Харриет в первую неделю июня 1962 года. Набоков и Элизабет Бишоп встречали их в аэропорту. Дела шли прекрасно, пока 1 сентября семья Лоуэлла не села на корабль обратно до Нью-Йорка, а ему самому предстояло продолжить поездку на юг, в Парагвай и Аргентину. Его сопровождал Кит Ботсфорд (Keith Botsford), «постоянный бродячий представитель Конгресса» в Южной Америке, который был «отправлен в поездку» Джоном Хантом, чтобы следить за поэтом (на языке ЦРУ, Ботсфорд был «поводком» Лоуэлла). Именно в Буэнос-Айресе и начались проблемы. Лоуэлл выбросил свои таблетки от маниакальной депрессии, принял несколько двойных мартини на приёме в президентском дворце и объявил, что он «Цезарь Аргентины», а Ботсфорд - его «лейтенант». После своей «гитлеровской речи», в которой он расхвалил фюрера и идеологию сверхчеловека [870], Лоуэлл разделся донага и залез на конную статую на одной из главных площадей города. После нескольких дней подобного поведения по указанию Ботсфорда Лоуэлл был скручен, упакован в смирительную рубашку и отправлен в клинику «Вифлеем», где, связанный по рукам и ногам кожаными ремнями, он получал обильные дозы торазина. Обида Ботсфорда достигла апогея, когда Лоуэлл, пребывающий в положении связанного Прометея, приказал ему просвистеть мелодию из фильма Yankee Doodle Dandy или «Боевой гимн Республики» [871].

Позже, в том же месяце, Набоков позвонил Мэри Маккарти. Дрожащим и утомлённым голосом он сообщил ей, что Лоуэлл «попал в психиатрическую клинику в Буэнос-Айресе, что Мэрилин Монро совершила самоубийство, потому что у неё была связь с Бобби Кеннеди и вмешался Белый дом» [872].

Разделяя чувства Набокова, Мэри Маккарти ответила: «Наше время начинает походить на какое-то ужасное эпическое кино о покойных римских императорах и их мессалинах и поппеях. Бассейн Бобби Кеннеди - ванна с молоком ослицы» [873]. Инцидент с Лоуэллом был катастрофой. Выбранный Конгрессом в качестве «выдающегося американца, который сможет противостоять... таким коммунистическим деятелям, как {Пабло) Неруда» [874].

Лоуэлл, оказалось, никуда не годился без воздействия больших доз торазина. Он ужасно подвёл тех, кто ему доверился (и, в свою очередь, получил по заслугам от Ботсфорда). Удивительно, но ни Хант, ни Джоссельсон не избавились от Ботсфорда, а продолжали пользоваться его услугам в качестве своего «представителя» в Латинской Америке. Ещё удивительнее, что менее чем через год они даже подумывали отправить Лоуэлла представлять Конгресс на конференцию в Мексику. Но Джоссельсон отбросил эту идею, опасаясь, что Лоуэлл будет «следовать рекомендациям своего психиатра так же мало, как это было в прошлый раз... и вообще, нет никакой гарантии, что он не начнёт снова произносить всякие безумные речи, восхваляя Гитлера» [875]. Ботсфорд, у которого не было желания повторять предыдущий опыт, также возражал против отправки Лоуэлла, и было решено, что Роберт Пени Уоррен и Норман Подгорец (Norman Podhoretz) будут более надёжными людьми для отправки за «занавес маисовой лепёшки» (Tortilla Curtain).

Хотя у Джоссельсона были свои сомнения насчёт Ботсфорда («Я даже не уверен, что он способен сообщать факты прямо») [876], протеже Ханта продолжал процветать в Конгрессе [877]. Он сказал Ханту, что бразильские интеллектуалы расценивают Конгресс в качестве фронта «янки» и предложил, чтобы Конгресс стал более осторожным, скромным и невидимым, берясь только за те проекты, которые имеют сильную местную поддержку. Но Хант отклонил такой подход, заявив, что никаким регионом мира нельзя пренебрегать, когда речь идёт о борьбе с коммунизмом [878].

Именно в этом ключе Хант и Ботсфорди продолжили решительную кампанию по дискредитации поэта Пабло Неруды. В начале 1963 года Хант получил сведения, что Пабло Неруда выдвинут кандидатом на получение Нобелевской премии в области литературы на следующий год. Подобная инсайдерская информация была чрезвычайно редка, поскольку заседания Нобелевского комитета проводились в обстановке полнейшей секретности. Всё же к декабрю 1963 года «процесс» распространения слухов против Неруды был запущен. Осторожно, скрывая участие Конгресса, Ирвинг Кристол спросил Ханта, правда ли, что Конгресс «распространяет слухи» о Неруде, на что Хант осторожно ответил, что выдвижение этого поэта на Нобелевскую премию неизбежно обещало вызвать противоречия [879].

Фактически ещё с февраля 1963 года Хант занимался подготовкой этого «нападения». Джулиан Горкин ранее написал «одному другу в Стокгольм» о Неруде и сказал Ханту, что «этот человек может подготовить небольшую книгу на шведском языке с названием типа «Дело Неруды» (Le cas Neruda)» [880]. Но Хант усомнился в полезности такой книги и дал указание активисту Конгресса Рене Тавернье подготовить документально подтверждённый отчёт на французском и английском языках с последующей отправкой его определённым людям [881]. Хант подчеркнул, что нельзя терять времени, если скандал с получением Нерудой Нобелевской премии ещё можно предотвратить, и попросил Тавернье вместе с Джулианом Горкином и его шведским «другом» составить отчёт в сотрудничестве [882].

В отчёте Тавернье в основном говорилось о политической деятельности Неруды и о том, что «невозможно отделить Неруду-художника от Неруды-политического пропагандиста» [883]. Неруда, член Центрального комитета Чилийской коммунистической партии, обвинялся в использовании своей поэзии в качестве «инструмента» политического воздействия, которое было «всесторонним и тоталитарным»; это было искусство человека, который являлся «бойцом и дисциплинированным сталинистом». Широкий резонанс вызвал тот факт, что Неруде была присуждена Сталинская премия 1953 года за стихотворение, посвящённое Сталину, «его господину», которое Тавернье обозвал «поэтическим рабством» [884].

В конце июня Тавернье отправил вёрстку статьи Ханту. Хант счёл, что требуется что-нибудь позубастее, и попросил автора сосредоточиться на политической деятельности Неруды и сделать акцент на анахроничности его просталинской позиции, не соответствующей современному толерантному настроению в СССР. Хант завершил письмо в профессорском тоне, указав Тавернье, что ожидает исправленный доклад в течение нескольких дней [885]. «Конечно, они вели кампанию против присуждения Неруде Нобелевской премии. Это очевидно», - говорила Диана Джоссельсон [886].

Далее Джоссельсон попросил вмешаться Сальвадора де Мадариагу, философа и почётного главу Конгресса. Мадариага на это с уверенность сказал, что «Стокгольму легко ответить так, как нужно: мы уже короновали чилийскую поэзию в лице Габриэлы Мистраль. Вот и всё, точка. Политика к делу не имеет никакого отношения» [887]. Политика, конечно, имела к делу самое прямое отношение.

Пабло Неруда не получил Нобелевскую премию 1964 года в области литературы. Но не было никакой причины для ликования в офисах Конгресса, когда назвали имя победителя - им стал Жан-Поль Сартр. Он картинно отказался принимать премию. Неруде пришлось ждать до 1971 года, когда его всё-таки почтила Шведская академия, в то время он был послом Чили во Франции, представляя демократически избранное правительство своего друга Сальвадора Альенде, который был недемократически свергнут и убит в 1973 году при помощи «длинной руки ЦРУ».

В 1962 году, через несколько месяцев после строительства Берлинской стены, Вилли Брандт, мэр западного Берлина, предложил Николаю Набокову стать советником по международным культурным связям в берлинском сенате. Это назначение укрепило старую дружбу и возвращало Набокова в город, который был особенно близок ему по духу. «Брандт и Набоков хорошо ладили, - вспоминал Стюарт Хемпшир. - Брандт и вся Берлинская культурная программа щедро финансировались американцами, и это его нисколько не беспокоило. Ники легко справлялся с этой обязанностью, он знал всех нужных людей и, таким образом, идеально подходил для работы по организации культурных дел Берлина» [888]. Для Набокова Западный Берлин потерял часть своего «космополитического очарования», и время казалось подходящим для возобновления «культурной игры». По словам Джона Ханта, Набоков «никогда не был готов принять мир таким, каков он есть, в силу своих убеждений», и он, казалось, теперь потерял интерес к старым парадигмам холодной войны.

Его планы и предложения по Берлину, который был теперь разделён бетонной стеной, не содержали ничего из старой антикоммунистической риторики. «Мне было ясно, что в такой игре нужно попытаться заручится поддержкой и привлечь к участию мыслителей и людей искусства из Советского Союза и социалистического блока» [889], - написал он в настроении, полном теплоты успокоения.

С этой целью он установил дружеские отношения с советским послом в Восточном Берлине Петром Андреевичем Абрасимовым. После двух проведённых вместе часов в советском посольстве Абрасимов в конечном счёте одобрил просьбу Набокова об участии советских художников в Берлинском фестивале искусств, директором которого он также являлся. Для Абрасимова это было смелым решением - советская разведка пристально следила за Набоковым. Со шпионом КГБ, приставленным к Брандту в качестве советника, русские знали всё о связях Набокова с поддерживаемым ЦРУ Конгрессом.

Джоссельсон не был очень уж доволен новым назначением Набокова, «но он проглотил это», как отметила Диана. Набоков, который проводил всё больше времени в Берлине, казалось, отстранялся от Конгресса, но не от его финансирования. Джоссельсон, всегда ведущий себя сдержанно, мало что мог сделать, чтобы ограничить врождённую расточительность Набокова. «Он отличался взыскательным вкусом, и за это нужно было платить» [890], - говорил Стюарт Хемпшир. Но связь, которая была формально установлена между Конгрессом и офисом Брандта, действительно давала Конгрессу возможность принять участие в фестивале Berliner Festwochen, и в 1964 году Конгресс профинансировал появление там Гюнтера Грасса (Guenter Grass), У.X. Одена, Кита Ботсфорда, Клинта Брукса, ЛенгстонаХьюза, Роби Маколея, Роберта Пенна Уоррена, Джеймса Меррилла (James Merrill), Джона Томпсона, Теда Хьюза (Ted Hughes), Герберта Рида, Питера Расселла (Peter Russell), Стивена Спендера, Роже Кайлуа, Пьера Эммануэля (Pierre Emmanuel), Дерека Уолкотта (Derek Walcott), Хорхе Луиса Борхеса и Уола Сойинка (Wole Soyinka). Джон Хант и Франсуа Бонд и выступили в роли кураторов.

Но Джоссельсон не мог переступить через своё негодование по поводу того, что он считал дезертирством Набокова. «Он был ревнив, - сказал Хемпшир. - Он называл их «моя группа» интеллектуалов. Он льстил им и ожидал от них лояльности. Ники был частью этой «группы», но затем стал интересоваться чем-то другим. Джоссельсон почувствовал себя уязвлённым и оскорблённым» [891].

К концу 1964 года терпение Джоссельсона лопнуло, и он написал едкое письмо, спрашивая Набокова, почему тот счёл целесообразным требовать от Конгресса возмещения расходов за свою поездку в Лондон, которая, совершенно очевидно, была в интересах Берлина. Почему, получая щедрую зарплату от Конгресса (Джоссельсон взял почти 30 тысяч долларов из Фонда Фарфилда, чтобы покрыть расходы Набокова за четырёхлетний период, из которых 24 тысячи долларов предназначались на его зарплату), спрашивал Джоссельсон Набокова, тот не мог оплатить свою поездку из тех 50 тысяч немецких марок, которые он получал от налогоплательщиков Берлина? Задетый тем, что Набоков не сообщил ему о своих посещениях Абрасимова в советском секторе и визите Абрасимова в дом Набокова с Ростроповичем, Джоссельсон заключил сердито, говоря Набокову: «Я не хочу больше знать ничего о том, что вы делаете... Давайте просто приостановим наши официальные отношения до 1 мая {когда им предстояло встретиться) и будем держать пальцы скрещёнными, что своими действиями вы не повредите нашей дружбе» [892].

Боясь не справиться с ещё одним подобным пренебрежением, Джоссельсон понадеялся, что рождественские каникулы дадут Набокову «возможность поразмышлять... и сочинять музыку, вместо того чтобы безумно носиться и, возможно, мчаться к пропасти» [893].

Но чёрные тучи продолжали сгущаться над отношениями Набокова и Джоссельсона. Когда Джоссельсон узнал, что Набоков запланировал поездку в Москву с Абрасимовым, чтобы обеспечить участие советских художников в Берлинском фестивале, он написал ему в категоричном тоне, убеждая не совершать поездку. Набоков отменил поездку в последний момент, но потребовал объяснений от Джоссельсона. Ответ был довольно ожидаемым: «Я никоим образом не волновался о вашей безопасности, и при этом я не был обеспокоен какими-либо последствиями вашей связи с Конгрессом. Поверьте, я беспокоился только об очень неудобной ситуации, в которой вы могли оказаться, не сейчас, но, возможно, год или два спустя. Не хочу писать об этом, но убеждён: то, о чём говорю, я не взял просто из воздуха... Кроме того, пожалуйста, примите во внимание, что у вас много врагов в Берлине, которые только и ждут возможности, как бы вонзить вам нож в спину, и в ваших собственных интересах выбить почву из-под ног этих людей и покончить со сплетнями» [894].

Это было больше, чем просто беспокойство Джоссельсона по поводу нового карьерного продвижения его друга - Набоков стал угрозой безопасности. «Вы могли стать невольным инструментом советской политики в Германии, - предупредил он его. - Вы уже сделали первый шаг в этом направлении» [895].

Вскоре после этого письма, в августе 1964 года, сложилась очень неприятная ситуация. В ходе изучения безналогового статуса частных американских фондов конгрессменом Райтом Пэтменом (Wright Patman) произошла утечка, которая выявила много фондов (всего восемь, известные как «Восьмёрка Пэтмена»), связанных с ЦРУ: Фонд «Готэм» (Gotham Foundation), Мичиганский фонд (The Michigan Fund), фонд Прайса (The Price Fund), Фонд Эдсела (The Edsel Fund), Фонд Эндрю Гамильтона (The Andrew Hamilton Fund), «Борден Траст» (The Borden Trust), фонд Бэкона (The Beacon Fund) и Фонд Кентфилда (The Kentfield Fund). Эти фонды, как оказалось, были «почтовыми ящиками», часто состоящими только из адреса, созданными для получения денег ЦРУ, которые затем могли пересылаться в любое место, причём довольно легитимно.

После того как деньги попадали в «почтовый ящик», происходил «перевод между двумя участниками» или «прямая передача»: донор делал «вклад» в известный фонд, чья законная деятельность ни у кого не вызывала сомнений. Эти вклады затем аккуратно записывались как средства, полученные фондами, и ежегодно отчитывались по форме 990-А в Налоговой службе, что была обязана делать каждая освобождённая от налогов некоммерческая организация. Но именно это и делало всю систему уязвимой. «Возможно, действительно не было никакого другого способа, - сказал Дональд Джеймсон, - но эти фонды были обязаны предоставлять все виды налоговых документов, что они и старались делать. Это означало, что... они находились на виду, можно было просмотреть налоговые отчёты и проследить всю цепочку, из-за чего всё и раскрылось» [896].

«Перевод между тремя участниками» происходил, когда легитимный фонд делал вклад в организацию, указанную ЦРУ. Уильям Хобби, президент Houston Post и попечитель Фонда Хобби (The Hobby Foundation), пояснил, как это работало: «Нам говорили, что... мы получим определённые средства от ЦРУ. Затем нам приходило письмо, скажем от организации XYZ, с просьбой о спонсорстве. Мы передавали им эти деньги. Мы полагали, {ЦРУ) знает, что делает» [897].

Формы 990-А четырёх других фондов иллюстрируют эту процедуру передачи: хьюстонский Фонд доктора Андерсона (M.D. Anderson Foundation), далласский Фонд Хоблитцелла, нью-йоркский Фонд Дэвида, Джозефин и Винфилда Байрд (The David, Josephine and Winfield Baird Foundation) и нью-йоркский Фонд Дж.М. Каштана (J.M. Kaplan Foundation). Все эти фонды были «активами», «ресурсами» Отдела международных организаций. За период с 1958 по 1964 год Фонд Андерсона получил от ЦРУ 655 тысяч долларов через фиктивные фонды, такие как «Борден Траст» и Фонд Бэкона. Затем он перевёл аналогичную сумму связанному с ЦРУ Американскому фонду свободных юристов (American Fund for Free Jurists, Inc.) - нью-йоркской организации, позднее известной как Американский совет международной комиссии юристов (American Council for the International Commission of Jurists).

Фонд Байрда получил в общей сложности 456 800 долларов между 1961 и 1964 годами в виде «прямых переводов» и перекачал деньги для программ ЦРУ на Ближнем Востоке и в Африке. Фонд Каштана - известный прежде всего как спонсор нью-йоркского сезона «Шекспир в Парке» - между 1961 и 1963 годами перевёл почти миллион долларов в Нью-Йоркский институт исследований в области международного труда (The Institute of International Labor Research, Inc). Институт занимался проектами ЦРУ в Латинской Америке. Его филиал в Коста-Рике - Институт политического образования (The Institute of Political Education), которым управляли Норман Томас и Хосе Фигерес (Jose Figueres), проводил подготовку демократических политических лидеров для стран этого региона. Финансирование шло из ЦРУ и поступало в Фонд Каплана через уже знакомые фонды: «Готэм», «Мичиган», Эндрю Гамильтона, Бордена, Прайса и Кентфилда - шесть из «Восьмёрки Пэтмена». Президентом и казначеем Фонда Каштана был Джейкоб М. Каплан, который в 1956 году предлагал свои услуги Аллену Даллесу. За период с 1959 по 1965 год Фонд Хоблитцелла получил от ЦРУ примерно такое же количество денег. Большая часть средств (430 700 долларов) была передана напрямую Конгрессу за свободу культуры.

Расследование Пэтмана приоткрыло люк машинного отделения тайного финансирования ЦРУ. Комплексная обработка полученных данных и находящейся в свободном доступе информации Налоговой службы позволила нескольким образованным журналистам сложить части мозаики. В сентябре 1964 года в нью-йоркском левом еженедельнике «Нейшн» прозвучал вопрос: «Следует ли разрешить ЦРУ финансировать журналы в Лондоне и Нью-Йорке, которые позиционируют себя как «журналы, определяющие мнение», и соревнуются с аналогичными, но независимыми журналами? Правильно ли со стороны поддерживаемых ЦРУ журналов предлагать крупные суммы за отдельные стихотворения восточноевропейских и российских поэтов, которых все признали людьми со стержнем, но которые, может быть, и пишут лишь из-за того, что им дали взятку? В этом ли состоит главная задача ЦРУ - исподтишка финансировать различные конгрессы, съезды, собрания и конференции, посвящённые «свободе культуры» и схожим темам?» [898].

Корд Мейер вспоминал, что «эту историю поместили на последнюю страницу «Нью-Йорк Таймс» и она не вызвала большого резонанса в то время, хотя в Управлении это заставило нас с тревогой пересмотреть и попытаться улучшить безопасность {своих) механизмов финансирования» [899]. «Раньше у нас в Управлении были учения, когда мы себя спрашивали, что будет, если снять обратную сторону радио и попытаться понять, куда ведут все эти провода, - сказал Ли Уильямс. - А знаете, что было бы, если бы кто-нибудь сходил в Налоговую службу, посмотрел на один из фондов, выдающих фанты, и увидел бы, что цифры не совпадают? Когда слухи стали разрастаться, это действительно встревожило нас. Мы обсуждали возникшую проблему и пытались найти способ защитить людей и организации, которые могли пострадать от расследования» [900]. Но именно Хант и Джоссельсон, которые находились в Лондоне, когда всё произошло (Джоссельсон - в Stafford, Хант - в Duke's Hotel), внезапно оказались под ударом. «Мы попали», - отрезал Джоссельсон в телефонном разговоре с Хантом.

Джоссельсон почуял опасность задолго до открытий Пэтмена. Люди начинали шептаться на приёмах. «Половина проблемы заключалась в том, что люди в Вашингтоне не умели держать рты на замке», - сказала Диана Джоссельсон. В 1962 году Пол Гудмен (Paul Goodman) внезапно намекнул на истину, написав в «Диссент», что «Конгресс за свободу культуры и «Инкаунтер» являются инструментами ЦРУ». Едва ли можно сомневаться, что Джоссельсон не был осведомлён о расследовании Пэтмена два года спустя, и это объясняет его таинственное письмо Набокову в июне 1964 года.

Джоссельсон давно волновался, что прикрытие Конгресса было ненадёжным, и в 1961 года он убедил Корда Мейера в необходимости поиска новых «спонсоров». «В ответ на опасения Майкла и ЦРУ они пришли к разумному умозаключению, что диверсификация финансовых источников будет хорошим решением; так они и поступили» [901], - вспоминала Диана Джоссельсон.

Набоков отправился в Нью-Йорк в феврале 1961 года, чтобы поговорить с попечителями фонда. Любопытно, но ни в одном из фондов, которые он посетил, не прониклись его словами. Кажется, его поездка была просто дымовой завесой, разработанной, чтобы сделать вид, будто Конгресс активно и открыто ищет финансовых партнёров, пока фактические, но закулисные соглашения уже заключались между ЦРУ и другими фондами. К 1963 году предъявляемые Конгрессом финансовые отчёты демонстрировали совершенно новую компанию дарителей. Это были фонды Кольта (Colt), Флоренса (Florence), Люциуса Литтауэра (Lucius Littauer), Благотворительный фонд Ронселима (Ronthelym Charitable Fund), «Шелтер Рок» (Shelter Rock, чьим «спонсором» был Дональд Стрэлем, член правления Фонда Фарфилда), фонды Соннабенда (The Sonnabend Foundation) и Саннена (The Sunnen Foundation).

Что касается Фонда Фарфилда, то его репутация «независимого» фонда таяла на глазах. «Он создавался, чтобы стать прикрытием, но фактически вёл свою деятельность открыто. Мы все смеялись над этим и называли его «неправдоподобным фондом, - говорил Лоуренс де Новилль. - Все знали, кто стоит за ним. Это было смешно» [902]. Легендарная скупость Юнки Флейшмана, казалось, гарантировала слухи, гуляющие теперь на каждой вашингтонской и нью-йоркской вечеринке, что он не был настоящим «ангелом» Конгресса за свободу культуры. Набоков позже сказал Джоссельсону: «Юнки был самым скупым богатеем, которого я когда-либо знал» [903]. Наташа Спендер также признала, что «Юнки был исключительным скрягой. На званом обеде в одном ресторане в Цинциннати с Юнки и другими мне пришлось попросить у него десять центов, чтобы сделать телефонный звонок. Когда мы возвращались в такси, Стивен сказал мне: «Вы должны отослать ему те десять центов завтра утром». Я подумала, что он шутил, но нет. В итоге, я вернула десять центов» [904].

Все пришли к единому мнению, что, если Фонд Фарфилда будет расходовать средства на американские и международные проекты, то его связь с ЦРУ станет менее заметной. «Фонд Фарфилда взялся за другую деятельность, так как должен был оправдывать звание фонда на случай, если кто-нибудь спросит, чем они занимаются» [905], - поясняла Диана Джоссельсон. В отчёте фонда Фарфилда за период с 1 января 1960 по 31 декабря 1963 года указаны несколько сотен грантов, сделанных в течение этого периода. В числе получателей - Американский совет научных обществ, Американская академия искусств и наук, Ассоциация современного языка, Мастерская танцоров, Фестиваль двух миров в Сполето в Италии (покрытие общих расходов, а также обеспечение участия американских студентов и поэта Теда Хьюза), Институт специальных исследований в театральных искусствах, Живой театр Нью-Йорка, New York Pro Musica, Ассоциация литературных журналов Америки, «Партизан Ревью» («грант на расходы») и Международный институт в Мадриде (грант на сохранение личных библиотек Лорки, Ортеги и Фернандо Альмальгро - Fernando Almalgro).

Фонд Фарфилда спонсировал участие в проекте «Путешествия и исследования» множества людей, включая Мэри Маккарти (для подготовки антологии нового Европейского письма), чилийского живописца Виктора Санчеса Огза (Victor Sanchez Ogaz), поэта Дерека Уолкотта (для поездки по Соединенным Штатам), Патрисию Блейк, Мархрита Бубер-Ноймана (Margerita Buber-Neumann), Лайонела Триллинга (для поездки в Польшу, Рим, Афины и Берлин) и Альфреда Шермана (Alfred Sherman), спонсора «Спектейтор» (для поездки на Кубу).

Как ни странно, именно широкая щедрость Фонда Фарфилда и сделала его особенно уязвимым к атакам. После открытий Пэтмена не нужно было обладать дедукцией Конана Дойля, чтобы понять, кто стоял за спиной фонда.

Удивительно, но ни один журналист даже не подумал посмотреть дальше. ЦРУ действительно «непредвзято смотрело на эту схему финансирования», но к удивлению Специального комитета, занимавшегося этим вопросом, ЦРУ не «сочло уместным поставить вопрос о независимости фондов Америки, хотя само использовало их в качестве каналов финансирования своих секретных операций» [906] - та самая ситуация, которая побудила Пэтмена обнародовать свои открытия в первую очередь. «Урок, который следует вынести из расследования Пэтмена, заключается не в том, что мы должны прекратить использовать фонды для прикрытия финансирования, а в том, что мы должны делать это более профессионально и осмотрительно» [907], - рассуждал руководитель программы обеспечения и группы оценки Управления секретных операций.

Эти взгляды были в высшей степени ошибочны, как показали более поздние события. Джоссельсон, конечно, не подписывался на это. Он знал, что текущие схемы финансирования были безнадёжно уязвимы и что он сидел в дырявой лодке. «Море становилось всё более и более суровым, а плыть всё труднее и труднее, но они продолжали свой путь, хоть и в обстановке постоянной опасности» [908], - вспоминала Диана Джоссельсон. С конца 1964 года Джоссельсон отчаянно пытался увести Конгресс за свободу культуры подальше от надвигающихся событий и последствий, к которым они приведут. Он подумывал изменить его название. Он снова задумался над тем, чтобы оборвать финансовые связи с ЦРУ и полностью перейти на финансирование Фонда Форда. Прежде всего, он попытался отвести Конгресс от участия в холодной войне и свести на нет всякие предположения о том, что он был инструментом американского правительства в этой самой холодной войне. На октябрьском съезде Исполнительного комитета в Лондоне он сказал: «Я искренне не хотел бы, чтобы основной задачей Конгресса являлось участие в холодной войне.

Но у меня такое чувство, что в этом и заключается его задача, и, откровенно говоря, мне это не нравится» [909].


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.009 сек.)