АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Петли «два ноля первого»

Читайте также:
  1. ДВЕРНЫЕ ПЕТЛИ ИСТОРИИ
  2. Десятый и последний шаг. Предусмотреть петли обратной связи
  3. Обеспечение качества на основных этапах «петли качества» продукции
  4. СХЕМА ВКЛЮЧЕНИЯ БТБ И РАБОТА ПЕТЛИ БЕЗОПАСНОСТИ.

 

В этот день мы должны были впервые совершить маневр звеном на аэродром военно‑транспортной авиации Кала. Виктор Михайлович Животов, командир первой эскадрильи, скептик по натуре, пролетавший в Насосной больше десятка лет, всех убеждал, что это авантюра, и что кроме как повреждений асфальтовой взлетно‑посадочной полосы у нас ничего не выйдет.

Командир привычно четко поставил задачу экипажам, обратив внимание на особенности полетов и маневра в Кала. Командующий, сурово обведя взглядом присутствующих пилотов, остановил его на мне и жестко спросил:

– Так, скажи, что произошло на прошлой неделе в Кюрдамире?

– Капитан Григорьев, – как положено по Уставу, представился я высокому начальнику.

– На прошлой неделе в Кюрдамире произошла авария самолета Су‑7, который пилотировал командир эскадрильи майор Прохоров!

– Причина аварии?

– Вывод из атаки при стрельбе по наземной цели на высоте менее безопасной! Самолет попал в осколки от своих снарядов, что привело к остановке двигателя! Летчик успешно катапультировался!

– Это официальная версия. На самом деле летчик вывел самолет на режим сваливания, за одну секунду создав перегрузку восемь единиц. Скажи, капитан! – вновь обратился ко мне Командующий, как будто рядом не было других пилотов.

– Вот ты перегрузку восемь единиц за сколько секунд бы создал?

Сделав небольшую паузу, я выпалил:

– За пять – восемь секунд!

– Правильно! – довольно хмыкнул командующий и снова обвел присутствующих пристальным взглядом:

– Все так думают?

– Так точно! – прогудел класс предполетных указаний.

Командующий дал понять, что разговор окончен, и летчики пошли готовить свои МиГи к предстоящему вылету.

Я был в составе звена, совершавшего полет на аэродром маневра. Ведущим был командир полка, я замыкал звено. Мы благополучно приземлились на новом для нас аэродроме. Асфальтовая полоса, вопреки мрачным прогнозам Животова, выдержала наши тридцатипятитонные монстры. Толпа местных технарей облепила невиданные досоле самолеты и с любопытством задавала вопросы. Как обычно, народ интересовался количеством заливаемого спирта и масандры и возможностью их безопасного внутреннего употребления. Самый наглый из местных аборигенов попросил налить «фляжечку» легендарной масандры, якобы попробовать «на зубок».

– Да чего уж там! Наливайте! – сделал широкий жест кто‑то из пилотов.

Мы не учли, что находимся на территории военно‑транспортного полка. Сама бродячая жизнь офицеров и прапорщиков полка научила их предприимчивости в сочетании с беззастенчивостью. Они как будто ждали этой команды и в одно мгновенье облепили все четыре самолета в местах слива пятидесятиградусного зелья. У каждого была своя «фляжечка» – от граненого стакана до двадцатилитровой канистры. Толпа, матеря друг друга, стремилась наполнить все припасенные емкости.

Когда «гастроном» работал на полную мощность, мы услышали приближающийся свист, характерный для МиГ‑23‑го. Командующий, неведомо откуда появившийся, несся над полосой на высоте три метра. С середины аэродрома он энергично пошел, как и в Насосной, на петлю. Но у нас верхняя граница полетов была две тысячи сто метров, а в Кала всего‑навсего триста. Рядом находился гражданский аэродром города Баку, и через него проходил коридор, по которому каждые пять минут вылетал на свою трассу гражданский борт. И вот, в это же время, когда Командующий показывал нам свое мастерство, по коридору шел ничего не подозревающий Як‑40. Командующий, будучи на вертикали, пролетел у Яка перед самым носом. С земли картина была жутковатая. Пущенная умелой рукой «стрела» МиГа, казалось, неминуемо должна была вонзиться в пролетающую рядом «дичь» – Яка. Но Бог миловал, и пятнадцатитонный снаряд пронесся мимо буквально в нескольких метрах. Не знаю, успели ли заметить взмывший вверх самолет летчики Яка, но летчик МиГа явно не заметил своей мишени и, мастерски закончив вторую половину петли, уже вновь мчался над полосой все на тех же трех метрах. Теперь над аэродромом величаво пролетала более крупная «птица» – Ту‑154, «промазать» по которой Командующий просто не имел права. Но сейчас, наверное, предупрежденный с земли пилот выполнил косую петлю с наклоном траектории около шестидесяти градусов, и его высота, как и положено, не превышала установленные триста метров. Вторая половина полупетли закончилась выпуском шасси, закрылков и одной из эффективнейших и красивейших посадок на истребителе, какие я когда‑либо видел в своей жизни.

– Да! – опять восхищенно подумал я.

– Вот так и должен летать Командующий ВВС округа!»

Впоследствии Сергей Павлишин, а именно он руководил тогда полетами, рассказал, что когда командующий первый раз невесть откуда появился над полосой, он только и успел ему сказать:

– Два ноля первый, два ноля первый, над точкой коридор!

Но было уже поздно.

– Когда я увидел, что траектории самолетов пересекаются, я закрыл глаза! – делился своими переживаниями Серега.

Уже на нисходящей траектории ему удалось объяснить «два ноля первому», что высота полета не должна быть более трехсот метров. На что тот спокойно ответил, что надо было предупредить раньше, и не отказал себе в удовольствии выполнить косую петлю и эффектную посадку.

С приземлением Командующего Жуков зычным голосом разогнал любителей крепкой халявы, и мы украдкой наблюдали за главным летчиком округа. Он, по всему, был доволен и нашим маневром, и своим полетом и в наши дела, связанные с подготовкой к повторному вылету, не вмешивался.

Вот так началась наша жизнь в Военно‑воздушных силах Советского Союза. К полетам отношение здесь было гораздо проще. Самым главным критерием уровня подготовки летчика, звена, эскадрильи, полка был налет. Полеты по каждому поводу и без повода, как в ПВО, не отбивали, к летным происшествиям относились спокойно и философски, как к жизни и смерти, которые всегда рядом. С виновниками происшествий здесь долго не разбирались, сначала рубили голову, а потом удивленно говорили:

– Ой, кажется, не та полетела! – И для верности секли другую.

Что мне не нравилось, так это отношение к летному составу. Летчиков, мягко говоря, вверху не уважали. Поэтому сразу же после перехода в ВВС путевки в санаторий стали для нас дефицитом, в командировках нас селили теперь не в гостиницы, а в солдатские казармы.

Но для меня главным были полеты, и потому ВэВээСовского бытового дискомфорта я не замечал.

 

 

Показы в Вазиани

 

«Будешь?»

 

С переходом в ВВС мы стали участвовать в традиционных для этого вида Вооруженных сил показах авиационной техники. Первый показ состоялся в Насосной. Командиры начали выбирать экскурсовода. Желающих, как всегда, не было. Выбор пал на меня, как на самого молодого, но опытного пилита. Моего желания никто не спрашивал. Каким‑то шестым чувством я понимал, что эта внештатная должность сулит не только нудную и неблагодарную работу, но и дополнительные бонусы в виде интересных полетов на показы. И ожидания меня не обманули.

Я собственноручно изготовил громадную схему из ватмана, на которой местный умелец красивым шрифтом написал основные характеристики самолета и его возможности как истребителя.

На показ пригнали все типы самолетов и вертолетов, какие были в Закавказском военном округе. Впервые вблизи я увидел диковинные, только что поступавшие на вооружение, но успевшие обрасти легендами Су‑25, или, как их окрестили, «грачи». Большое впечатление на меня произвели и Су‑17М3, особенно их вооружение. Одноместный истребитель‑бомбардировщик, а именно к такому классу они принадлежали, мог нести семь тонн вооружения. В сравнении с нашим МиГ‑25, который весил в два раза больше, а «поднимал» в три с лишним раза меньше, это было просто чудо. Когда хищный, с характерным горгротом «Сухарь», ощетинившийся бомбами, блоками НУРСов и прочими средствами поражения, стоял на подиуме показа, на него без восхищения нельзя было глядеть. Казалось, вся эта масса весит больше, чем сам самолет.

Еще непривычнее смотрелось множество вариантов вооружения. Здесь наш военно‑промышленный комплекс постарался на славу. Пятьдесят метров перед самолетом занимали разложенные веером в десятки ярусов снаряды, ракеты, бомбы и прочие зловещие штучки. Каждый набор вооружения красноречиво говорил об уникальности и универсальности авиационного ударного комплекса, об изобретательности людей, его создавших.

Наш МиГ‑25, или, как мы его в такие моменты называли, «голубь мира», выглядел представителем партии пацифистов. Две большие ракеты Р‑40 по полтонны каждая и четыре маленьких «окурка» Р‑60 изящно висели под его тонкими крыльями, демонстрируя исключительно гуманные цели истребителя. Еще две «сороковушки» лежали рядом, указывая на возможную смену варианта вооружения.

На показ прибыли командиры соседних соединений и частей, посему экскурсию проводил сам командир полка Жуков. Я, как дублер, находился невдалеке и наблюдал, как Анатолий Олегович живо, не по‑казенному, рассказывает своим коллегам об особенностях нашего истребителя, о том, чем наш самолет отличается от других аппаратов отечественного и зарубежного производства. Я старался не пропустить ничего из этого нетипичного изложения. Командир не только сообщил тактико‑технические данные, но и рассказал еще немало интересного, о чем, возможно, знали даже не все пилоты полка. Что в контактах и приборах самолета находится более четырех килограммов золота. Что очередным барьером, который успешно преодолен, был тепловой, и это соответствовало числу М, равному 2,35. И что все серийные самолеты нашего и зарубежного производства, кроме МиГ‑25 и SR‑71, уперлись в скорость порядка две с половиной тысячи километра в час. Что стоимость самого самолета пропорциональна квадрату скорости, и увеличение скорости всего на пятьсот километров в час привело к колоссальному скачку его стоимости. Что богатейшая страна мира США выпустила всего несколько десятков сверхвысотных и сверхскоростных самолетов SR‑71, а у нас счет таким самолетам идет на тысячи. Что на большей скорости металл начинает заметно терять свою прочность за счет кинетического нагрева, а сам самолет на максимальном числе М увеличивался в своих размерах на несколько сантиметров. Обычные, традиционные заклепки срезались при этом, как ножом, но наши конструкторы зря хлеб не ели: они придумали технологию сварки разнородных металлов и суперклей, который схватывал так, что две пластинки, склеенные встык, ломались обычно не в месте склеивания, а рядом. Что те же наши конструкторы, удачно применившие эти новейшие технологии, успешно решили проблему теплового барьера, а у американцев после каждого высотного полета самолет «течет», как решето, и его приходится латать в течение двух недель… И таких увлекательных «что» о нашем уникальном самолете было многое множество. Тогда я не подозревал, что в скором будущем сам буду все это рассказывать на показах и демонстрациях техники.

И вот, впервые в моей «летной» жизни, я участвую в традиционном для Закавказского военного округа показе техники на аэродроме Вазиани (пригород города Тбилиси).

Так как я был назначен экскурсоводом, мне же доверили, и перегнать самолет на аэродром показа. Чрезвычайно довольный, я стал готовиться к перелету. А радоваться было чему. Начался декабрь, во всех воинских частях Вооруженных сил Советского Союза это было самое поганое время – начало нового учебного года. Целый месяц было не до полетов. Тренировки по приведению полка в полную боевую готовность сменялись строевой подготовкой и строевыми смотрами. Толпы проверяющих из различных штабов оценивали боевую готовность полка. Зачеты, тренажи по действиям в условиях радиоактивного заражения – вся эта муть отравляла жизнь пилотов. Спасения не было. Даже очередной отпуск в декабре не разрешали. Наиболее «мудро сделанные» отлеживались в санчасти, а такие простофили, как я, стирали ноги в кровь на асфальте плаца.

И вот удача! Вместо этого «солдатского коктейля» мне предстоит перелет на аэродром Вазиани и не меньше недели спокойной жизни. Вполне возможно, что и сам показ был приурочен к началу нового учебного года.

Под крылья моего краснозвездного МиГа повесили четыре большие ракеты Р‑40, и ранним утром я успешно перелетел на легендарный аэродром, с бетонки которого ушел в свой бессмертный полет капитан Геннадий Елисеев, летчик, впервые в мире совершивший воздушный таран на реактивном, сверхзвуковом самолете МиГ‑21.

К этому времени на аэродроме собралось уже десятка два самолетов и вертолетов для участия в показе. На стоянке по соседству со мной стоял МиГ‑25рб, разведчик‑бомбардировщик из Даллярского полка, который базировался в Азербайджане. В телеграмме для участников показа форма одежды была указана повседневная. В то время я еще не знал, что «ВВС – страна чудес» и что это еще круче, чем ПВО («постой выполнять, отменят!»). Одним словом, нельзя верить написанному, ибо в любой момент ударившая в голову большому начальству моча может поменять решение на противоположное. Тем более, что в показе кроме авиационной техники выставлялась и сухопутная, и руководил всем этим мероприятием «пехотный» генерал. Как оказалось, я один‑единственный прилетел не в летной форме одежды, а в повседневной офицерской, только сверху кителя у меня была демисезонная летная кутка. Суровый авиационный полковник, отвечавший за авиационную часть показа, критически посмотрев на мой китель, выругался и приказным тоном потребовал, чтобы на показе я был в летной форме. Взяв под козырек, я наивно решил, что выкручусь, ведь в гарнизоне два полка, истребительный и разведывательный.

С группой только что прилетевших пилотов меня отвезли в так называемую гостиницу – обычную казарму с армейскими кроватями и тумбочками. Бросив вещи, я услышал невдалеке характерное сопение и бульканье наливаемой в стакан жидкости.

– Где‑то я уже слышал эти звуки, – подумал я и тут же вспомнил своего бывшего командира звена Гену Кормишина.

В голове промелькнула картина полугодовой давности. В полку были полеты, я прошел врача и решил съездить в Насосную по каким‑то делам. Времени до предполетных указаний было достаточно, и я, прыгнув в летный автобус, сказал водиле:

– Поехали!

– Товарищ капитан, сейчас придет Кормишин, он всегда после медосмотра ездит в поселок.

Через минуту появился, как всегда мрачный, Гена.

– Геннадий Борисович, вы надолго? Мне на минуту надо сгонять в военторг!

– Поехали! – вместо ответа скомандовал неразговорчивый Гена.

Сделав свои дела, я заглянул в чепок, чтобы купить сигарет. И вот здесь я услышал это характерное сопение и такое же бульканье.

Не ожидавший меня увидеть Гена не нашел ничего лучшего сказать:

– Будешь? – и протянул мне полный стакан «Агдам Петровича», как у нас называли дешевое крепленое вино «Агдам». Я это вино и в выходные‑то не пил, не то, что перед полетами.

– Нет, спасибо, Геннадий Борисович! Я сегодня летаю! – отказался я, забыв, что Гена на полеты тоже не смотреть приехал. Опустошив бутылку, Кормишин, как ни в чем не бывало, побрел за мной в автобус. С его лица слетела маска недавней задумчивости и грусти. По всему было видно, что жизнь удалась.

Заглянув в плановую таблицу, я, к своему удивлению, увидел у Геннадия Борисовича три ночных полета на боевом самолете, из них один на малой высоте и один на потолок.

– Да, силен мужик! – подумал я. До меня дошло, зачем и почему Кормишин ездит в гарнизон после прохождения медицинского осмотра.

– Неужели Гена? – и, обернувшись на бульканье, я действительно увидал Кормишина.

– Будешь? – повторил он свой традиционный вопрос, протягивая мне стакан, наполненный водкой.

– Нет, мне еще устраиваться! А Вы, каким боком здесь?

– Да вот, приехал утверждать Инструкцию по производству полетов! – ответил Геннадий Борисович, с досадой пнув ногой здоровенный кирзовый штурманский портфель, набитый документами.

– Ну, а я накачу! – Гена громкими глотками, с отвращением и наслаждением одновременно опорожнил стакан.

На том мы и расстались.

Как только я освободился от формальностей, связанных с обустройством и организацией показа, меня тут же взяли в оборот ушлые местные ребята, которые были информированы о моем прилете. В их цепких руках уже находился Валера Александров – пилот МиГа‑разведчика.

Меня и Александрова в гарнизоне тут же окрестили «Два Валеры». Мы пользовались особой популярностью, которой были обязаны не своим заслугам и личной привлекательности, а той технике, на которой мы прилетели. Искушенный в показах Александров под заглушку заправил спиртовые баки своей «птички» масандрой – двести пятьдесят литров. Я в этом деле был новичок, но и мои сто пятьдесят литров спирто‑водяной смеси выглядели солидно. К тому же восемьдесят литров чистого спирта для противообледенительной системы и систем охлаждения прицела и радиотехнической разведки повышали наш рейтинг до невиданных высот. Таким образом, в нашем распоряжении было в пол‑литровом эквиваленте как минимум восемьсот бутылок водки. Каждый считал за честь познакомиться с нами и ненавязчиво выклянчить хотя бы одну единицу этого эквивалента.

Александров служил раньше в Вазиани, его знала каждая собака гарнизона. Высокий, атлетически сложенный – настоящий мачо, – чрезвычайно общительный человек, который никогда не лез в карман за словом, он был под постоянным прицелом местных женщин. Анекдоты, шутки, прибаутки буквально сыпались из его уст. В общем, душа любой компании. А главное – к своим тридцати пяти годам он успел завоевать славу незаурядного пилота, который сумел достойно выйти из довольно серьезных передряг. Так, при перегоне самолета с авиационного завода у него произошел отказ двигателя, и ему пришлось садиться на одном движке на запасном аэродроме при жесточайшем минимуме погоды. В другом случае его самолет загорелся сразу же после взлета. Валера успел катапультироваться на высоте пятьдесят метров. Самолет упал и взорвался перед носом шофера, который безмятежно ехал на своей «жучке» по делам. К счастью для водителя и для его машины, все обошлось без последствий. Пока остолбеневший водила приходил в себя, глядя на пылающие останки самолета, перед его дверью приземлился удачливый летчик, который тут же, без всяких объяснений, еще не успев освободиться от лямок парашюта, как ни в чем не бывало ему сказал:

– Шеф, свободен? Подкинь до аэродрома!

Пользуясь старыми связями и знакомствами, он быстро ввел меня в круг местной «элиты», и мы оказались в центре всех событий, связанных с коллективными попойками.

Мы прилетели в пятницу, а первый показ был назначен на понедельник. Нас строго‑настрого предупредили, что приедет первый секретарь ЦК Компартии Грузии Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе, поэтому к семи утра мы должны находиться у самолетов, готовые к показу.

 

Лева Твердохлебов

 

Наиболее колоритной фигурой среди местной публики был начальник разведки полка Лева Твердохлебов. Тридцатичетырехлетний холостяк уже сгорал от нетерпения начать торжества по случаю нашего прилета. Высокий, плотно сложенный, он излучал тепло и доброту. И никак не вязался с его внешностью неприятный, затхлый запах, который чувствовался, когда ты находился вблизи от него.

Штатный пистолет я предусмотрительно сдал дежурному по части, которого привел Лева. Я было дернулся оформить передачу оружия как положено, с записью в журнале учета, но Твердохлеб настойчиво тащил меня за рукав в предвкушении грандиозной пьянки:

– Да брось ты эти формальности! Капитан Прохоров – самый порядочный офицер полка! Все сделает как надо. Правильно я говорю, Иван? – для убедительности спросил он офицера.

– Так точно! Все будет нормально, не волнуйтесь! Идите спокойно отдыхать с ребятами! – ответил интеллигентного вида очкастый капитан. Записав фамилию дежурного по полку на спичечном коробке, я отдался на растерзание своим новым друзьям.

Лева Твердохлебов был в гарнизоне личностью легендарной. Самым невероятным было то, что он три раза «по пьяной лавочке» падал из окна своей квартиры на четвертом этаже и при этом каждый раз умудрялся не получить даже царапины. Первый раз, когда он вывалился из окна на кухне, его падение пришлось на крону дерева, по которой он плавно проскользил до земли. Второе падение произошло при попытке попасть в свою квартиру через балкон. Сорвавшись вниз, он порвал все бельевые веревки на нижерасположенных балконах и приземлился на свежевскопанную клумбу. В третий раз его спас огромный сугроб снега, наметенный за сутки такой нечастой в этих местах пургой.

Этот добрый и обаятельный человек, однако, снискал жутковатую славу живодера поросят и кошек. Как‑то пьянствуя с друзьями, когда кроме водки в его доме ничего не осталось, он ушел с намерением принести свежего мяса на «жареху». Через десять минут Лева, к всеобщему удовольствию, вернулся со смачным куском свежей свининки. На вопрос, почему не обожгли шкуру, Твердохлебов ответил:

– Дареному коню в рот не заглядывают.

Содрав волосатую шкуру, кусок быстро поджарили и съели, не подозревая о его происхождении.

На следующий день в полку появился хозяин поросенка. Со слезами на глазах он поведал командиру полка кошмарную историю. Оказывается, Лева средь бела дня поймал в гарнизоне валяющуюся в луже, ни в чем не повинную животину…

В другой раз ситуация с продуктами повторилась. К тому времени аборигены, наученные горьким опытом бесхозного отношения к свиньям, скотину на вольные хлеба уже не отпускали. Но догадливый и сметливый летчик появился перед собутыльниками с якобы кроликом в руках. Задать вопрос, откуда в гарнизоне кролики, никто не посмел. Каково же было удивление компании, когда в дом постучалась соседка с окровавленной шкуркой своего ненаглядного кота. Убитая горем старушка не стеснялась в выражениях, костеря живодеров.

На очередном построении командир полка вывел всю веселую компанию, участвующую в пожирании кота, и, несмотря на явное нарушение субординации, так как в этом строю оказалось несколько старших офицеров, публично обозвал их «кошкоедами».

После этого случая количество посетителей у гостеприимного Левы явно поубавилось. Но он все равно пользовался всеобщей любовью.

 

Пьянки и парилки

 

Жилая зона гарнизона находилась на пригорке, метрах в трехстах над служебной территорией аэродрома. Из‑за высокого расположения здесь были большие затруднения с водой. А так как в те времена у военных начальников бытовые условия для летчиков были на тридцать третьем месте по значимости, то естественно, что самая большая проблема жителей гарнизона не решалась годами. Возможно, не решена она и по сей день. Воду давали на один час, чтобы можно было успеть наполнить максимум емкостей для бытовых нужд. О полноценном мытье дома не могло быть и речи, вот сама жизнь и заставила построить в служебной зоне изрядное количество бань. Всего их было четырнадцать! Все бани находились на берегу местного арыка и имели естественные бассейны с ледяной проточной водой. С пятницы по воскресенье все население городка спускалось вниз, чтобы довести себя до человеческого состояния.

Будет излишне говорить, что мы стали самыми желанными посетителями этих бань. Все уполномоченные лица наперебой старались затащить нас в свои парилки, жертвуя интересами постоянных клиентов. Валера отлично знал достоинства и недостатки всех этих заведений, и наш выбор остановился на трех самых крутых банях – «высотки» разведчиков, «парашютки» истребителей и лаборатории отдела анализа разведчиков. Кстати сказать, в последней предпочитал париться начальник боевой подготовки ВВС округа генерал‑майор авиации Шубин. Для посторонних она была закрыта, но для нас сделали исключение.

Как только мы прилетели, нас повели в самую лучшую в гарнизоне баню. Принадлежала она парашютистам истребителей и была выстроена по всем канонам банного искусства. Главной ее достопримечательностью был бассейн размером шесть на шесть метров под открытым небом. Стены и дно бассейна были облицованы мраморной плиткой. Чистейшая горная вода поступала в него из арыка по скрытым от глаз трубам и так же по трубам утекала из него в арык. Бассейн с двух сторон был оборудован ступеньками и перилами из нержавейки, что придавало ему особую элегантность. Чувствовалось, что в обустройстве бани и бассейна участвовал настоящий мастер.

Изрядно приняв на грудь, мы с наслаждением выгоняли из себя накопившуюся «дурь» в парилке. Местные пространщики не жалели ни своих веников, ни наших спин. Пушистый дубовый веник, источающий дурманящий аромат, в умелых руках казался живым. Ловко охаживая наши распаренные тела, профессионалы своего дела доводили нас до полного изнеможения, а потом, не давая помереть, окатывали ледяной водой, чтобы тут же продолжить экзекуцию. И хотя с каждым разом приходилось прикладывать все больше и больше волевых усилий, чтобы с позором не убежать, я решил терпеть до конца.

Первым не выдержал Александров. С диким воплем:

– В гестапо так не пытали! – он, в буквальном смысле как ошпаренный, выскочил из парилки.

Я держался до последнего. Наконец мой персональный банщик сказал:

– Все! Молодец! Не каждый меня выдерживает! А теперь прямиком в арык!

Не заставив себя долго уговаривать, я тут же очутился на мраморном бортике арыка. Бросившись с головой в воду, я ощутил каждой порой настоящий шок. Температура окружающей среды и арыка была одинаковой – плюс три градуса. Все тело сжалось, как пружина на взводе. В какой‑то момент пружина распрямилась, и мне показалось, что меня выкинуло на поверхность воды, как пробку из бутылки с шампанским. Нечеловеческий рев помимо моей воли вырвался из груди. Через мгновенье я уже был на другом берегу. Да, такого экстрима я в своей жизни еще не испытывал. Рванул в парилку и, вкусив солидную долю жара, снова прыгнул в бассейн. Честное слово, как будто заново родился.

В двенадцатом часу ночи за нами прибыл автобус, и мы благополучно убыли на ночлег к Леве.

С территории жилой зоны взлетно‑посадочная полоса и рулежные дорожки, обрамленные разноцветными лампочками, подсвеченная мощными прожекторами центральная заправочная просматривались как на ладони. Все остальное скрывалось в кромешном мраке глубокой ночи. В каком‑то из полков были ночные полеты, и я зачарованно смотрел, как самолеты непрерывным потоком взлетали и садились где‑то внизу. Было занятно наблюдать, как в трех километрах от нас, маленькие «светлячки»‑самолеты с яркими аэронавигационных огнями снуют по невидимым глазу рулежным дорожкам, подсвечивая себе путь рулежными фарами. На взлетной полосе фары выключались, из хвоста «светлячка» вырывался ярко‑красный хвостик‑факел форсажа, и он, стремительно набирая скорость, непосильную для насекомого, бесстрашно вонзался в ночную мглу. Через несколько секунд доносились приглушенные расстоянием раскаты работающего на предельном режиме двигателя, окончательно разрушая иллюзию «светлячка». Маленькая рукотворная комета, в отличие от своих космических сестер, легко преодолевала силу земного притяжения. При входе в облака вспыхивал ореол за огнем форсажа, и самолет, проглоченный плотными облаками, мгновенно пропадал из виду. Грохот двигателя постепенно ослабевал и внезапно обрывался: пилот отключал форсаж. Через несколько минут картина повторялась.

Я готов был наблюдать это фантастическое зрелище бесконечно. Но из романтического состояния меня вывел Валера Александров. Он был в хорошем подпитии и не замечал всей этой красоты.

– Ты какого хрена здесь торчишь?

– Полетами любуюсь! – честно сознался я своему новому другу.

– А чего ими любоваться! Кто видел небо не с земли, не на конфетных фантиках, кого е… ли, как нас е… ли, тому не до романтики! – выдал Александров где‑то глубоко сидевшую в его мозгах цитату, и я, немного огорченный, побрел вслед за своим многоопытным товарищем.

Квартира Левы поразила меня невероятной загаженностью и неухоженностью. Из мебели на кухне стояли стол и табурет. Повсюду немытая посуда, остатки пищи и прочего мусора. Было просто невозможно свободно пройти – приходилось ногами брезгливо раздвигать всю эту ссохшуюся, слипшуюся и заплесневевшую массу. Тысячи тараканов, не обращая на нас никакого внимания, сновали в этих лабиринтах, как у себя дома. Предельно живописен был туалет, если еще учесть перебои с водой. В жилье стояла такая вонь, что мое обоняние, даже приглушенное изрядной дозой спиртного, долго не могло привыкнуть к такому аромату. Только сейчас я понял, чем так неприятно разило от хозяина этой квартиры.

Лева тщетно пытался найти что‑нибудь съестное, чтобы нас угостить, но я, уже наслышанный о бедных здешних котах и поросятах, решительно этому воспротивился. Валера, давно знавший образ жизни своего друга, также ответил отказом. Со словами «Утро вечера мудренее» он начал готовиться ко сну.

Из спальных принадлежностей у хозяина квартиры была одна полутораспальная деревянная кровать, застеленная одеялом в пододеяльнике непонятного цвета и такой же простыней. По всей видимости, со дня их приобретения они не познали ни воды, ни мыла. Посредине комнаты была навалена громадная куча летного, общевойскового и гражданского обмундирования.

Поймав мой красноречивый взгляд, Александров сказал:

– Не волнуйся, Лева все сейчас устроит лучшим образом!

И действительно, Лева, как гостеприимный хозяин, уступил нам кровать, а сам разделся и с разгону бросился в кучу своего барахла. Уже через секунду он скрылся из виду, как крот, зарывшись в нем.

Утомленные баней, спиртным и впечатлениями дня, мы тоже забылись глубоким здоровым сном. Утром я услышал разговор бодрствующих Левы и Валеры. В руках у них уже были початые бутылки пива. Заметив мое пробуждение, Лева протянул бутылку.

– Мне бы отлить? – выдавил скромно я, вспомнив состояние туалетной комнаты.

– Без проблем! В ванной за ночь набралось немного воды, так, что можешь и «погадить», – гостеприимно разрешил щедрый хозяин.

Смыв в унитаз полведра темно‑коричневой ржавой воды, я немытыми руками схватил вожделенную бутылку пива и в два глотка залил полыхающий внутри огонь.

– А жизнь‑то налаживается! – произнес я вслух фразу из затертого анекдота.

Тем временем Валера с Левой обсуждали план на предстоящие субботний и выходной день. Мы должны были посетить две бани и как минимум два чепка.

– Как бы то ни было, спать я здесь больше не буду! – подумал я, вслушиваясь в разговор приятелей.

Два выходных дня мы провели в беспрерывном пьянстве и освоении здешних бань.

Баня «высотников» разведывательного полка была приблизительно такого же уровня, как и предыдущая, но бассейн представлял собой расширенный до шести и углубленный до трех метров арык. К его берегу прямо из парилки был проложен деревянный настил, с которого и совершались прыжки, и на который потом приходилось карабкаться.

Очаровала меня знаменитая баня фотолаборатории. Массивная деревянная мебель, деревянные стены, не покрытые лаком, деревянная посуда источали такой приятный и тонкий аромат, что голова шла кругом. Во всем чувствовался изысканный вкус. Холодильник «ЗИЛ» – мечта совдеповского обывателя, – забитый пивом и всевозможными деликатесами, гармонично дополнял картину комфорта и достатка. Бассейн хоть и не был таким шикарным, как у парашютистов, но добротный деревянный настил и дубовая, отполированная руками лесенка придавали ему законченный вид. Все остальное было так же прекрасно, как и в первой бане: банщики‑профессионалы, аромат дубового и эвкалиптового веников, освежающие и отрезвляющие прыжки в воду.

На ночлег к Леве я уже не ходил, предпочтя его «роскошной» квартире неуютную казарму. В воскресенье рано утром меня разбудил солдат‑дневальный по нашей казарме. Удивленно тараща на него глаза, я подумал: кому это я понадобился в столь раннее время и в столь забытом Богом месте? Еще больше было мое удивление, когда я услышал на том конце провода голос своего командира, полковника Жукова. Сначала я подумал, не случилось ли что с семьей, но командир, предвидя это, тут же объяснил цель своего звонка:

– Ты Кормишина не видел?

– Видел.

– Когда? – с надеждой и радостью в голосе спросил полковник.

– В пятницу, когда прилетел.

– А после этого видел?

– Нет.

– А где он остановился? – нотки радости и надежды в командирском голосе постепенно угасали.

– Здесь, в казарме!

– И что, он больше не появлялся?

– Никак нет, ни разу не видел.

– А в каком он был состоянии?

– Да в нормальном, трезвый! – понимая, что хочет услышать от меня командир, соврал я. Не знаю, чего было больше в моем обмане – нежелания быть стукачом или благого чувства не огорчать командира.

– Ты мне звони ежедневно, утром и вечером, даже если он не появится! – обрадовал меня перспективой командир.

– А если появится, звони немедленно в любое время суток!

– Да, теперь проблема: как бы вечером язык не заплетался», – с досадой подумал я.

Ночевки в казарме были тоже связаны с определенными неудобствами. Дело в том, что ночи напролет пьянствовала половина ее обитателей, не давая спокойно спать другой половине. Особенно мне запомнился экипаж вертолета Ми‑24. Командир экипажа, с мужественным лицом молодой капитан с планками орденов Красного Знамени и Красной Звезды на груди, пользовался у своих подчиненных, несмотря на молодость, непререкаемым авторитетом. Все трое пили беспробудно и шумно, спорили, иногда даже беззлобно дрались, после чего плача, умиленно объяснялись друг другу в вечной любви и уважении. И почти постоянно пели фронтовые, заунывные, одним им известные песни. Было понятно, что офицеры прошли Афганистан, и что делать им замечания не только бесполезно, но и опасно для жизни. Но, слава Богу, в чужие проблемы они не лезли, мирно варясь в собственном соку.

 

Высокие гости

 

Настал понедельник. После двух дней беспробудной гульбы голова напоминала непрерывно гудящую трансформаторную будку. Нас в предвидении посещения выставки товарищем Шеварднадзе в шесть утра в добровольно‑принудительном порядке собрали на аэродроме. Я предварительно зашел в высотку «разведчиков», чтобы взять летную форму Левы Твердохлебова. Недовольный столь ранним визитом солдат, который охранял летные шмотки, открыл двери, бурча что‑то нелестное в мой адрес, но, узнав во мне столь желанного за последние два дня гостя, с готовностью стал искать костюм Твердохлеба. То, что он мне предоставил, больше походило на замызганный комбинезон тракториста колхоза «Тридцать лет без урожая», чем на летный комбинезон. Засаленный, в пятнах самого разного происхождения, цветом даже отдаленно не напоминая свой родной серо‑голубой, он был, к тому же, так измят, будто его специально замочили, скомкали и высушили в таком виде. Надев «костюмчик», я критически осмотрел себя в широкое панорамное зеркало. Бомж постсоветской, нынешней эпохи, наверное, выглядит лучше. Но делать нечего, я накинул сверху свою новую летную куртку. Она хоть как‑то скрывала мой «шикарный» прикид.

– Да, Шеварднадзе такого не видел! – промелькнуло у меня в голове.

В этом непотребном виде я и предстал перед полковником – организатором показа. Было раннее утро. Густые сумерки скрыли недостатки моего одеяния, и полковник не обратил на него особого внимания. Да и другие были у него заботы. На стоянке вовсю шла завершающая стадия подготовки к показу. Кто‑то из управления ВВС свежим взглядом оценил расстановку техники и вооружения, и полковник, грязно матерясь, наводил последние штрихи в картине, нарисованной авиацией округа. Холодный декабрьский ветер, ничем ни сдерживаемый на громадной площади летного поля аэродрома, пронизывал нас насквозь. Все были заняты, перетаскивая тележки с бомбами и НУРСами, меняя варианты подвесок и передвигая на доли сантиметра свои летательные аппараты. Мой «голубь мира» вместе с таким же «голубком» Валеры Александрова не потребовал никаких корректив. Вдвоем мы бесцельно слонялись по самолетной стоянке, с любопытством рассматривая экспонаты, представленные нашими коллегами и братьями по оружию.

Когда я изучал варианты вооружения Ми‑24, экипаж которого по‑муравьиному старательно передвигал взад‑вперед тяжеленные телеги, стал свидетелем диалога между полковником и капитаном – командиром экипажа. По всему было видно, что для капитана в этой жизни авторитетов нет. На все указания полковника он отвечал дерзко, не стесняясь в выражениях. Полковнику это явно не нравилось, и он, все более и более распаляемый вольностями капитана, придумывал для него всякие заморочки. Дело дошло до элементарной перепалки. В конце концов, когда полковнику все это надоело, вспомнив про разницу в званиях, он перешел на приказной тон:

– Товарищ капитан! Переставить вертолет с этой площадки вот сюда! – он ткнул указательным пальцем на свободное место в пятидесяти метрах от вертолета.

– Вам все понятно? Выполняйте! Через полчаса доложите лично мне!

– Есть! – четко, по‑военному громко ответил побагровевший капитан и полушепотом, но так, чтобы слышал полковник, добавил:

– Давно бы уволился из армии, но люблю цирк, и особенно клоунов, у которых одна извилина, и та от фуражки!

Полковник сделал вид, что не услышал последней реплики капитана, и пошел дальше давать указания.

Я с любопытством стал наблюдать за действиями бравого капитана. Его гнев можно было понять. Ведь для того чтобы переместить вертолет на указанное полковником место, надо было откатить несколько десятков тонн разнообразного вооружения, перерулить туда на вертолете и затем все установить снова строго в соответствии с вариантами вооружения. Безропотный экипаж, каждый член которого был как минимум на десять лет старше своего командира, молча выслушивал его отборный мат. Наконец, когда заряд брани иссяк, капитан, напоследок послав всех к чьей‑то матери, отработанным рывком занял место в пилотской кабине. Через секунду раздался свист нарастающих оборотов двигателей, и винты начали медленно вращаться. Полковник, успевший отойти метров на сто, оглянулся на этот звук. Винты быстро набирали обороты, экипаж, как почетный караул на траурном мероприятии, трагически склонив головы, стоял немного в сторонке от его левого борта. Полковник, позабыв о своем звании, бросился бежать к недавнему месту перебранки. Но было поздно. Подняв умелой рукой винтокрылую машину на один метр, капитан, в одно мгновенье пролетев на этом метре над разложенным штабелями вооружением, оказался над указанным ему местом и мягко приземлился.

Мне показалось, что от всего этого у полковника приподнялась папаха от вздыбившихся волос. Безнадежно махнув рукой, полковник побрел дальше, как побитая собака.

Экипаж, преисполненный гордостью за своего командира, с удвоенной силой стал перетаскивать средства вооружения. Капитан, небрежно взглянув на удаляющегося полковника, тоном победителя произнес:

– Еще указания будут?

Естественно, что Шеварднадзе в семь утра к показу не приехал. Мы вполголоса роптали на «ефрейторский зазор», на то, что с нами обращаются хуже, чем со скотиной: ту хоть кормят и поят вовремя. Холод, похмельная жажда и чувство голода мучили нас на протяжении пяти часов ожидания. Наконец, без десяти одиннадцать, показался кортеж из черных лимузинов. Сопровождаемый спереди и сзади милицейскими машинами с проблесковыми маячками, он неспешно въехал на аэродром. Впервые в жизни я видел живого члена Политбюро нашей партии. Шеварднадзе, конечно, был не Бог, но обитал явно где‑то недалеко от него.

Наши самолеты показывались одними из первых. Небольшая кучка народу окружала «члена» плотным кольцом. Когда расстояние позволило более детально рассмотреть высокопоставленную группу, в глаза бросилось то, что в основном это были люди молодого возраста, почти мои ровесники. При этом вели они себя раскрепощено, чуть ли не на «ты» обращаясь к своему шефу. Большинство из них были в длинных, ладно на них сидевших черных кожаных плащах, напоминая мне рыцарей плаща и кинжала из фильмов про шпионов. Наверняка, ребята из КГБ, профессионалы своего дела, готовые в любой момент показать, на что они способны. Эта небольшая группа людей неотвратимо двигалась в нашу сторону, из нее выделялась колоритная фигура Командующего округом, который был в наглухо застегнутой полевой форме генерал полковника, обтянутый портупеей. Килограммов сто тридцать было в этом двухметровом рыжем детине.

Настал мой черед. Я в своем затрапезном костюме четким строевым шагом двинулся навстречу знакомому по теленовостям лицу. Небольшого, если не сказать маленького, роста, сплошь седой, Шеварднадзе на фоне великана‑командующего казался карликом. Он с готовностью протянул мне руку. Только я успел подержаться за царственную длань, как чья‑то нечеловеческой силы лапа с густым волосяным покровом на пальцах сгребла меня в охапку и отставила в сторону. Эта рука принадлежала Командующему, который вблизи представлял собой что‑то сверхчеловеческое. Я и в жизни‑то таких людей не встречал, а тем более с погонами генерал‑полковника.

Не дав мне раскрыть рот, он сам начал рассказывать о моем родном самолете:

– А вот это, Эдуард Амвросиевич, самый уникальный самолет в мире МиГ‑двадцать пять. Он летает на скорости три с половиной тысячи километров в час на высоте тридцать километров. Помните шум, поднятый Израилем и Западной Европой? Вот именно такой самолет пролетел над ними, учинив переполох! – уверенно вешал лапшу на уши члена Политбюро Командующий, по всей видимости, сам толком не разбирающийся в самолетах, стоящих на вооружении его округа.

Показывая мой самолет, он не только завысил его тактико‑технические данные – он еще и называл его «разведчиком», несмотря на то, что рядом стоял громадный плакат, на котором черным по белому было написано, что это перехватчик. Но, видно, для Высокой делегации модификации самолета особой роли не играли. А то, что на самолете висели ракеты, так на это никто не обратил внимания.

– А какая у него дальность полета? – полюбопытствовал Шеварднадзе.

– Три тысячи километров! – не задумываясь, так же уверенно завернул очередной виток лапши командующий.

– А это он может бросать атомные бомбы?

– Так точно! Он! С высоты тридцать километров положит как в пятак!

– Да! – восхищенно воскликнул член Политбюро.

– И что, на такой технике летают такие мальчишки?

– Это кажется, что мальчишки! Технику сюда пригнали лучшие асы округа! – сделал комплимент мне и всем участникам показа командующий.

Я почувствовал на себе уважительные взгляды и члена Политбюро, и его окружения. Мой покрасневший то ли от холода, то ли от двухсуточного пьянства нос самопроизвольно стал задираться.

Командующий повел всю толпу, как козел на бойню, дальше. Самолет Валеры Александрова он оставил без внимания, бросив на ходу:

– Это тот же самый МиГ‑двадцать пять, про который я вам рассказывал!

Через двадцать минут подошла вторая «генеральская» группа экскурсантов. В ней было человек двадцать окружных генералов. В этой массе я наметанным взглядом приметил и Командующего ВВС округа. Стараясь скрыться за широкие генеральские спины и не попасть ему на глаза, я начал рассказывать про МиГ. Но генерал меня словно и не заметил. Я с трудом узнал в этом понуром человеке того летчика, который покорил меня полтора года назад своим летным мастерством. Мрачное, землистого цвета лицо говорило, что он уже не жилец на этом свете. Мне показалось, что мой рассказ о МиГ‑25 пролетал мимо его ушей. Наверное, так оно и было. Немного позже я узнал, что у него последняя стадия цирроза печени, и он обречен.

После короткого рассказа вся генеральская братия облепила самолет. Стараясь держаться подальше от командующего ВВС, я сопровождал небольшую группку наиболее любопытных военачальников. «Пехота» крайне интересовалась техникой и задавала массу вопросов, которые иногда меня ставили в тупик и говорили о вопиющем авиационном невежестве нашего генералитета. Не слушая друг друга, каждый второй спросил, заглянув в кабину самолета:

– А где переключатель скоростей?

И когда узнавали, что такого нет в природе, не могли понять, как можно двигаться без столь необходимой, на их взгляд, опции.

А такой вопрос не задавал только ленивый:

– Почему на резине отсутствует протектор? Почему «лысая» резина?

Я как можно понятнее пытался объяснить, что высокая проходимость на земле – не совсем обязательное качество для самолета, а в воздухе тем паче.

Почти все интересовались, на таком ли самолете улетел в Японию Беленко. Многие, не веря, что летчик совершил это преднамеренно, наивно предполагали, что он заблудился. По всему получалось, что КГБ держит обстоятельства угона в тайне даже от нашего генералитета. Я, зная, что комментарии такого пикантного происшествия могут мне выйти боком, прикидывался ничего не знающим дурачком и, как мог, уводил собеседников от этой темы.

Очень меня развеселил вопрос немолодого генерала, который, тщательно осмотрев трубку ПВД (приемника воздушного давления), которая выступала никелированным «копьем» из носовой части самолета, спросил:

– Скажи капитан, почему на пушке такой маленький калибр?

Один из генералов, заметив редкие капли керосина под фюзеляжем, поинтересовался:

– А что это капает?

– Авиационное топливо, керосин.

– И сколько стоит литр керосина?

– Тридцать пять копеек.

– Это что, в три с половиной раза дороже, чем бензин? А почему он такой дорогой?

– Это специальный, очень чистый и термостойкий керосин, температура его кипения сто девяносто градусов, позволяет летать на скорости почти в три раза выше скорости звука.

– Да ты что! А на обычном керосине нельзя, что ли?

– Нельзя, товарищ генерал, он может закипеть в топливном баке.

– Понятно! Никогда бы не подумал, что все так сложно. А все‑таки, откуда он капает?

– Из системы дренажа.

– А для чего она?

– При температурном расширении топлива, при «поддавливании» топливных баков, например при запуске двигателей на земле, излишки топлива выбрасываются в атмосферу.

– И много выливается?

– Да литра два, наверное, будет, – наобум сказал я.

– А сколько запусков за летную смену?

– В среднем шестьдесят.

– Сто двадцать литров! А сколько летных смен в году?

– От ста до ста пятидесяти.

– От двенадцати до восемнадцати тысяч литров такого дорогого топлива просто так выбрасываете на землю! Это же колхозному трактору на целый сезон хватит! – моментально подсчитал и с укоризной подвел итог высокий воинский начальник с государственным мышлением.

– Ведь это же расточительство!

– Если бы вы знали, товарищ генерал, сколько я этого топлива слил! Его бы не то, что колхозному трактору, всему сельскому хозяйству Советского Союза хватило на сезон работы! – грустно подумал я.

Другой генерал, в возрасте рубежа старческого маразма, глядя на мою молодую и, по всей видимости, несерьезную физиономию, все допытывался, как попал сюда этот самолет. Он никак не мог поверить, что на нем прилетел такой юнец, как я. То ли шутя, то ли серьезно, он задавал такие нестандартные вопросы:

– Неужели его сюда не притащили на буксире? Скажи, а точно, что ты сам прилетел? А сколько вам лет, молодой человек? И что, по дороге ты не заблудился? А какой у тебя класс?..

Узнав, что я уже военный летчик первого класса и в звании капитана, пехотный генерал искренне восхищался и моей молодостью, и выбранной профессией, и самолетом, на котором я умею летать. Судя по всему, он с утра хлебнул «для сугрева», немного не рассчитав на свой вес, что и сказалось на его поведении. Он возбужденно хлопал меня по плечу, пытался ущипнуть за щеку, как бы удостовериться, что я действительно живой человек, а не сказочный герой из какого‑либо фантастического мира. Наконец, другому генералу это надоело. Он взял своего товарища под руку и сказал:

– Михалыч! Ну что ты пристал к молодому человеку? Пошли лучше хлебнем моего фирменного коньяка! Можем и капитана угостить! – вопросительно посмотрел он на меня. Возможность отхлебнуть коньяка после жутких шести часов, проведенных на свежем воздухе, подействовала на меня, как вид шприца на наркомана в период ломки. Не находя сил противостоять соблазну, я выдавил из себя:

– Согласен!

Генерал тут же затащил меня подальше от посторонних глаз, и из нагрудного кармана появилась плоская фляжка из нержавейки. Протянул ее мне:

– Начинай!

– Только после вас, товарищ генерал! – помня, с кем я «соображаю на троих», скромно и как можно уважительнее возразил я.

– Ну, как хочешь!

Генералы сделали по два смачных глотка, и фляжка очутилась в моих руках. Хорошо выдержанный коньяк отменно вошел в мой организм. Тепло, накопленное южным виноградом и десятикратно увеличенное перегонкой и дубовыми бочками, приятно расползлось от груди по всему телу, наполняя его энергией и радостью жизни.

– Спасибо! Мы здесь с семи утра торчим, продрогли до мозга костей!

– Ну, тогда еще по глотку! – с готовностью запустил фляжку по кругу мой спаситель. Михалыч, пока до меня дошла очередь, успел рассказать, что с детства бредил мечтой стать летчиком. Но вмешалась война. Семнадцатилетним мальчишкой ушел на фронт, получил ранение, после госпиталя окончил ускоренные артиллерийские курсы и войну закончил капитаном, командиром дивизиона.

– Вот так распорядилась судьба! – с горечью подвел итог несостоявшийся летчик.

– Не каждому это дано – летать, как птицы! А вас, пилотов, я люблю и уважаю. Так что ты не обижайся на выжившего из ума генерала!

– Да вы что! Как можно на вас обижаться? Я ведь тоже с детства мечтал стать летчиком! И не знаю, что бы со мной было, если бы не поступил в летное училище! Генералом точно бы не стал! – осмелев после коньяка, ответил я. Но к чувству реальности меня возвратил владелец фляжки, который, вероятно, в детстве не мечтал об авиации и не испытывал такого благоговейного чувства к пилотам, как его друг.

– Это почему же ты не стал бы генералом? – строго глядя на меня, спросил он.

Быстро сообразив, что в данной ситуации плохая ложь лучше хорошей правды, я выпалил:

– Нет способностей товарищ генерал! Ведь командовать людьми гораздо труднее, чем управлять самолетом. Тем более дивизиями, корпусами, армиями! – плеснул я бальзама на ветеранские души.

– Не Боги горшки обжигают! – дружелюбно промолвил польщенный моим ответом фронтовик.

– Было бы желание – и ты станешь генералом! Конечно, и людьми командовать надо уметь! Но ничего, научишься. За будущего генерала ВВС! – напоследок пригубил он прекрасного напитка, и потащил своего друга догонять ушедшую вперед группу.

 

«Фляжечка» шматко

 

Попрощавшись с генералами, я уже другими глазами смотрел на окружающий меня мир. К теплу коньяка добавилось и южное солнце, которое, несмотря на декабрь, при утихшем ветре довольно быстро напомнило о том, что оно есть и светит всем. Жизнь снова казалась прекрасной.

Подошел Валера Александров. Он издалека наблюдал за нами и завидовал мне белой завистью, заметив наши манипуляции с фляжкой. Его богатырское тело промерзло насквозь, и он от холода и голода тихо материл организаторов сегодняшнего мероприятия. Тут подъехал новенький армейский УАЗик, и солдат‑водитель, уточнив наши фамилии, выволок две двадцатилитровые металлические канистры и две пластмассовые бочки по шестьдесят литров каждая. Обращаясь к Александрову, он произнес:

– Товарищ майор, подполковник Шматко просил передать, чтобы налили в двадцатилитровые канистры чистого, а в бочки – масандры.

Я внимательно посмотрел на своего товарища, ожидая реакции на столь «скромную» просьбу. Какое‑то мгновенье длилась пауза, после которой Александров выдал такую тираду, что боец, не говоря ни слова, забросал свои емкости в машину и так же быстро удалился, как и появился. Валера, не находя себе места, никак не мог успокоиться от наглости подполковника:

– Это же надо обладать таким аппетитом! Сто литров чистого спирта, ни больше, ни меньше!

– А кто он такой, этот Шматко?

– Начальник штаба сухумского РЦ (районный центр управления воздушного движения)! Козел! Был здесь когда‑то начальником штаба полка, приехал к дочери в гости! Вчера меня встретил случайно и попросил «фляжечку» спирта. Мне что, фляжку жалко, что ли? Я и сказал ему: подъезжай, нальем. Вот он и подъехал! Самому‑то стыдно столько просить, так набрался наглости, прислал бойца!

Пропустив еще пару групп, показ в этот день прекратили, и нас наконец‑то отпустили на обед.

 

Где мой «макаров»?!

 

На следующий день без «ефрейторского зазора» мы в девять часов утра были на аэродроме в готовности к очередным показам. Погода тому не благоприятствовала. От пронизывающего ветра на летном поле невозможно было укрыться. Я уже был заправским экскурсоводом, тараторил про свой МиГ без остановки. Народ к расспросам тоже не был расположен, и двадцать групп офицеров округа мы пропустили в стахановском темпе. К обеду закончив с этим мероприятием, стали готовиться к тому, чтобы разлететься по родным авиабазам. Вовсю шел натуральный обмен спиртосодержащих жидкостей на фляжки, котелки, шлемофоны танкистов и предметы их обмундирования. Из предложенного товара мне приглянулась трехлитровая алюминиевая фляжка, за которую капитан‑танкист просил три литра спирта.

Отдав торговлю на откуп технарям, я пошел заблаговременно, как мне казалось, давать заявку на перелет в Насосную. Оказывается, наиболее ушлые товарищи еще загодя дали такие заявки и со счастливыми физиономиями сновали по аэродрому в предполетной суете.

В два часа дня морозный воздух Грузии потрясли грозные раскаты работающих на форсажах двигателей штурмовика Су‑24. Восемь тонн бомб и ракет на наружной подвеске придавали этой далеко не мирной птичке зловещий и карающий вид.

За ним поочередно взлетели два истребителя‑бомбардировщика Су‑17м3, у каждого под крыльями было по семь тонн смертоносного оружия. Характерный горгрот, хотя и напоминал чем‑то горб, но совершенно не портил красоты машины. Пузатые бомбы и НУРСы скрывали всю нижнюю часть крыла, от самого его стыка с фюзеляжем до законцовок, и было непонятно, какая сила способна поднимать самолет в воздух. Два подвесных бака под фюзеляжем больше напоминали торпеды, чем емкости для топлива. И вот, эти универсальные машины для уничтожения с необычайной легкостью и проворством разбегаются и круто уходят в небо.

Но особенно меня покорил взлет Су‑25‑го. Легкий штурмовик, если так можно о нем сказать, с четырьмя с половиной тоннами средств уничтожения взлетел с углом набора сорок пять градусов. Я давно был наслышан о его превосходных летных данных, но впервые видел его в деле. Такая тяговооруженность в Афганистане спасла жизнь не одному десятку пилотов при штурмовке позиций душманов в горах. В узких ущельях, когда можно было уходить только вверх, такому самолету не было ни цены, ни альтернативы. Я знал многих летчиков, все восторгались возможностями этих грозных машин, получивших в народе вполне мирное прозвище «грачи».

С завистью глядя на уходящих в небо товарищей по недавнему показу, я с сожалением думал, что не дал вовремя заявку на улет. Опять предстоят надоевшие бани и пьянки. Александров тоже остался в Вазиани, но он об этом нисколько не жалел, и я подозреваю, что он специально «забыл» мне сказать о возможности улететь в день окончания показа. Валера в этих мероприятиях участвовал не первый раз, чувствовал себя как рыба в воде: трудно представить, что он об этом не знал. Повозмущавшись для вида, он потащил меня продолжать веселье в кругу своих давнишних собутыльников. Помня о предстоящем перелете, я, как мог, поддерживал компанию, но старался много не пить.

На следующий день погода стояла как по заказу, миллион на миллион. В предчувствии скорого улета, я в прекрасном расположении духа пришел получить свой пистолет. Дежурный по полку долго не мог понять, что я от него требую. Ни в одной учетной книге моего «макарова» не было. Неприятный холодок пробежал по спине. Несмотря на прохладную погоду, мне стало что‑то жарковато, и я мгновенно покрылся испариной. Лихорадочно ищу спичечный коробок, на котором записал фамилию дежурного по полку.

– «Капитан Прохоров»! – вслух прочел я, найдя коробок. – Я сдал пистолет капитану Прохорову! – радостно, будто у меня в руках уже был пистолет, сказал я дежурному.

– Так и спрашивайте у капитана Прохорова. А в книге приема оружия ничего не записано, – не поддержал моей радости бесстрастный дежурный.

За полчаса поисков капитана в моем воображении уже промелькнули и военные дознаватели, и тюремные нары, и условно‑досрочное освобождение… Наконец нашли капитана. Я с облегчением бросился к «отличнику боевой и политической». Но он все тупо отрицал. И глядел на меня стеклянными, ничего не выражающими глазами. Типичный взгляд алкоголика, понял я. Память, напрочь отшибленная употреблением и злоупотреблением, никак не хочет возвращать его к событиям недельной давности.

– Всё, нары обеспечены! – обреченно подумал я.

К этому времени я успел отыскать Твердохлеба, который, к счастью, помнил, как уговорил меня расстаться с оружием, не оформляя сдачи.

– Ты что, Иван, так твою мать, белены объелся? Вот здесь, на этом самом месте, Валера тебе передал пушку! Ты еще пообещал, что все будет лучшим образом! Да я же тебя сейчас на этом месте зарою! – чувствуя за собой вину, со сжатыми кулаками набросился он на «лучшего» офицера полка.

– Да‑да, что‑то припоминаю, – забубнил тот.

– Если припоминаешь, колись, куда дел пистолет! – давая понять, что шутить с ним никто не собирается, взял на себя роль дознавателя Лева. Минут через двадцать пистолет нашелся. Оказывается, офицер сунул его между ящиками с оружием, забыв записать в журнал приема. Хорошо, что за прошедшие дни никто не обнаружил «лишнего» пистолетика и не прибрал его к рукам.

 

«Месть» Шматко

 

Получив колоссальную порцию адреналина, я пошел готовиться к вылету. Но, к моему удивлению, наша заявка где‑то затерялась. Я дозвонился до командира полка, он сказал, что сам не понимает, почему меня нет в плане на перелет. Такая же картина была и с Александровым. Где‑то в промежуточных инстанциях исчезли наши заявки, и найти крайнего было невозможно. Наконец, Валера догадался, в чем дело. Это же тот самый «жадный» эРЦэшник Шматко, которого мы несколько дней назад послали куда подальше, перекрыл нам кислород, используя свои связи. Другого объяснения не было.

Так продолжалось несколько дней подряд. Жаловаться было некому, и мы продолжали коротать время в ежедневных банных процедурах и дружеских попойках. Честно говоря, мне это уже порядком надоело, я отмылся за всю свою прошедшую жизнь и будущую тоже. Александров, напротив, ходил очень довольный и в душе благодарил злопамятного подполковника за оказанную услугу. Как он сам говорил, в гарнизоне у него была «телка» – старая, но незабытая любовь, к которой он стал на постой. Все удовольствия от жизни для него слились в этой командировке: дневные посиделки в банях, вечерние – в местных шашлычных, и ночи любви в объятьях подружки. У меня зазнобы не было, и ночь приходилось проводить в объятьях подушки в опустевшей, но не ставшей от этого уютней, казарме.

Ежедневно утром и вечером я названивал командиру полка. Его же больше всего интересовал пропавший старший штурман. Каждый раз, услышав мой голос, он с надеждой спрашивал:

– Ну что, Кормишин не появился?

– Никак нет!

– Ну, ты там поищи его, поспрашивай: может, кто‑нибудь видел или знает, где он?

Я не знал обстоятельств пропажи Гены, но по тому, как командир переживал, было понятно: что‑то в этом деле не так. У меня даже появилось сомнение: а не Жуков ли удерживает меня здесь, чтобы искать Кормишина? Но если и надо было его искать, то в Тбилиси, куда я так ни разу и не съездил. А в Тбилиси найти Гену сложнее, чем иголку в стоге сена.

Почти неделю мы проторчали в безуспешных попытках улететь домой. Даже Александрову уже стало это надоедать, и он все искреннее проклинал негодяя Шматко. Время неотвратимо двигалось к Новому году, и мы начали призадумываться, как бы он не застал нас на гостеприимной грузинской земле.

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.055 сек.)