АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Женщины Плотина на марше 8 страница

Читайте также:
  1. IX. Карашар — Джунгария 1 страница
  2. IX. Карашар — Джунгария 2 страница
  3. IX. Карашар — Джунгария 3 страница
  4. IX. Карашар — Джунгария 4 страница
  5. IX. Карашар — Джунгария 5 страница
  6. IX. Карашар — Джунгария 6 страница
  7. IX. Карашар — Джунгария 7 страница
  8. IX. Карашар — Джунгария 8 страница
  9. IX. Карашар — Джунгария 9 страница
  10. Августа 1981 года 1 страница
  11. Августа 1981 года 2 страница
  12. Августа 1981 года 3 страница

 

А в это же самое время Филипп Лоу, ожидавший разочарования, надувательства, раздражения и в конечном счете тоски зеленой (и тут следует согласиться с расхожим мнением о том, что коммерциализованный секс есть не что иное, как обман и скука), обнаружил, что ему отнюдь не скучно, что он заворожен и восхищен и, сидя с бокалом джина с тоником (полтора доллара – дороговато, но зато не надо давать сверху), взирал на трех прекрасных юных девушек, танцующих в чем мать родила буквально у него перед носом. И девушки эти были не только прекрасны, но и цвели здоровьем, и светились интеллектом, и совсем не были похожи на нескладных и вульгарных девах, которых он ожидал увидеть, так что вполне можно было допустить, что они делают это из любви к искусству, а не ради денег, – как будто, перебирая ногами и покачивая бедрами под звуки популярной музыки, они вдруг взяли да и сбросили одежды, чтобы доставить не только себе, но и окружающим маленькое невинное удовольствие. И было их трое, и пока одна из них танцевала, другая разносила напитки, а третья отдыхала. На них были плавки и короткие накидки, похожие на детские распашонки, и они то и дело сбрасывали с себя это нехитрое облачение попросту и без затей и прямо на виду у посетителей, наверное, потому, что в тесных помещениях не было раздевалок, – ну разве можно назвать это стриптизом! – и, сменяясь, приветливо похлопывали друг друга по плечу, будто исполненные духа товарищества участницы спортивной эстафеты из монастырской школы. И во всем этом не было ни капельки порока.

 

Когда сигара Морриса истлела почти наполовину, из‑за суконного занавеса вдруг послышался девичий голос, звеневший на повышенных тонах, то ли оправдываясь, то ли протестуя – Моррис не смог этого разобрать, так как у его обладательницы явно был заложен нос. Спустя некоторое время она появилась в сопровождении индуса и за сляпанной кое‑как ширмой прошествовала в дальний угол комнаты. На ней были неуклюжие сапоги вроде тех, что он видел на миссис Лоу, голова повязана платком, а в руках – сумка из кожзаменителя на молнии, и в гаком обличье она была не более соблазнительна, чем победительница социалистического соревнования из далекого сибирского села. Но индус, судя по всему, был абсолютно убежден, что репутация его спасена. Взяв в руки микрофон и вперившись взглядом в Морриса, который по‑прежнему сидел в одиночестве, он завопил:

– Добрый вечер, леди и джентльмены! Наш первый номер в этот вечер – «Фифи, французская горничная»! Встречайте!

Индус нажал какие‑то кнопки на магнитофоне, музыка загремела, и на сцене появилась блондинка в крошечном кружевном переднике поверх черного белья. Вступив в круг света, она замерла в игривой позе с метелкой из петушиных перьев.

– Черт меня побери! – громко произнес Моррис.

Мэри Мейкпис (а это была она) сделала шаг вперед, как козырьком, прикрыв рукой глаза от яркого света:

– Кто это? Знакомый голос!

– Ну и как, съездила в Стратфорд‑он‑Эйвон?

– Ой, профессор Цапп! Что вы здесь делаете?

– У меня к тебе тот же самый вопрос.

К ним заспешил индус.

– Прошу вас! Прошу вас! Клиентам не позволяется беседовать с артистками! Изволь продолжить выступление, Фифи!

– Ага, давай, Фифи, валяй! – сказал Моррис.

– Вы знаете, этот клиент – мой знакомый, – сказала Мэри Мейкпис. – Перед ним я ни за что не разденусь. А больше здесь никого нет. Это неприлично.

– Это и должно быть неприлично. В этом и заключается стриптиз, – сказал Моррис.

– Прошу тебя, Фифи! – умоляюще произнес индус. – Ты начинай, а там и другие клиенты подойдут!

– Нет, – сказала Мэри.

– Ты уволена, – сказал индус.

– О'кей, – сказала Мэри.

– Пойдем выпьем чего‑нибудь, – сказал Моррис.

– Куда?

– Например, в «Хилтон».

– Уговорили, – сказала Мэри. – Я только пальто возьму.

Моррис поспешил выйти на улицу, чтобы поймать такси. Как оказалось, сегодняшний вечер еще не так уж безнадежно испорчен! Впереди была перспектива более близкого знакомства с Мэри Мейкпис. Увидев подъезжающее такси, он обнял ее за плечи.

– И что же такая милая девушка делает в такой гнусной дыре? – спросил Моррис. – И это не шутка.

– Я надеюсь, вы понимаете, что я согласилась просто выпить с вами, профессор Цапп?

– Конечно, – вкрадчиво ответил Моррис. – А ты что подумала?

– Кстати, должна сказать, что я все еще беременна. Я не сделала аборта.

– Очень рад слышать это, – сказал Моррис без всякого выражения и снял с ее плеча руку.

– Я так и думала. Но, чтоб вы знали, в моем решении нет никаких этических соображений. Я по‑прежнему отстаиваю право женщины самой определять свое биологическое назначение.

– Даже теперь?

– Я просто струсила в самый последний момент. Уже в больнице. Увидела всех этих девушек, блуждающих в носках и со слезами на глазах… Унитазы в крови…

Моррис поежился.

– Если можно, без подробностей, – умоляюще сказал он. – А что это ты в стриптиз подалась? Это разве не эксплуатация женщины?

– Что мне оставалось делать, если деньги до зарезу нужны? А эту работу можно получить без официального разрешения.

– Но почему вообще ты решила остаться в этой паскудной стране?

– Чтобы родить здесь ребенка. Тогда у него будет двойное гражданство и он избежит призыва в армию, когда вырастет.

– И ты уже знаешь, что будет мальчик?

– Да я в любом случае не прогадаю. Здесь рожают бесплатно.

– Ну и сколько же ты еще продержишься на такой работе? Или поменяешь номер на «Фифи, беременная горничная»?

– Я вижу, с юмором у вас по‑прежнему все в порядке, профессор Цапп.

– Стараемся, – ответил Моррис.

 

А в это время Филипп, уговорив уже три джина с тоником и сидя над четвертым и за два часа изучив все анатомические особенности трех «танцующих кошечек», достиг наконец глубокого проникновения в сущность такого понятия, как разрыв между поколениями. Все дело в возрастной разнице. Молодые моложе. И поэтому красивее. У них сияющая кожа, невредимые коренные зубы, плоские животы, крепкие грудки и бедра (какие бедра!) без голубых прожилок, похожих на плесень в сыре рокфор. И как же сей разрыв преодолеть?

Посредством любви – двух мнений тут быть не может. С помощью таких девушек, как Мелани, щедро дарящих свою упругую юную плоть таким старперам, как он, и возбуждающих их жизненные токи. Мелани! Каким простым и милым показался ее жест в свете этого нового понимания! И какими лишними теперь стали все его эмоциональные и этические затруднения.

Он наконец поднялся уходить. Нога у него опять затекла, но сердце было исполнено человеколюбия. И ничего не было удивительного в том, что, когда он вышел из стриптиз‑клуба «Танцующие кошечки» и, щурясь от косых солнечных лучей, пересекающих Кортес авеню, заковылял по улице неверной (от долгого сидения и алкоголя) походкой, то сразу столкнулся с Мелани Бирд, будто она материализовалась из воздуха во исполнение его желаний.

– Профессор Лоу!

– Мелани! Девочка моя дорогая! – Он нежно обнял ее за плечи. – Где ты была? Почему убежала от меня?

– Я ни от кого не убегала, профессор Лоу.

– Пожалуйста, зови меня Филипп.

– Я просто ездила в город кое‑кого навестить.

– И кто же этот кое‑кто? Твой друг?

– Подруга. У нее муж попал в тюрьму – знаете, дело группы «Эйфория‑99»? Ей иногда одиноко…

– И мне тоже одиноко. Мелани, давай вернемся в Плотин! – сказал Филипп, и его слова показались ему самому взволнованно‑страстными и поэтичными.

– Вы знаете, Филипп, у меня сейчас дела.

– «Приди, любимая моя! С тобой вкушу блаженство я» [12],– пропел Филипп, устремив на Мелани плотоядный взгляд.

– Ну и ну, Филипп, – понимающе улыбнулась Мелани, пытаясь высвободиться из его объятия. – Эти стриптизерки совсем вам голову вскружили. А кстати, я давно хотела узнать, они действительно совсем без ничего?

– Совсем. Но не такие красивые, как ты, Мелани.

– Спасибо, Филипп. – Ей наконец удалось освободиться. – Мне надо идти. Пока! – И она быстро зашагала по направлению к перекрестку между Кортес авеню и Главной улицей. Филипп захромал рядом. На авеню становилось оживленнее. На мостовой гудели и сигналили машины, а на тротуаре плотной толпой двигались пешеходы.

– Мелани! Не исчезай! Неужели ты забыла, что произошло недавно ночью?

– Что, разве обязательно кричать об этом на всю улицу?

Филипп понизил голос:

– Со мной это случилось впервые.

Мелани остановилась и вытаращилась на него:

– Вы хотите сказать, что никогда не знали женщин?

– Никого, кроме своей жены.

Она сочувственно коснулась его руки.

– Извините, Филипп. Если бы я знала, что это для вас так много значит, я бы на это не пошла.

– Выходит, для тебя это абсолютно ничего не значит? – понурив голову, горько спросил Филипп. Солнце в этот момент завалилось за крыши, и с моря налетел порыв холодного ветра, от которого Филипп поежился. Сияние дня разом померкло.

– Да, такое может случиться, когда немного забалдеешь. Все было очень мило, но… вы понимаете. – Она пожала плечами.

– Я знаю, я немного подкачал, – пробормотал он. – Но дай мне еще один шанс…

– Филипп, не будем…

– Ну давай хотя бы пообедаем вместе. Нам надо поговорить…

Она покачала головой.

– Извините, Филипп, никак не могу. У меня свидание.

– Свидание? С кем?

– С одним парнем. Я его пока мало знаю, так что не хочу, чтобы он ждал.

– И что вы с ним будете делать?

Мелани вздохнула.

– Если вас это так уж интересует, я хочу помочь ему в поисках жилья. Его сосед по квартире, похоже, перебрал ЛСД и прошлой ночью спалил весь дом. Ну ладно, пока, Филипп.

– Если хочешь, я пушу его переночевать у себя в кабинете, – с отчаянием сказал Филипп, хватая ее за руку.

Мелани нахмурила лоб и спросила с некоторым колебанием:

– У вас в кабинете?

– Ну, на какое‑то время, пока он себе что‑нибудь не подыщет. Позвони ему и скажи об этом. А мы с тобой пойдем пообедаем.

– Да вы и сами ему можете сказать, – ответила Мелани. – Вон он стоит у книжного магазина.

Филипп бросил взгляд через сверкающий и пульсирующий поток автомобилей на книжный магазин «Наше время», когда‑то излюбленное место встречи битников. У витрины, повернувшись спиной к ветру и засунув кулаки глубоко в карманы джинсов, отчего в паху у него образовался впечатляющий бугор, стоял Чарлз Бун.

 

Переписка

 

Хилари – Филиппу

Дорогой мой!

Большое спасибо за письмо. Мы рады, что ты долетел благополучно. Особенно радовался Мэтью, который видел по телевизору авиакатастрофу в Америке и испугался, что это мог быть твой самолет. А теперь его испугала твоя шутка насчет того, что ты живешь в доме, который в любой момент может сползти в море, так что, пожалуйста, успокой его в следующем письме.

Надеюсь, твои соседки снизу сжалятся над твоим холостяцким положением и будут стирать тебе рубашки и пришивать пуговицы. Я с трудом могу себе представить, как ты возишься в подвале со стиральной машиной. Кстати, в нашей стиральной машине появился какой‑то сильный стук, и мастер сказал, что износился главный подшипник и за ремонт нужно отдать двадцать один фунт. Стоит ли чинить ее или лучше обменять на новую, пока она еще работает?

Да, тот вид из окна я помню очень хорошо – конечно, по другую сторону бухты, из нашей квартирки на чердаке в Эссефе. Где наши молодые годы… Но время ли сейчас для сантиментов, когда ты – за десять тысяч километров, а у меня еще гора грязной посуды.

Кстати, пока не забыла: я так и не смогла найти «Как написать роман», ни дома, ни в университете. Хотя как следует поискать мне не удалось, потому что твою комнату уже занял мистер Цапп. Не могу сказать, что он произвел на меня хорошее впечатление. Я спросила Боба Басби, как в университете его приняли, и он сказал, что Цапп редко появляется на людях, все больше сидит у себя в кабинете и вообще неразговорчивый и необщительный человек.

И кто бы мог подумать, что в самолете ты встретишь этого авантюриста Чарлза Буна, и что в Америке он процветает. Американцы – уж очень доверчивый народ.

Большой привет от всех нас.

Хилари.

 

Дезире – Моррису

Здравствуй, Моррис!

Спасибо за письмо. Кроме шуток – я получила массу удовольствия, читая о докторе О'Шее и о розетках четырех видов в твоей комнате, а также о доске объявлений. Дети тоже смеялись.

Мне кажется, что это твое первое письмо ко мне – если не считать записок, нацарапанных на гостиничной бумаге, насчет того, чтобы встретить тебя в аэропорту или переслать забытые тезисы.

В письме ты кажешься более человечным, что ли. Разумеется, я вижу, как ты из шкуры вон лезешь, чтобы показать, какой ты остроумный и неотразимый. Конечно, все это очень мило, но не думай, что я попадусь на эту удочку. Ты понял меня, Моррис? СО МНОЙ ЭТОТ НОМЕР НЕ ПРОЙДЕТ!

Я своего решения насчет развода не переменю, так что, пожалуйста, не трать на меня ленту пишущей машинки. И в связи с этим тебе не стоит ради меня воздерживаться от половых сношений с кем бы то ни было. Ты как будто на это намекаешь, но вот уж чего я меньше всего хочу, так это того, чтобы, вернувшись, ты горько сожалел о том, что за шесть месяцев никого не трахнул.

Да, кстати. Не кажется ли тебе, что этот заказанный тобой «лотус» несколько тебе не по возрасту? Я видела такую машину вчера в Эссефе – ни дать ни взять член на колесах. Что же до «корвета», я вывесила объявление в супермаркете, но пока был только один звонок, и то когда меня не было дома. Трубку взял Дарси, и Бог знает, что он там наговорил звонившему.

На этой неделе начинается зимний семестр, и – подумать только! – на кампусе опять неспокойно. В мужском туалете на четвертом этаже филфака взорвали бомбу – явно в расчете на то, что кто‑то из твоих коллег взлетит в воздух без штанов, но полиция была предупреждена об этом и людей из здания эвакуировали. Хоуганы пригласили меня на свою гнусную вечеринку. Правда, я там почти ни с кем не общалась – толпа одних и тех же придурков, к которой добавился новый – Чарлз Бун из одноименного радиошоу. Да, чуть не забыла, я встретила там твоего английского заместителя, Филиппа Лоу. Я, впрочем, была уже подшофе и назвала Раммидж Сраммиджем, но он, как истый англичанин, и вида не подал, что заметил. Право, если все англичане такие, то уж не знаю, сможешь ли ты там выжить. Он даже и не…

Бывают же совпадения: как раз в середине фразы, выглянув в окно, я увидела – кого бы ты думал – мистера Лоу собственной персоной, направляющегося к нашему дому. Вернее сказать, карабкающегося по направлению к дому чуть ли не на четвереньках. Он объяснил, что по карте непонятно, что это так далеко и что дорога практически вертикальная. Оказалось, это он звонил насчет «корвета» и теперь пришел взглянуть на него. Как некстати я познакомилась с ним у Хоуганов – пришлось сказать ему о недостатках машины. И, естественно, он решил ее не брать. Мне и впрямь стало его немного жалко. Его уже явно обвели вокруг пальца и сдали ему квартиру в оползневой зоне, так что если бы он впридачу купил «корвет», то с одинаковым риском для жизни сидел бы и дома, и за рулем машины.

Без тебя, Моррис, в доме мир и спокойствие. Я повернула телевизор экраном к стене и провожу время за книгой или слушая классическую музыку – Чайковского, Римского‑Корсакова и Сибелиуса, весь этот славянский романтизм, за который мне было стыдно перед тобой в начале нашего знакомства.

Близнецы чувствуют себя прекрасно. Они последнее время все прячутся по углам, и я подозреваю, что там идут сексуальные эксперименты, но что поделать. Биология в настоящий момент вызывает у них повышенный интерес. Они увлеклись садоводством, что я вообще поощряю и даже выделила им солнечный участок на нашем косогоре у дома. Они просят передать, что они тебя любят. С моей стороны сказать то же самое было бы лицемерием.

Дезире.

P.S. Нет, Мелани я не встречала. Почему бы тебе не написать ей?

 

Хилари – Филиппу

Дорогой мой!

Сегодня утром к нам заявился посыльный с огромной охапкой алых роз, которые, по его словам, ты послал мне через «Интерфлору». Я сказала, что тут какая‑то ошибка, потому что у меня ни день рождения, ни какое другое событие, и попросила его вернуть цветы в магазин. Я даже позвонила туда, но они подтвердили, что эти цветы действительно заказал ты. Филипп, что случилось? Это на тебя не похоже. Розы в январе – это целое состояние. Они, разумеется, тепличные и сразу же завяли.

Получил ли ты письмо, где я пишу, что не нашла «Как написать роман»? Ты что‑то давно не писал нам. Ты уже начал преподавать?

В супермаркете я встретила Дженет Демпси, и она мне сказала, что если в этом семестре Робину не дадут старшего преподавателя, он уйдет. Но они ведь не могут дать ему эту ставку в обход тебя? Он же еще так молод.

Жду ответа, целую.

Хилари.

P.S. Стук в стиральной машине заметно усилился.

 

Филипп – Хилари

Дорогая!

После твоего второго письма меня замучили угрызения совести. Меа culpa, но неделя была довольно суматошная – начало семестра! – и я подумал, что эти розы как‑то дадут тебе понять, что я жив‑здоров и думаю о тебе. А вместо этого они произвели обратный эффект. Признаюсь, что накануне я слегка перебрал джина, и цветы, пожалуй, явились похмельным актом искупления вины. Я был на коктейле у Люка Хоугана, заведующего кафедрой, жена которого с моей помощью заманила к себе Чарлза Буна, и перед ним все стали прыгать на задних лапках – без подобной иронии судьбы я вполне мог бы обойтись. Среди гостей была миссис Цапп, сильно поддавшая и в очень боевом настроении. Мне она сразу не понравилась, но потом, по странному стечению обстоятельств, мне пришлось изменить свое мнение о ней в ее пользу. Я пришел по объявлению о продаже подержанного «шевроле‑корвета», и оказалось, что это вторая машина Цаппов. Но когда миссис Цапп узнала меня, она честно призналась, что «корвет» считается небезопасной машиной, и отговорила меня от покупки.

Цаппы живут в роскошном доме (правда, когда я туда зашел, там все было вверх дном) на вершине невероятно крутого холма. У них есть дети, близнецы, довольно нелепо названные Элизабет и Дарси [13](Цапп – большой и, по мнению многих, единственный знаток Джейн Остен). Тут ходят слухи, что брак у них распадается – да и сама миссис Цапп мне на это намекала, так что, возможно, этим и объясняется ее несколько агрессивная манера; кстати, про самого Цаппа говорят то же самое. Вообще разводов здесь немыслимо много, и тех, кто привык к более спокойной общественной жизни, это как‑то выводит из равновесия. Равно как и то, что все, включая миссис Цапп, ругаются как сапожники, даже в присутствии детей. Поначалу несколько шокирует, когда слышишь, как жены преподавателей и молоденькие девочки бросаются всякими там «говно» и «мать твою», как если бы это было «черт возьми» и «чтоб тебе пусто было». Чувствуешь себя, как новобранец в первые дни призыва.

Таким вот необстрелянным новичком я ощутил себя в первый день занятий. Все здесь совсем по‑другому, и публика куда более разношерстная, чем у нас в университете. Студенты, например, читают какие‑то немыслимые книги, а очевидных вещей не знают. На днях ко мне заходил один из них, по всей видимости, весьма толковый, который читает только двух авторов – Гурджиева [14](не уверен, что правильно написал) и еще какого‑то Азимова, а об Э. М. Форстере [15]и слыхом не слыхивал.

Я читаю два курса, и это означает, что у меня две группы, с каждой из которых я занимаюсь три раза в неделю по полтора часа – вернее, занимался бы, если бы не забастовка студентов из стран третьего мира. У меня есть студент по имени Вайли Смит, который твердит, что он темнокожий (хотя он не смуглее меня) и который преследовал меня буквально со дня приезда, желая записаться ко мне на курс по мастерству романной прозы. Так вот, когда я наконец согласился, как ты думаешь, что произошло на первом же занятии? Вайли Смит разразился речью и убедил студентов бойкотировать мое занятие в поддержку бастующих. Мне он любезно объяснил, что ничего против меня не имеет, но вообще, каков нахал!

Ну что ж, милая, надеюсь, это подробное письмо отчасти компенсирует мое молчание. Пожалуйста, успокой Мэтью и скажи, что мой дом никуда сползать не собирается. А что до Робина Демпси, маловероятно, что он получит ставку старшего преподавателя, – ты сама знаешь, как у нас в Раммидже продвигают людей. Я же, боюсь, ему не конкурент – у него полно публикаций.

Всех целую,

Филипп.

 

Моррис –Дезире

Так значит, Дезире, ты все‑таки решила развестись со мной. Что ж, пусть ты ненавидишь меня всеми фибрами души, но мою душу, прошу тебя, пощади. Ты можешь наказать меня, но только без садизма. Если, конечно, ты не шутишь. Или все это шутка? Неужели ты и вправду упустила шанс толкнуть «корвет» Лоу? И даже сама посоветовала ему воздержаться от покупки? А ведь Лоу – пожалуй, единственно возможный покупатель подержанного «корвета» во всем штате Эйфория. Если же вдруг мистер Лоу еще раздумывает, немедленно позвони ему, пожалуйста, и предложи скостить пару сотен долларов. Предложи купоны на бензин со скидкой и пообещай, что продашь машину с полным баком, лишь бы согласился.

Да, Дезире, от твоего письма мне легче не стало, а неделя и так выдалась трудная. Я был неправ, говоря, что в британских университетах нет студентов – на этой неделе они вернулись после затянувшихся рождественских каникул. И это прискорбно, так как без них я понемногу стал кое в чем разбираться. Теперь же, начав преподавать, я снова оказался на нулевой отметке. Бьюсь об заклад, что эта система меня доконает. Я сказал, система? Это оговорка. Здесь нет никакой системы. Вместо этого у них есть нечто под названием «практические занятия с руководителем». Это означает, что я провожу час в обществе трех студентов. Мы, по идее, должны обсуждать заданный им текст. Текст в принципе может быть какой мне заблагорассудится – однако ничего из того, что приходит мне в голову, невозможно найти в университетской книжной лавке. Если же нам все‑таки удается на чем‑нибудь столковаться и наскрести четыре экземпляра книги, то один из студентов пишет что‑то вроде эссе и зачитывает его на занятии, а остальные слушают. Минуты через три после начала чтения у слушателей стекленеют глаза и они начинают оседать на стульях. Из чего становится понятно, что они уже не слушают. Я слушаю со страшной силой, но не могу разобрать ни слова, потому что у парня чисто английский акцент. В какой‑то момент он останавливается. «Спасибо», – говорю я ему и одобрительно улыбаюсь. Он смотрит на меня с укором, громко сморкается и продолжает с того места, где остановился, – с середины фразы. Остальные двое студентов быстро просыпаются, переглядываются и обмениваются смешками. Других признаков жизни они обычно не проявляют. Когда автор эссе наконец заканчивает чтение, я прошу прокомментировать услышанное. В ответ – тишина. Они избегают моего взгляда. В комнате так тихо, что слышно, как у одного из студентов растет борода. Тогда я беру на себя смелость и произношу несколько слов. Снова молчание. Отчаявшись, я обращаюсь напрямую к одной из студенток: «А что вы думаете об этом, мисс Арчер?» Мисс Арчер теряет сознание и падает со стула. Ну, по правде сказать, такое случилось лишь однажды и было как‑то связано с ее менструальным циклом. Но выглядит это весьма символично.

Ты можешь не верить, но я даже соскучился по эйфорийской политической жизни. Местному кампусу явно не помешала бы пара‑тройка бомбочек. И первую точно надо подложить под заведующего английской кафедрой, некоего Гордона Мастерса, чьи жизненные интересы сводятся к истреблению животного мира и украшению звериными трупами стен своего кабинета. Во время войны он попал в плен под Дюнкерком и всю войну просидел в лагере для военнопленных. Непонятно, как немцы его вытерпели. И кафедрой он управляет в духе Дюнкерка – стратегическое отступление перед превосходящим натиском всего необычного, а к этому относятся студенты, руководство университета, правительство, длинные волосы у парней, короткие юбки у девушек, половая вседозволенность, сборники ситуационных задач, шариковые ручки – короче, все, из чего состоит современный мир. То, что он безумен, я понял при первой же встрече; лучше даже сказать, полоумен, потому что адский огонь горит у него лишь в одном глазу, который он то и дело коварно прикрывает, а другим держит под гипнозом всю кафедру. Они, кажется, и не возражают. Люди здесь настолько терпимы, что меня от этого порой просто выворачивает наизнанку.

Если ты заметишь в моей сегодняшней эпистоле долю сарказма и предположишь, что сие есть следствие повреждения, нанесенного нежному растению – моей гордости, то ты будешь недалека от истины, дорогая Дезире. Сегодня в университетской библиотеке, просмотрев подшивку литературного приложения к «Таймс», я случайно обнаружил рецензию на свою статью, которую я готовил в юбилейный сборник о празднествах в честь Джексона Милстоуна в шестьдесят четвертом году. Помнишь? Нет, конечно, – ты нарочно забываешь все, что касается моих работ. Короче, можешь мне поверить, что я написал блестящее исследование аполлоническо‑дионисийской диалектики в романах Джейн Остен. Но вот рецензию на сборник мне прочесть как‑то не довелось. Естественно, я стал шарить глазами в поисках каких‑либо комментариев на свой труд, и таковые, разумеется, нашлись: «Обращаясь к эссе профессора Цаппа…». Мне сразу стало понятно, что мой скромный вклад был удостоен пространного анализа.

Вообрази себе, каково получить подметное письмо, или выслушать по телефону непристойную ругань, или обнаружить, что весь день за тобой по пятам шел наемный убийца с нацеленным в твою спину пистолетом. Одним словом, пережить шок оттого, что открылся анонимный источник злобы, направленной исключительно против тебя, причем ты не можешь ни определить, кто это, ни ответить на выпад. А этот гад действительно хотел меня оскорбить. Да так, что ему было недостаточно облить презрением мои доводы, мою фактологию, мою аккуратность и мой стиль, чтобы превратить мою статью в некий монумент академического идиотизма и извращенности, – нет, он жаждал моей крови, он хотел стереть мое самолюбие в порошок.

Конечно, не стоит и говорить о том, что автор абсолютно не в своем уме и его разбор моей статьи – чистая пародия, а его доводы строятся на ложных основаниях и фактических ошибках – это понятно даже ребенку. И все же, все же – тут‑то вся и загвоздка – я теперь ничего не могу поделать. Ну, то есть не могу написать в газету как ни в чем не бывало: «Мое внимание привлекла рецензия, помещенная у вас четыре года назад». Все это будет просто смешно. Вот что меня больше всего раздражает – упущенное время. Я это переживаю лишь сейчас, а для всех остальных это уже история. И все эти годы я ходил с нанесенной мне раной и не знал о ее существовании! И все мои друзья, должно быть, знали об этом – видели нож, торчащий у меня промеж лопаток, – и ни один сукин сын не набрался смелости сказать мне. Боялись, наверное, что попадут под горячую руку – так бы оно и было, – но тогда зачем существуют друзья? А этот мой недруг, кто он такой? Какой‑нибудь отсеянный мною аспирант? Какой‑нибудь ученый англичашка, от чьей книги я оставил мокрое место в подстрочной сноске? Какой‑нибудь козел, чью мамашу я, не заметив, переехал машиной? Ты не припоминаешь, Дезире, лет пять назад мы, кажется, на что‑то налетели на дороге?

Дезире, твоя забота о моей полноценной половой жизни здесь, в Англии, очень трогательна, но впредь предлагаю тебе хорошенько подумать, прежде чем ты выльешь свою щедрость на бумагу – это может подпортить твое заявление о разводе, хотя я продолжаю надеяться, что наш брак еще можно спасти. Во всяком случае, я до сих пор не воспользовался твоим любезным разрешением. Видишь ли, Дезире, у них сейчас зима, мертвый сезон, и жизненные соки – в точке замерзания.

Напиши подробнее о близнецах. Или лучше попроси их черкнуть пару строк своему старому доброму папке – если в эйфорийской средней школе до сих пор учат такому древнему ремеслу, как чистописание. Садоводство – это просто здорово. Доктор О'Шей в этом деле сущий авангардист. Он верует в хаос. У него в саду, заросшем бурьяном, можно обнаружить груды угля и поломанные игрушки, детские коляски без колес и капусту, загаженные поилки для птиц и деревья, мрачно умирающие от какой‑то неведомой болезни. Мне кажется, их можно понять.

Целую,

Моррис.

P.S. Мелани я написал, но письмо вернулось с пометкой «Адресат выбыл». Попробуй разыскать ее новый адрес – может быть, через университет?

 

Хилари – Филиппу

Дорогой мой!

Большое спасибо за подробное и интересное письмо. Я жалею, что ты употребил в нем бранные слова. Из‑за этого я не смогла дать его прочитать Аманде, хотя она преследовала меня просьбами несколько дней. Ты как‑то не подумал, что детей всегда интересуют твои письма. Да и мне самой кажется, что без этих слов можно было обойтись.

Ты, между прочим, не сказал мне, что сразу после твоего приезда в здании филфака взорвалась бомба, но, наверное, ты не хотел беспокоить нас. Ты был вне опасности? Если обстановка там ухудшится, сразу же возвращайся домой, и Бог с ними, с деньгами.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.014 сек.)