АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

АСТ АХЭ: Братья и сестра

Читайте также:
  1. Братья Лихуды.
  2. Братья Никитины
  3. Вредные братья и сестры
  4. КРАТКОСТЬ — СЕСТРА ТАЛАНТА
  5. Легенда о трех братьях
  6. Младшая сестра
  7. Мои братья и сестры, другие родственники. Их жизнь и судьбы.
  8. Мы напрасно братья нарты,
  9. О братьях наших меньших (6часов)
  10. О БРАТЬЯХ НАШИХ МЕНЬШИХ.. 184
  11. Під козацький марш заходять Котигорошко його сестра і два брати козаки та Чортик. Вони несуть за плечима мішок з подарунками.

 

531 — 537 годы I Эпохи

 

"Если говорить о знаке Аст Ахэ, им могла бы стать открытая ладонь. Соприкосновение ладонь-к-ладони — ив просьбе об ученичестве, и в рукопожатии т'айро-ири: моя душа и сердце мое открыты тебе.

Говоряткто коснется ладоней Учителя, связан с ним навсегда, до конца жизни.. И мне думается, это правда: коснувшийся рук коснется сердца. Потому Тано всегда слышит каждого своего ученика, потому может предвидеть их судьбы и путь.

И говорят еще, что рядом с каждым умирающим воином Твердыни, незримый никому, кроме уходящего, стоит Учитель; и что принимает он их боль, так что воины Твердыни умирают без мучений. Человеку трудно постичь это; но, может быть, мы слишком часто забываем о том, что он — Изначальный. Наверное об этом я не знаю; никто не решится спросить. Доподлинно сказать могу лишь одно: я видел лица павших в бою воинов Аст Ахэ, и в смерти они были спокойны. И слышал я свидетельства о том, что последнее слово прощания уходящих обращено к Тано. Может быть, то, что называют иногда последним даром Твердыни, действительно существует…"

(Из летописей Аст Ахэ)

 

— Властелин…

Тревожные зелено-карие глаза, напряженно-звонкий голос, режущий, как туго натянутая тетива. Меч — слишком лакомый меч… как звали того славного юношу? Лонньоль, Певучая струна… Был одним из лучших. В Твердыню приехал через неделю после свадьбы. Как только было решено, что Лонньоль отправится в Аст Ахэ, отец невесты сразу дал согласие: породниться с воином Твердыни — великая честь. А через полтора года Лонньоль погиб в дружеском поединке. Нелепо и страшно. Меч его отослали на родину — и вот он снова здесь, уже в других руках. Те же волосы цвета кожуры спелого лесного ореха, те же глаза — только лет меньше и лицо нежнее… Хочет мести за брата? — кому мстить, да и за что? Ульв тогда ворвался в библиотеку с рассеченным лицом, руки, одежда, меч — все в крови, в глазах отчаяние и ужас. Голос не слушался его, и он едва сумел выговорить — я убил… Иногда рука действует сама, не слушаясь разума, особенно если это рука бойца, годами приученная наносить и отражать удары. Когда по несчастной случайности он пропустил удар, — противник-то не рассчитывал на эту ошибку, и меч наискось прошел по лицу Ульва, — ослепленный болью, воин не сумел сдержать руку. Лонньоль так и не успел ничего понять.

— Властелин…

— Приветствую тебя. В чем твоя просьба? Говори, не бойся.

— Я хочу стать твоим воином. Прими мою службу и мой меч.

Молчание, полное ожидания, надежды и страха. И мягкий голос:

— Зачем тебе это нужно, девочка?

— Властелин, — дрожащие губы, совсем детская мольба в глазах, — ничего от тебя не утаить…

— Для этого не нужно особых чудес, поверь мне.

— Не прогоняй меня, пожалуйста!

— Я не гоню тебя. Но зачем тебе быть воином Меча?

— Мой брат погиб. Должен ведь кто-то заменить его.

— Почему ты? Неужели не нашлось мужчины?

— Властелин, разве только мужчины могут сражаться? Разве только им дано совершать великие дела?

— Вот ты о чем… Думаешь, у нас утром подвиги и битвы, а вечером — пиры? Ты хоть что-нибудь знаешь о воинах Аст Ахэ?

— Они… они сражаются… убивают врагов… Твоих врагов…

— Так, значит, главное — убивать? Так?

— Не знаю, — почти шепотом.

— Быть воином — не значит служить только мечом. Здесь все воины: целители и книжники, звездочеты и кузнецы, и те, что открывают новое, и менестрели — все… Сюда приходят многие, но воинами Меча становится не более чем один из десяти; Мастером, танцуюшим-с-мечами, — один из ста. Ученичество — не год, не два, иногда — десятилетия… Сколько тебе лет?

— Восемнадцать… почти. Властелин, ну почему ты думаешь, что я не смогу стать воином?

— Сможешь, не сомневаюсь. Но это не значит, что ты возьмешь в руки меч.

— Почему? Потому что я женщина, да?

— Да, поэтому. Ты, должно быть, просто не задумывалась об этом — искусство воина, мастерство меча требует работы. Постоянных занятий и упражнений, которые будут изменять твое тело. Если тебе придется сражаться наравне с мужчинами, это изменит твою душу. Все имеет свою оборотную сторону, за все нужно платить: чем большую силу и мастерство ты будешь приобретать, тем больше будет терять женщина в тебе. Сейчас ты можешь сказать — что с того, ведь я стану воином Меча. Но потом, через несколько лет, когда ты встретишь того, кто разбудит твое сердце, — что ты будешь делать тогда? Когда тебе придется выбирать между долгом и счастьем матери, между домом и боем, между любовью и мечом? Дело женщины — дарить жизнь, хранить ее, исцелять… Мужчина — защитник дома, но душа дома — женщина. Женщина должна оставаться женщиной, иначе мир потеряет одну из своих опор. Станет… хромым.

— Ты не примешь мой меч?

— Ну, почему же именно меч! — тяжело вздохнул Изначальный и продолжил терпеливо, словно перед ним был непонятливый упрямый ребенок: — Разве помнящие, мастера и сказители нужны меньше? Разве менестрели — не те же воины? Разве, наконец, не нужны те, кто печет воинам хлеб, лечит их раны, шьет им одежду? Ну вот, только что хотела стать воином, а плачешь…

— Не смейся надо мной, Властелин, я прошу тебя… у меня ведь больше ничего не осталось. И дома нет… Сначала был неурожай и голод, за ними — поветрие. Потом пришли золотоволосые. Сказали — подчиниться им и идти воевать против тебя. Потом… Кто остался в живых — как пыль на ветру. И нет мстителей…

— И ты ради мести пришла сюда?

— Властелин, наш народ истребили из-за того, что мы чтили тебя. Властелин, позволь стать твоим воином!

— Нет, воином Меча ты не станешь. Теперь — тем более. Нельзя жить местью: она сжигает душу. Да и воины плохие из Мстителей: ослепление мести — дурной помощник в бою. Но оставайся здесь. Ты станешь дочерью Твердыни. Сможешь выбрать свой путь…

— Я уже выбрала. Позволь… — прежней уверенности в голосе уже нет.

— Нет, — он встал и, подойдя к ней, положил руки ей на плечи. — Не надо тебе этого. Ты ведь последняя в роду?

Девушка кивнула.

— Становясь воином Меча, ты отказываешься от того, чтобы у тебя был дом, семья, дети… Ты действительно будешь последней. Думаешь, твои мать и отец, родичи твои хотели этого? Ты — их продолжение: не будет продолжения у тебя — не станет его и у них. Некому будет помнить их. В тебе — последней — умрет их кровь. Ради чего, девочка? Стоит ли месть такой жертвы? Сейчас в тебе говорит боль, ты готова на все ради того, чтобы отплатить за смерть родных. Не спеши. Поживи здесь. Подумай. Успокойся. И постарайся понять. У мужчины и женщины действительно разные предназначения. Образ женского начала — ладони, сложенные чашей, мужского — щит и клинок. Женщина — дарительница жизни, хранительница очага; мужчина — охотник и защитник, и равно высоки оба предназначения, и одно невозможно без другого… Как Тьма и Свет. Я расскажу тебе одну притчу: выслушаешь?

Снова кивок, и лицо — спокойнее, мягче.

— Тьма — это земля, и Свет — зерно; земля без зерен бесплодна, но и зерно, павшее на камень, обречено на гибель. Они — половинки единого целого, неразделимые… здесь говорят — «как соль и хлеб». Только союз Начал рождает жизнь…

Она молчала, опустив голову; казалось, уже готова была согласиться — и вдруг рванулась, зло и упрямо глядя в его лицо:

— Я все поняла! Все твои слова значат одно: «Ты баба, твое дело угождать мужчине душой и телом, а когда умрет — оплакивать его». Зачем тогда в мире мужчины и женщины? Чтобы один властвовал над другим? Не хочу! Не хочу я этого! Нет мне места нигде, нигде!

Она разрыдалась и бросилась к дверям зала.

— Подожди! Ты не поняла меня! Нельзя уходить с таким сердцем…

— Я не твой воин! Я не послушаюсь тебя! Прощай!

За дверью послышались звуки ее быстрых шагов, и вновь — холодноватая тишина покоя…

Ее не успели остановить. Всхлипывая распухшим носом и вытирая на ходу слезы, она шла куда глаза глядят. В последний раз обернулась, чтобы увидеть замок, вырастающий из скал, вонзающийся в холодное низкое небо. Из ворот выезжал отряд всадников. Взглядом, полным обиды и жгучей зависти, девушка проводила гордую кавалькаду и побрела дальше. Над головой собрались тяжелые тучи, начался дождь: он смыл слезы, и девушка даже успокоилась как-то. Вскоре она свернула с главной дороги, вплавь перебралась через небольшую речушку — и тут были потеряны ее следы: «волчий отряд», посланный догнать ее, вернулся ни с чем.

…Оставив по левую руку горы, она уже четвертые сутки шла на юго-восток по лесным дорогам. Поостыв, пожалела, что не послушалась Властелина, не осталась в Твердыне. После разгрома Дориата эльфы бежали на юг и на запад; Гондолин пал, и лишь шайки орков и изгоев бродили по лесам и дорогам. Людские поселения встречались здесь редко. Еда в котомке уже подошла к концу, а ни жилья, ни человека она еще ни разу не встретила. Это тревожило. Где дороги, там и люди. А здесь — мертво.

На шестой день она почуяла запах дыма. Не дыма печи, в которой румянится хлеб: скорее запах гари. Как бы то ни было, там должны быть люди. Хоть что-то можно выяснить. Она сошла с дороги и пошла на запах, пробираясь зарослями.

Из кустов все было прекрасно видно. Тысячу раз она пожалела, что не слепа. Страх провел по спине мягкой лапой, волосы зашевелились на голове; она зажала рот руками, загоняя в горло рвущийся наружу крик.

Орки крысами бегали по развалинам, сволакивая в кучу награбленное добро. Живых здесь не осталось — только грудной ребенок заходился голодным плачем возле убитой матери. Похоже, ее настигли, когда она пыталась спрятаться в лесу. Одежда на ней была разорвана, и что с ней сделали, прежде чем убить, было ясно с первого взгляда. Вместо лица — кровавое месиво, золотые волосы намокли в крови… А ребенок все кричал. Наконец его заметил один из орков. Ощерившись, он поднял дротик, очевидно, собираясь прикончить человеческое отродье. Вот этого девушка уже не могла вынести. Совершенно забыв о мече, она схватила острый камень и запустила орку прямо в узкий кровянистый глаз. Тот взвизгнул и бросился бежать, но, увидев, что его противник один, что это совсем мальчишка, яростно метнул свое оружие. Ей показалось, что она слышит хруст разрываемой плоти. Острие вошло прямо под левую грудь. Со вздохом, похожим на судорожный всхлип, она упала навзничь, вцепившись обеими руками в древко.

— Эй, рвем когти, черные на дороге! — заорал кто-то. Выругавшись, орк дважды ткнул мечом в неподвижное тело — куда придется — и, пригибаясь, побежал к лесу.

Еще несколько секунд она видела и слышала — но все уже сквозь какую-то стену, отделявшую ее от жизни. Последним усилием она перекатилась на правый бок, не ощущая боли, и притянула к себе ребенка. Тот уже почти не кричал, только хрипло скулил. Обняв его, она перестала ощущать что-либо.

…Было холодно, и хотелось есть. Потом кто-то взял и обнял, и стало тепло. Ребенок, начал шарить ротиком, ища молоко. Вместо этого в рот вдруг попало что-то другое, совсем невкусное, но теплое. Ребенок снова захныкал, но ничего не изменилось. Есть хотелось по-прежнему. И он стал глотать это невкусное, солоноватое и густое…

Потом его опять кто-то взял и закутал. Стало очень тепло. Он так устал, что сразу уснул, уютно свернувшись, и забыл о еде…

Воин в черном осторожно приподнял голову девушки:

— Мертв. Бедный парнишка… Я помню его, он неделю назад приходил к Тано. Такой убитый ушел… Видно, не смогли ему помочь. Как его сюда занесло?

— Надо бы похоронить. А меч отвезем в Аст Ахэ, пусть Тано сам решит судьбу оружия, верно служившего ему, — сказал второй, огромного роста могучий воин, самый старший в отряде, хотя и не главный. Звали его Торк, и в своих медвежьих лапищах он бережно держал сейчас закутанного ребенка — совсем крохотного по сравнению с ним.

Первый попытался вынуть дротик. В ответ послышался тихий стон, и едва заметная дрожь прошла по телу. Он быстро выхватил кинжал и поднес к полуоткрытым синеватым губам. На клинке появилось легкое туманное пятнышко.

— Что там, Этарк? — спросил невысокий человек с раскосыми глазами и прямыми черными волосами.

— Похоже, еще жив… Борра, можешь отсечь древко? Иначе не перевязать, а дротик зазубренный вроде.

Борра молча вынул слегка изогнутый, острый как бритва меч, который он носил на поясе. Другой, прямой, висел за спиной, за левым плечом торчала рукоять. Быстрое, еле уловимое движение — и древко отвалилось прямо рядом с наконечником. Борра невозмутимо бросил клинок в ножны. Рослый угрюмый человек со шрамом на лице, командир отряда, молча смотрел на раненого.

— Слишком знаком мне этот меч, — наконец сказал он негромко. — Лучше бы он умер, — добавил почти неслышно и пошел прочь. Изумленный возглас остановил его.

— Что там? — досадливо бросил он.

— Иди сюда! — растерянно сказал Этарк.

Все четверо ошарашенно смотрели друг на друга.

— Что теперь делать? — беспомощно спросил Этарк. Руки его дрожали.

— Что делал, то и делай, — резко ответил командир. — Я собираю отряд. Времени почти не осталось.

Большой удачей было то, что девушка не успела уйти далеко от Гор: в небольших крепостях, охранявших дороги через перевалы, можно было найти помощь, а в поселениях, живших под их защитой, наверняка найдется, чем накормить ребенка. До ближайшей крепости было около суток быстрой езды, но отряд был в стороне от прямой дороги. Они мчались быстрее ветра, загоняя коней: в их руках были две затухающие жизни — что может быть дороже?

Каждый из Черных Воинов был обучен лекарскому искусству, но высшей способностью целителя в отряде обладал лишь один, Вент: не силой трав и камней — своей собственной духовной силой он умел врачевать раны тела и сердца. Более суток не выпускал он холодных рук девушки, удерживая в ее теле кровь и душу; и когда они достигли своей цели, упал от усталости и заснул, и спал непробудно два дня и две ночи.

…На берегу лесного озера под вековыми, обросшими клочьями мха елями стоял маленький деревянный дом. По обычаю, сюда приносили тех, кто умирал, кого уже отказывались пользовать лекари. Так воины отряда узнали, что напрасно загоняли коней, что единственное, чем они могут помочь девушке, — дня два-три удерживать в теле угасающую жизнь. Вынуть наконечник никто не осмеливался — железо касалось сердца. И тогда Ульв сказал:

— Мы возвращаемся в Аст Ахэ. Я буду просить Учителя — кроме него, никто не сможет помочь…

 

…Кто-то хотел нарисовать лицо: полукружья бровей и ресниц, едва намеченные бледные синеватые губы… Жизнь в головах, Смерть в ногах, и никто пока не скажет — «мое». Зазубренный наконечник лежит в обожженной ладони. Несколько секунд назад Изначальному казалось, что сердце трепыхается пойманной птахой в его руке — теперь оно бьется свободно и спокойно. В сером тумане всплывают образы и обрывки мыслей. Ощущение бытия. Осознание зова жизни.

Он кладет руку на холодный лоб девушки.

Ничего не говори. Думай в ответ, я пойму.

Смятение. Его собственное лицо. Стыд. Горечь незаслуженной обиды. Страх. Женщина без лица. Крик ребенка. Ребенок.

Малышка в безопасности. Хочешь, тебе ее принесут?

Золотые волосы. Ребенок. Горящие дома. Чувство потери. Горе. Одиночество. Золотоволосый воин с окровавленным боевым топором. Ребенок.

Ириалонна, девочка, все хорошо. Не бойся. Ты выздоровеешь.

Стыд. Лучше бы я умерла.

Ты знаешь, кто я? Узнаешь?

Его лицо, перечеркнутое незажившими шрамами.

Ты выздоровеешь. Станешь, кем захочешь. Если хочешь, будешь в отряде тех воинов, что нашли тебя. Понимаешь?

Да.

Не будет позора, если ты передумаешь. Но будет так, как ты решишь…

Радость — слабая, как еле уловимое дыхание ветра. Благодарность.

Девушка вздыхает и закрывает глаза…

 

… — Учитель, почему ты позволил ей это?

— Я не могу силой заставить человека измениться, Ученик. Сейчас Ириалонну ведет месть; но человеческая память милосердна — раны зарубцуются, заживут, отболят, воспоминания утратят яркость… Нужно время. Переубедить ее я не смогу: девочка упряма. Научится у кого-нибудь владеть мечом, будет изматывать себя бесконечными упражнениями — упорства ей не занимать — и безвозвратно искалечит себя, и тело, и душу. Попытается вершить месть в одиночку…

— …и погибнет.

— Неизбежно. А здесь мастера сумеют приоткрыть для нее истинное ее предназначение; братья будут заботиться о ней. Защищать ее. Она будет заботиться о спасенном ребенке. Она уже нарекла малышке имя: Айрэнэ. Надеюсь, эта забота поможет Ириалонне осознать себя женщиной. И если кому-то удастся разбудить ее сердце…

 

…Девяносто девять их было в отряде. Сотая — единственная женщина среди Воинов Меча. Ее берегли. Ею гордились: она совершила почти невозможное, сумев стать неплохим воином Меча, несмотря на то, что ее ученичество началось слишком поздно. В ее присутствии светлели сердца воинов.

— Когда ты касаешься раны, сестричка, она перестает болеть, — говорил, улыбаясь. Вент.

Его не следовало принимать всерьез. Уже семь лет он был женат и любил свою жену до безумия. Каждая весть с родины принималась им как великий дар. Отец его, сам когда-то учившийся здесь, послал сюда своего наследника, чтобы сделать из него мудрого правителя, — и не ошибся в сыне. Нечего было опасаться и воздыхании Торка: он и сам не скрывал, что все это лишь мечты, мечты… Хуже было молчание Ульва, упорно избегавшего ее. Лишь один раз было — он принес полный шлем лесной земляники. Ириалонна сказала, что ей столько не съесть, и предложила ему разделить с ней ягодное пиршество. Его серые глаза вспыхнули такой радостью, что она почему-то испугалась. Теперь и она пряталась от него, боясь понять: с ней происходит именно то, о чем годы назад говорил Учитель. В ней просыпается женщина: запоздало — но еще не слишком поздно. Все эти годы ей казалось, что она — особенная, что единожды сделанный выбор никогда не встанет перед ней снова; сейчас она почти ненавидела себя, понимая: пришло время решать.

Женщина — или воин.

Возлюбленная — или сестра.

Сердце или меч.

Она старалась не думать об этом — но заглушить голос сердца было невозможно. А ее учителя — о, они были мудры, и тело ее не успело измениться непоправимо: она еще могла стать матерью…

И понимала почти с ужасом, почти — презирая себя, что хочет этого. Спасенной ею малышке Айрэнэ было уже четыре года — и все чаще Ириалонна ловила себя на том, что даже в Зале Клинков часто думает о ней, что против воли тянется к золотоволосой девочке, что не может забыть странное и нежное чувство, просыпавшееся в душе всякий раз, когда она брала Айрэнэ, еще младенца, на руки, прижимала ее к себе…

Ириалонна стискивала зубы, борясь с собой, с поселившимся в ее душе смятением. Я — воин, твердила она себе. Я — воин Меча. Я выбрала свой путь. Я приняла Служение. Я — воин…

 

С той поры Ульв не пытался даже заговорить с ней. Зато заговорил Дейрел, сын вождя. Он был одним из самых красивых людей в Аст Ахэ: легкий и стремительный, с волнистыми темно-золотыми волосами и янтарными глазами… На миг Ириалонне показалось, что в его руке кровь — но это был только золотой перстень с крупным рубином.

— Зачем это?

— Это дар. И он — твой. Мы обручимся этим перстнем. Ты станешь моей женой, — он говорил легко и уверенно, не сомневаясь в согласии девушки. Ему всегда удавалось задуманное.

— Ты же брат мне, — растерянно проговорила она, — ты же Клятву давал, мы же вино с кровью пили…

— Что с того? — Дейрел улыбнулся чуть снисходительно. — Разве клятва т'айро-ири запрещает любить? Откуда у тебя такое понимание Служения? Спроси Учителя — он сам объяснит тебе, что ты ошибаешься. Разве он не говорил тебе: не должно женщине быть воином Меча? Ты нужна мне. Мой отец — вождь, я — его наследник… придет время — я дам за тебя настоящую цену. У тебя будет все, что пожелаешь…

Ириалонна побледнела:

— Ты что же… покупаешь меня? Как ты можешь!.. Как только язык у тебя повернулся?!.

Дейрел прищурился: неопределенная мысль шевельнулась в его душе, и, недолго думая, он проговорил с горькой насмешкой:

— Мне кажется, Ульву ты простила бы не только слова…

Не стерпев, она ударила его по лицу. Дейрел схватил ее за руки, но через мгновение отпустил.

— Я запомню урок, — коротко сказал он и вышел.

Об этом разговоре она не говорила никому. Несколько раз Дейрел еще пытался подходить к ней — она отмалчивалась, старалась скорее уйти. Он тоже начал избегать ее. Прошла неделя, другая, и Ириалонна уже стала забывать о происшедшем…

 

…Борра и Этарк обнажили мечи. Давний спор о том, где лучше бьются — на востоке или на западе, должен был разрешиться поединком. Борра, обычно невозмутимый, вышел-таки из себя и обещал надрать мальчишке уши. Мальчишке, правда, было уже двадцать шесть, но озорство в нем было неистребимо. Конечно, Борра разделал его в пух и прах минут за десять. Этарк завопил, что это еще ничего не значит — справиться с маленьким: вот пусть попробует победить Ульва.

— Если Ульв проиграет, — усмехнулся Борра, — то я тебе точно уши оторву, нахал!

— Ульв, мои уши — в твоих руках! — трагически взвыл Этарк.

Теперь предстояло сражаться двоим из лучших мастеров меча в Аст Ахэ. Зрелище обещало быть интересным. Внезапно сзади раздался насмешливый голос:

— Поосторожней, Борра! Он ведь любит приканчивать друзей в дружеских же поединках. По-дружески. Как Лонньоля, к примеру.

Ириалонна в ужасе обернулась. Дейрел улыбался, скрестив на груди руки. Ее взгляд метнулся к Ульву: лицо воина помертвело, и лишь косой шрам от лба до подбородка, слева направо, полыхал красным. Ульв остановившимся взглядом смотрел прямо перед собой.

— Это так? — тихо, растерянно спросила она.

— Конечно, так, — рассмеялся Дейрел. — У него же все на лице написано.

— Я знаю, как погиб мой брат, — медленно и четко выговорила она.

— Но ты же не знала, что это он его убил.

— Теперь знаю. Не понимаю только, зачем ты сказал мне об этом.

— Справедливость требует, чтобы ты знала.

— Так что ж твоя справедливость так долго молчала? Целых четыре года? — Она повернулась к Ульву: — Я не виню тебя. Брат погиб — теперь ты мой брат. Мы в расчете.

Ульв криво улыбнулся. Лучше бы ты убила меня, сестра. Любимая сестра моя.

Борра заговорил, как всегда, медленно и невозмутимо:

— Мне кажется, тебе здесь не место, Дейрел.

— Шел бы ты своей дорогой, — добавил Торк.

— Пусть уходит, — послышались отовсюду возгласы.

Страшно белея лицом, Дейрел стиснул обеими руками меч. Изгнание. Он понимал, что сейчас произойдет. Борра шагнул к нему, и он невероятным усилием — вздулись жилы на обнаженных по локоть руках — переломил клинок.

Сам.

Повернулся и пошел прочь.

 

— Госпожа! Изволили проснуться?

Голова раскалывалась. «Госпожа» — ее никогда так не называли. В отряде звали сестрой, Учитель — по имени, иногда — Заклинательница Огня, по смыслу имени. Какой знакомый голос… Нет, не припомнить. Что же было, почему так больно?..

…Эти пирамиды из голов орков попадались уже не первый раз. Слишком жестоко. Кто? Эльфы давно бежали к морю или бродили где-то на юге, да и не стали бы Старшие творить такого. Люди? Не в обычае тех, кто здесь живет, поступать так. И кто тогда жжет деревни? Следов орков нет, а все уничтожено, разграблено, и люди куда-то уведены. И эти странные слухи о Властелине — будто взимает он дань за помощь и защиту, а тех, кто не повинуется, — жестоко карает… Теперь имя Владыки Севера вызывало страх.

— Вот нелепость, — горько говорил Торк. — Ищем того, кто убивает орков. Раньше мы людей от них защищали. А случись что — именно орки будут за нас, а эльфы и Три Племени — врагами будут…

— После таких слухов не только Три Племени, — мрачно ответил Ульв.

Дни и ночи, поиски… Нелепая ошибка, неосторожность — угодили в засаду втроем. Правда, остальные подоспели почти сразу, но она помнила только страшную боль в голове. На этом все обрывалось.

Девушка с трудом открыла глаза. Высокий резной деревянный потолок, на стенах — дорогое оружие и ткани… Она лежала в большой постели среди мягких подушек, укрытая теплым легким одеялом.

— Как изволили почивать, госпожа? — тот же слегка насмешливый голос.

— Дейрел…

— Узнала. Все-таки помнишь. И на том спасибо.

Он изменился за эти два года. Пополнел. Лицо, еще красивое, пожелтело и стало одутловатым, под глазами — темные мешки. Похоже, сильно пьет.

— Как я… здесь?

— Тебя привезли мои люди.

— Отбили?

— У кого? У себя, что ли? Не делай удивленных глаз, давно уж могли бы понять, что связались с равным, с тем, кто ваши штучки хорошо знает.

— Так это ты…

— Так это я. Вы открыли на меня охоту. А я — на вас.

— Ты мстишь?

— Не без этого. Но пока я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Я вам не мешаю. Разве я не убиваю харги?

— А людей?

— Как и вы.

— Мы не трогаем мирных жителей!

— Но убиваете врагов. А те, кто не подчиняется мне, — мои враги. К тому же я их защищаю — пусть платят. Вы ведь тоже сражаетесь не за так.

— Как ты все извращаешь…

— Не так уж сильно, моя госпожа.

Он пытался говорить с прежней уверенной насмешливостью — но какая-то усталость стояла за его словами, раннее разочарование. Кажется, он пытался убедить не Ириалонну — самого себя:

— Я многое понял с тех пор, как ушел. Как вы меня выгнали. Отец, конечно, проклял меня, старый наивный дурак. И я решил сделать себя сам. Я ведь был еще Черным Воином для этого дурачья. Пожалел их. Харги грабят, люди грабят, вы тоже лезете со своим хозяином и всяким возвышенным бредом… Сейчас главное — выжить. То, что я был из Аст Ахэ, мне помогло. Они поверили мне. А я их защитил. Научил драться. У альвов были короли и королевства, а люди потому и подчинялись кому ни попадя, что некому было объединить их. Я это сделал.

— Объединил? Да ты их кнутом в кучу согнал!

— Толпа любит сильную руку. Зато слушаются, как собаки. Так что теперь я действительно Властелин. Айанто, — с усмешкой прибавил он.

— Не погань Древний Язык!..

— Слова — только слова, на каком языке их ни произноси. Смысл один. Я — первый. Первый Король Людей. Подожди, будет время, и я буду первым в Арте. Альвы и харги перережут друг друга…

— Властелин уничтожит тебя!

— Хозяин ваш? Не забывай, я очень хорошо знаю его силы. Ничего он не может. И не сможет. Его сила иссякла. Думаешь, для чего держит он вас, дураков? Зачем ему защита, если он такой великий? А вы, глупцы, забили мозги чепухой и кладете головы за него.

— Величие не в кулаках, — она из последних сил старалась держаться спокойно.

— А в чем оно сейчас в нашем мире? В мудрости? Кому она нужна, когда вся сущность человека в том, чтобы набить брюхо, утолить похоть да не дать себя убить? Нет, истинное величие — здесь. Смотри — мне подчиняются. Это я могу все.

— Тебе подчиняются из страха, а в душе ненавидят.

— Тем лучше! Страх — хороший поводок.

— Случись что — они предадут тебя.

— О, нет! У меня есть отличная свора, которая полностью зависит от меня. Они — моя гвардия. Как и вы у своего хозяина. Не будет меня — им конец.

Дейрел расхаживал по комнате, размахивая руками: похоже, ему удалось-таки взвинтить себя, гнев девушки только помогал этому. Она не в силах была объяснить то, что чувствовала, не могла доказать свою правоту — а значит, прав был он, Дейрел… У Ириалонны очень болела голова. Сил отвечать уже не было. Она только слушала.

— Зря вы думаете, что уничтожили меня. Я не из тех, кто погибает от слов. Я выжил. Выжил! Теперь вам настало время платить…

И все же это сильно задело тебя, раз ты так зол… Ну да, тебя, великого, лучшего, изгнали!..

…и я буду нещадно уничтожать тех, кто против меня!

 

Через пять дней она уже была почти здорова. Дейрел не заходил к ней ни разу, на шестой день появился — угрюмый и озабоченный.

— Ищут тебя, — буркнул он.

— Боишься, великий и могучий? Властелин? — Она рассмеялась.

— Я не дурак. Если вся ваша орава обрушится на меня, мне будет солоно. Но пока что ты — мой щит.

— Помнится, когда-то ты презирал женщин. А теперь что — прячешься за меня?

— Не играй словами. Мне бы любой из ваших подошел. А так — ваш чувствительный хозяин прольет слезу и оставит меня в покое.

— Ох, не надейся! Видно, сильно тебя задело! А говорил: «все слова, все чушь…»

— Мне нанесли оскорбление в присутствии многих. А я не привык прощать. Меня унижали с самого начала. Кто мной командовал? Этот приемыш Ульв? Ты тоже меня оскорбила. У меня длинный счет к вам!

— Чем ты лучше Вента? Он тоже сын вождя, а подчинялся Ульву.

— Если он дурак, то я нет. Я был достойнее.

— Слушай, как ты вообще попал в Аст Ахэ с такими мыслями?

— Раньше я был другим. Дурнем восторженным. И уж если ты считаешь, что я изменился к худшему, то в этом твоя вина.

Ириалонна опустила глаза: ей подумалось, что в его словах есть доля правды.

— Послушай, Дейрел, — сказала негромко, — я буду просить за тебя. Тебя простят, ты снова сможешь заслужить доверие и дружбу…

Дейрел расхохотался.

— Думаешь, мне это надо? Нет, вы мне не нужны. Только ты. Да и с чего ты решила, что я тебя отпущу? Ты моя заложница… и я еще не забыл того, что было между нами. Мое предложение остается в силе.

— Но зачем тебе я? Разве ты, такой великий, не мог найти другой женщины?

— У меня было полно баб. Но ни одной настоящей женщины я не имел.

— Ни одна настоящая женщина не позволит себя иметь как вещь.

— Позволит. И если вещь нельзя купить, ее берут силой. Запомни это. И смирись с тем, что ты отсюда не уйдешь.

— Тогда меня вызволят.

— Боюсь, что нет, — ухмыльнулся Дейрел. — Живой я тебя не выпущу. Так что лучше соглашайся быть королевой. Это выгодно и тебе и мне.

— Ты мне противен!

— Я еще не спал с тобой, откуда ты знаешь? Ты вообще хоть с кем-нибудь спала? Нет? Это ж надо, дожить до двадцати пяти лет и — ни разу! Что же ты такое?..

И тут внезапно Дейрел расхохотался, скаля по-волчьи зубы:

— А! Я понял! Значит, вот так ты и воспринимаешь свое Служение? Боги великие!.. Значит, по-твоему, избравший путь Служения должен быть настолько чист и безгрешен? Значит, так и доживешь до седых волос — в чистоте? Только вот тогда-то уж точно никому нужна не будешь… Ах ты, дура, дура… Нет, я должен тебя просветить, хотя бы из жалости. Надо познать любовь.

Учитель был прав, вдруг, похолодев, подумала Ириалонна; и мысли понеслись стремительно, как поток, сметавший все ею самой возведенные преграды. Учитель был прав, а я ошибалась. Я не хотела этого понимать, я сама придумала себе — такое Служение… а он был прав. С самого начала.

Неужели нужно было — так ударить, чтобы я это поняла?

Не в Твердыне, не среди тех, кто долго и терпеливо вел меня к этому пониманию, к возможности сделать выбор, — здесь, во власти этой мрази? ..

Здесь?

Сейчас?

Когда сказать: Учитель был прав — значит, признать, что прав — вот этот? !.

Гнев, отчаяние, отвращение — все это обрушилось на Ириалонну разом, выплеснулось криком:

— Заткнись, мразь! Да как ты можешь вообще говорить о Служении и любви? Ты же только брать умеешь! А когда любят — дарят…

— И откуда ж ты этого набралась? Или я ошибся и ты свою девственность уже кому-то… подарила? Может, Ульву? Пожалуй, надо проверить…

Она защищалась так яростно и отчаянно, что на грохот сбежались люди. Дейрел с исцарапанным лицом, с синяком под глазом лежал в углу, защищая голову, а девушка в приступе гнева била его подсвечником.

— Убью, падаль! — кричала она. Люди еле сдерживали хохот. Ее с трудом оттащили. Неизвестно, чем бы это все кончилось, но тут в комнату быстро вошел седой воин и зашептал что-то на ухо Дейрелу. В глазах «короля» вспыхнула звериная ненависть.

— Вот как, — тяжело дыша, сказал он. — Времени не остался, значит… Слушай, ты! Дела идут так, что мне ждать недосуг. Ты нужна мне женой! — в его голосе слышались испуганно-истерические нотки. — Если до утра не согласишься, я тебя, тебя… Уничтожу! Поняла? У меня нет выхода!

— Трус! — бросила она, переводя дух.

— Нет, я просто расчетлив. Они не посмеют тронуть мужа любимой сестры. А если ты не будешь моей…

— Повелитель, но ведь она из Черных, как и ты, — со страхом в голосе заговорил седой. — Ты не можешь…

— Могу. Все могу! Готовь костер, слышишь?

— Но сжечь… Ведь можно просто убить, Повелитель…

— Я не люблю оскорблений. И не прощаю. К тому же у нее есть выбор. Утром я приду, — усмехнулся он, успокаиваясь.

— Не утруждай себя, я — воин Аст Ахэ, — сама удивляясь своему спокойствию, ответила она. — А ты плесень. Ты всех нас предал и заплатишь за это!

— Жаль, — протянул Дейрел. — Королевой ты смотрелась бы лучше. Что же, посмотрим, насколько верно твое имя, Заклинательница Огня…

 

Наверное, Дейрел все-таки не собирался убивать ее: хотел просто запугать, устрашить, заставить подчиниться его воле. А еще, наверное, ему было страшно — иначе бы наутро он не ввалился к Ириалонне пьяным до полусмерти. Никто из тех, кто был при последнем их разговоре, никогда не рассказывал об этом — да и некому было рассказывать; но, выйдя из отведенного девушке покоя, Дейрел прохрипел:

— Костер!..

Тот седой, что принес Дейрел весть о приближении Черных Воинов, хотел было возразить — но, увидев бешенство безумия в глазах «короля», сейчас казавшихся желтыми, как у хищного зверя, поспешно отвел взгляд и промолчал. И безумие это, казалось, передалось тем, кого Дейрел называл своей сворой…

 

…Огонь захлестнул его, удушливый дым забивался в горло, выжигал глаза, — Изначальный протянул руку, пульсирующий сгусток жизни лег в его ладонь, как маленькая птица-подранок, — и тогда он сжал пальцы…

 

…Они уже знали, где ее искать. Кони несли их к городищу за деревянным частоколом на лесистом берегу реки. И внезапно они услышали внутри — зов, полный безнадежной тоски, а потом нахлынула волна смертного ужаса; далеко впереди над частоколом к небу рванулся столб пламени — и зов умолк, оборвавшись внезапно, оставив внутри только сосущую пустоту.

Свора знала: никого из них щадить не станут. Свора дралась до последнего, потому что отступать было уже некуда. Дейрела взяли живым: его не защищали — страх смерти оказался сильнее верности из страха.

Вент, морщась, словно от боли, оттаскивал от костра Ульва.

— Там уже никого нет, — повторял он четко и громко. — Ты понимаешь?

Ульв не отвечал: он рвался в огонь, и в его глазах бился другой огонь — безумие. Тогда Вент позвал Торка, и вдвоем они еле справились — с одним. Его пришлось связать. Вент бил его по лицу, пытаясь привести в себя; взгляд Ульва стал осмысленным, но теперь в нем была пустота. И Вент понял — воля к жизни ушла. А на волосы Ульва лег пепел — теперь уже навсегда.

Они возвращались, и отряд вел Вент. На телеге лежали рядом двое — Дейрел и Ульв; один спал пьяным сном, другой смотрел в небо пустыми глазами.

 

… — Твои братья будут судить его. Ты будешь с ними?

— Нет. Разве это вернет ей жизнь?

— Ты простил его?

— Я не хочу о нем больше знать. Айанто…

— Что?

— Почему ты не спас ее? Разве ты не мог? Ведь достаточно было сказать слово…

Изначальный прикрыл глаза.

— Не мог, — глухо выговорил он. — Не мог. Только в ваших сказках: «да будет» — и стал свет…

Помолчал.

— Ульв.

— Да?..

— Ей не было… не успело быть больно.

— Почему? — не сразу спросил человек — очень ровно.

— Когда нельзя спасти, можно избавить от мук. Вот, я ответил. И теперь, наверно, ты не захочешь оставаться со мной.

— Почему? — в голосе человека скользнуло недоумение.

— Потому что… не огонь ее убил.

— Что тогда?

— Я.

Человек впервые поднял глаза на Изначального. Долго смотрел в его лицо, потом глухо и отрывисто проговорил:

— Мэй халлъе-тэи, Тано айанто.

И низко склонил голову.

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 | 70 | 71 | 72 | 73 | 74 | 75 | 76 | 77 | 78 | 79 | 80 | 81 | 82 | 83 | 84 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.041 сек.)