АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Консул и медведь

Читайте также:
  1. I. ПСИХОДИНАМИЧЕСКИЕ МОДЕЛИ КОНСУЛЬТАТИВНОЙ ПРАКТИКИ
  2. III. Консульські установи
  3. АБСОЛЮТНЫЙ КОНСУЛЬТАНТ
  4. Базовые минимальные и максимальные размеры ставок консульских сборов
  5. Блочно-консультативного навчання
  6. БРАЙАН ТРЕЙСИ - ИЗВЕСТНЫЙ ЛЕКТОР, КОНСУЛЬТАНТ И РУКОВОДИТЕЛЬ СЕМИНАРОВ
  7. БРАЙАН ТРЕЙСИ – ИЗВЕСТНЫЙ ЛЕКТОР, КОНСУЛЬТАНТ И РУКОВОДИТЕЛЬ СЕМИНАРОВ
  8. Бренд-консультирование: Архитектура бренда: бренд-дом и дом брендов.
  9. Бренд-консультирование: Структура бренда.
  10. В качестве ситуационных задач использованы материалы А.Л. Венгера из его книги «Психологическое консультирование и диагностика»
  11. Венская Конвенция о консульских сношениях
  12. Взаимосвязь аудита и консультирования

 

Джон Фаа решил держать курс на Тролльзунд, к морским воротам Лапландии. Цаганскому королю и главам кланов необходимо было заручиться если не поддержкой лапландских ведуний, то хотя бы их благожелательным нейтралитетом. Без этого любая попытка спасти детей превращалась в ничто. А в Тролльзунде у ведуний сидел свой консул.

Джон Фаа изложил свои планы Лире и Фардеру Кораму на следующее же утро. Морская болезнь чуть‑чуть отступила. В небе ярко светило солнце, по зеленой глади моря курчавились белые барашки пены, и, глядя на всю эту красоту с верхней палубы, где так обдувает тебя соленый бриз, где все вокруг искрится и сверкает, все живет и дышит, Лира почувствовала себя почти совсем хорошо. Кроме того, Пантелеймон в полной мере оценил все прелести жизни альбатроса или, на худой конец, буревестника и на бреющем полете носился над волнами, так что его восторги заставили Лиру на время позабыть о том, что морского волка из нее пока не получилось, скорее, морская свинка.

Джон Фаа, Фардер Корам и еще двое‑трое цаган сидели на носу корабля, подставив лица яркому солнцу. Необходимо было решить, что делать дальше.

– Значит, так, – решительно произнес цаганский король, – наш Фардер Корам с ведуньями хорошо знаком. Кроме того, за ними даже должок имеется, верно?

– Верно, Джон, верно, – отозвался старик. – Правда, срок тому немалый, сорок лет, почитай. Но для ведуний‑то это что. Они живут долго.

– А что за должок‑то, Фардер Корам? – спросил Адам Штефански, командир боевого отряда.

– Я как‑то спас ведунье жизнь, – неохотно ответил старец. – Она упала с небес, спасаясь от огромной алой птицы. Кругом болота, ведунья кровью истекает. Когда я ее нашел, она почти утонула. Я втащил ее в лодку, а птицу пристрелил, так что тварь эта прямо ко дну камнем и пошла. Огромная, что твоя выпь, только красная‑красная, как кровь. Я таких больше никогда и не видел.

Слушатели завороженно молчали. Фардер Корам продолжал.

– А потом как посмотрел я на свою спасенную, тут меня и прожгло. Альма‑то у нее нет.

Лучше бы он сказал, что у нее не было головы! Живое существо, у которого нет альма! Такое в страшном сне не приснится! Даже самых стойких мужчин передернуло, их альмы ощетинились и ощерились, а кое‑кто даже хрипло и отчаянно закаркал. Бедный Пантелеймон в ужасе забился Лире под кофточку, сердца обоих учащенно колотились в такт.

– Да, друзья, – покачал головой Фардер Корам. – По крайней мере, мне так сперва показалось. Я был почти уверен, что передо мной ведунья, я же сам видел, как она по воздуху летала. А на вид – просто девушка молодая, тоненькая такая и красивая очень, но от того, что альма у нее не было, меня просто оторопь взяла.

– Так у них что же, нет альмов, у ведуний‑то? – подал голос Михаэль Канзона.

– Есть, – отозвался Адам Штефански. – Только, может, они невидимые. И ее альм все время был там, а Фардер Корам не заметил.

– Не было его там, Адам. Штука вся в том, что ведуньям и их альмам совершенно не обязательно все время находиться вместе. Если ведунье захочется, так она своего альма может заставить выше облаков подняться или, наоборот, на самое дно морское спуститься. Вот и моя спасенная, почитай, час лежала, головы не могла поднять, пока ее альм к ней не прилетел, а ведь он сразу почувствовал, как ей больно да страшно. Я другого боюсь. Она‑то сама так никогда в этом и не призналась, но, сдается мне, что та птица алая, что я подстрелил, тоже альмом была. Альмом другой ведуньи. Господи, если б я знал, что на чужого альма руку поднимаю! Но сейчас‑то что толковать. Дело сделано. Как бы то ни было, жизнь я ей спас, вот она и сказала, чтобы в случае нужды звал я ее на помощь. И знак дала особенный. Так вот, однажды, когда меня отравленной скраелингской стрелой ранило, она мне и вправду помогла. Да и потом мы еще встретились… Ну, тому уж много лет прошло. Однако, я думаю, она… вспомнит.

– И эта ваша ведунья живет в Тролльзунде?

– Нет, конечно. Разве им место в портовом городе, где народу невпроворот? Они в глухих лесах живут, над тундрой летают. Их манит живая природа. А в Тролльзунде у ведуний консул, и он нам непременно поможет разыскать кого нужно.

Лира изнывала от желания послушать еще что‑нибудь интересное про лапландских ведуний, но разговор пошел о припасах да о топливе, так что очень скоро ей стало скучно просто сидеть на месте, в то время как корабль сулил столько неизведанного. Пробираясь с носа на корму, она свела приятное знакомство с настоящим морским волком. Для начала Лира плюнула в него семечками от яблока, которые запасливо припрятала с завтрака. Получив в ответ порцию отборной брани, она разразилась не менее забористыми ругательствами, после чего оба участника перепалки поняли, что могут стать лучшими друзьями. Морского волка звали Джерри. Под его чутким руководством Лира мигом смекнула, что лучшее средство от морской болезни – не сидеть сложа руки и что даже такое нехитрое занятие, как уборка палубы, может стать приятным, если делать его по‑морскому. Воодушевленная своим открытием, Лира сперва по‑морскому заправила койку, потом по‑морскому навела порядок в своей каюте и ужасно гордилась тем, что не просто вытирает пыль, а словно заправский матрос драит медяшку.

Проведя два дня на борту, Лира окончательно убедилась, что наконец‑то нашла свое настоящее место в жизни. Она облазила весь корабль, от машинного отделения до капитанского мостика, и перезнакомилась со всей командой. Капитан Рокби дал ей посигналить проходившему мимо голландскому фрегату, а для этого, между прочим, требовалось дернуть за ручку парового свистка; кок смирился с тем, что не судьба ему состряпать сливовый пудинг без Лириной помощи; и только грозный окрик Джона Фаа не позволил нашей девочке вскарабкаться на самую верхушку фок‑мачты и посидеть в “вороньем гнезде”, высматривая на горизонте землю.

Корабль держал курс на север, с каждым днем становилось все холоднее и холоднее. Матросы подыскали для Лиры непромокаемую робу, но девочке она была слишком велика, тогда Джерри принялся учить ее портняжничать, и она с превеликой радостью взялась за иголку, хотя в колледже Вод Иорданских терпеть не могла шить и бегала от экономки, миссис Лонсдейл, пытавшейся приохотить ее к рукоделию, как черт от ладана. Прежде всего Джерри и Лира смастерили непромокаемую сумочку для веритометра. Она крепилась вокруг пояса и, как предусмотрительно подметила девочка, была абсолютно незаменима при падении за борт. Теперь, когда веритометр был надежно упакован, маленькая фигурка в подогнанном по росту дождевике и зюйдвейстке, вцепившись в поручень окоченевшими пальцами, часами торчала на палубе, не боясь ледяных брызг, которые фонтаном обдавали ее с головы до ног. Конечно, время от времени морская болезнь делала свое дело, особенно когда ветер крепчал и корабль зарывался носом в свинцово‑зеленые волны, но тогда Лире на помощь приходил Пантелеймон. Он буревестником носился над морем, взмывая с гребня на гребень, и его восторг и упоение от смешения двух стихий передавались девочке, так что на время она забывала о качке и дурноте. Пару раз Пан попробовал себя в амплуа водоплавающего и даже присоединился к резвящимся в море дельфинам, вызвав тем самым их благожелательное удивление. Стоя на носовом кубрике и стуча зубами от холода, Лира упивалась тем, как ненаглядный ее Пантелеймон грациозно и вместе с тем мощно выскакивает из воды, а рядом с ним стремительно мелькают силуэты еще полудюжины дельфинов, и солнце играет на их глянцевито‑серых боках. Какое же это было счастье, но к счастью примешивались боль и отчаянный страх: а вдруг Пану так понравится быть дельфином, что он возьмет и разлюбит свою Лиру?

Морской волк Джерри, возившийся с крышкой носового люка, поднял голову и посмотрел на развеселые пляски Пана с дельфинами. Его собственный альм – большая белая чайка – сидел на вороте лебедки и дремал, спрятав голову под крыло. Джерри понимающе улыбнулся девочке.

– Помню, как вышел я первый раз в море, – начал он негромко, – так я еще совсем пацан был, и Велизария моя тоже, пока облик свой окончательный не приняла, все менялась. Очень ей тогда дельфином по волнам прыгать нравилось. А я все боялся, не дай, думаю, бог, так косаткой и останется. А что? У нас на шхуне был один такой, с альмом‑косаткой, никогда на берег сойти не мог. Правда, моряком он был Божьей милостью, лучшего штурмана свет не знал. Шкиперы за него дрались. Только ему это все не надо было. Все не в радость. Возрадовался, наверное, только когда на дне морском упокоился.

– Погоди, а зачем альму обязательно принимать какой‑то окончательный облик? – недоуменно спросила Лира. – Мне совсем не хочется, чтобы Пан вдруг перестал меняться. И ему не хочется.

– Ну, хочется не хочется, а придется. Как повзрослеешь, так он меняться и перестанет. Тебе же самой захочется, чтобы у тебя все время был один и тот же альм.

– А вот и не захочется! – запальчиво возразила девочка.

– Все так говорят. Нет, дорогуша, от этого никуда не денешься. Что ж тебе, всю жизнь ходить в маленьких девочках? И потом, не забывай, все имеет свои хорошие стороны.

– Что‑то я ни одной не вижу, – буркнула Лира.

– Как же? Ведь тебе откроется твой собственный характер. Скажем, старушка Велизария у меня – чайка. Значит, и во мне есть что‑то от чайки. Прямо скажем, птица полета невеликого, бывают и посильнее, и покрасивее, и поголосистее. Но зато я вон какой жилистый, любую бурю выстою, нигде не пропаду, малой рыбешкой сыт буду. Разве плохо про себя такое знать? И твоя душа тебе откроется, как Пантелеймон окончательный облик обретет.

– А вдруг он превратится в какого‑нибудь… Ну, в общем, в то, что мне совсем даже не понравится?

– И так бывает. Мало ли на свете людишек, что ходят, львами порыкивают, а альмы‑то у них, оказывается, шавки или болонки. И пока человек с таким своим альмом не поладит, то он и сам будет мучиться, и других мучить. Хотя мучайся не мучайся, делу‑то этим не поможешь.

Но Лира все равно никак не могла поверить, что рано или поздно она тоже станет взрослой.

Как‑то утром ветер принес с собой незнакомый запах, да и корабль начал двигаться как‑то странно. Раньше он то зарывался носом в волны, то на пенных гребнях взмывал куда‑то ввысь, а сейчас валко покачивался с боку на бок. С раннего утра, еще толком не проснувшись, Лира стояла на палубе и жадно вглядывалась в узкую полоску берега, появившуюся на горизонте. Земля. Как странно. Как отвыкли от нее глаза после бесконечной череды волн, а ведь плыли‑то они всего ничего, каких‑нибудь несколько дней, но кажется, будто прошли годы.

Вот уже можно было разглядеть снежную вершину поросшей лесом горы, а вот и маленький городок, который жмется к ее подножию: всюду деревянные домики с островерхими крышами, а вон то здание повыше, со шпилем, – церковь. И целый лес подъемных кранов в гавани, а над ними с пронзительными воплями носятся полчища чаек. К острому запаху рыбы примешивалось еще что‑то, незнакомое. Так пахнет суша: сосновой смолой, сырой землей, диким зверем и еще чем‑то холодным, чистым, нетронутым, наверное, снегом. Это был запах Севера.

Вокруг корабля резвились в море тюлени. Они на миг высовывали из воды смешные клоунские мордочки и без единого всплеска уходили вглубь. Пронзительный ледяной ветер сдувал с волн белые барашки пены. Он швырял Лире в лицо острые колючие брызги, забирался в каждую щелочку, каждую складочку ее волчьей шубы. Руки девочки ломило от холода, а щеки, нос и подбородок уже вообще ничего не чувствовали. Пантелеймон‑горностай как мог согревал собой ее шейку, но проку от этого было мало. Понимая, что еще чуть‑чуть, и она околеет, Лира с сожалением бросила прощальный взгляд на тюленей и спустилась с верхней палубы в кают‑компанию, где ее ждала овсянка на завтрак. Придется довольствоваться видом из иллюминатора.

Их корабль входил в гавань. Вот проплыла мимо серая громада волнореза. Ну почему же они движутся так медленно? Лира и Пантелеймон ерзали на месте от нетерпения и жадно смотрели, как дюйм за дюймом к ним приближался берег. Прошел еще час: ровный гул работающих двигателей сменился невнятным рокотом, а потом совсем затих. Сверху на палубе раздались голоса: капитан отдает приказ швартоваться. Вот матросы бросают причальный конец, вот спускают сходни и открывают люки.

– Давай, Лира, пошустрее, – сказал Фардер Корам. – У тебя все собрано?

А как же? Все собрано аж с самого раннего утра, хотя, если честно, особо и собирать‑то было нечего. Так что Лире осталось только сбегать в каюту за сумкой, и все. Можно сходить на берег.

Первым делом Лира и Фардер Корам отправились к консулу ведуний. Домик его они нашли очень быстро. Тролльзунд – город маленький, из гавани весь виден как на ладони, хоть сколько‑нибудь приметных построек – всего две: церковь да дом губернатора. А консул проживал в зеленом деревянном домике, совсем рядом с морем. Лира и Фардер Корам позвонили в дверь. Резкий звук колокольчика эхом раскатился по тихой улочке.

Слуга проводил посетителей в гостиную и принес им кофе. А через мгновение появился и сам консул: румяный толстячок в самом обыкновенном черном костюме. И что в нем такого ведовского? Абсолютно ничего. Разве только глаза: пронзительные, изумрудно‑зеленые, совсем как у его змейки‑альма. Хотя, кто их знает, какие они, эти ведуньи?

– Мартин Ланселиус к вашим услугам, Фардер Корам. Чем могу быть полезен?

– У нас к вам сразу две просьбы, доктор Ланселиус, – поклонился в ответ старец. – Прежде всего, я разыскиваю лапландскую ведунью, с которой нас свела судьба много лет назад. Это было в Восточной Англии, на Мшистых Болотах.

– Ее имя?

– Серафина Пеккала.

Доктор Ланселиус сделал в своей записной книжке какую‑то пометку серебряным карандашиком.

– Вы не припомните, как давно это было?

– Должно быть, лет сорок тому назад. Но она вспомнит меня, я уверен.

– Итак, это первая ваша просьба. Вы, кажется, сказали, что есть и вторая…

– Совершенно верно. Я говорю с вами от лица цаганских семей, которые лишились своих детей. У нас есть все основания утверждать, что наши, да и не только наши, малыши стали жертвами организации, которая похищает их, а потом привозит сюда, на Север. Судя по всему, эти люди преследуют какую‑то цель, но какую именно, мы пока не знаем. Может быть, либо вы, либо ведуньи, которых вы представляете, что‑то слышали об этом и могли бы как‑то нам помочь?

Доктор Ланселиус деликатно прихлебывал свой кофе.

– Разумеется, – осторожно начал он, – деятельность подобного рода не может остаться незамеченной. Но, я надеюсь, вы хорошо понимаете, что между моим народом и жителями Севера сложились надежные добрососедские отношения, и мне будет довольно сложно объяснить им правомерность какого бы то ни было вмешательства в их внутренние дела.

Фардер Корам согласно кивнул головой. Он все понял.

– Предположим. Но ведь интересующие меня сведения вполне могут быть получены из какого‑то другого источника. Именно потому я вновь возвращаюсь к своей первой просьбе: помогите мне разыскать ведунью, о которой я вам рассказывал.

Теперь уже пришел черед доктора Ланселиуса кивать головой в знак того, что он обо всем догадался. Лира с почтительной робостью следила за этими малопонятными умолчаниями. Главное сейчас заключалось не в словах, оно зрело где‑то намного глубже. Девочка догадалась, что консул принял какое‑то решение.

– Ну что ж, – твердо произнес он, – в этом вы абсолютно правы. Как вы уже, вероятно, догадались, Фардер Корам, мы здесь о вас изрядно наслышаны. Серафина Пеккала, которую вы разыскиваете, – королева ведовского клана, живущего по берегам озера Энара. Что же до вашего второго вопроса, то вы, разумеется, понимаете, что интересующие вас сведения вы получили не от меня.

– Конечно.

– Так вот. В Тролльзунде действительно существует представительство некой организации, именующей себя Компанией по исследованию и развитию Севера. По легенде, они якобы ищут тут какие‑то полезные ископаемые, но на самом же деле напрямую подчиняются находящемуся в Лондоне Министерству Единых Решений по Делам Посвященных. Насколько мне известно, они действительно ввозят сюда детей, но открыто об этом никто не говорит. Во всяком случае, правительству Норвегии официально об этом ничего не известно, так что в этом городе дети долго не задерживаются. Их везут в глубь материка.

– Куда именно? Вы не знаете, куда именно?

– Если бы я знал, Фардер Корам, я бы непременно сказал вам.

– Тогда, может быть, вам известно, что же с ними там делают?

Впервые за все время разговора доктор Ланселиус в упор посмотрел на Лиру. Она с достоинством смерила его взглядом. Маленькая изумрудно‑зеленая змейка‑альм отделилась от воротничка крахмальной рубашки и, подрагивая трепещущим язычком, что‑то быстро шепнула консулу на ухо.

– Мне приходилось слышать выражение “процесс Майштадта”. Я думаю, это имеет какое‑то отношение к тому, что они делают с детьми. Кроме того, там еще фигурировало слово “рассечение”. Сожалею, но точнее я сказать не могу.

– А сейчас в городе есть дети? – быстро спросил Фардер Корам. Все это время он легонько перебирал пальцами мех своей кошки‑альма. Софона, напружинившись, сидела у него на коленях. Лира вдруг заметила, что она перестала мурлыкать.

– Вряд ли, – с сомнением ответил доктор Ланселиус. – Где‑то неделю назад они привезли в Тролльзунд человек двенадцать детей, но через четыре дня, то есть позавчера, их уже вывезли из города.

– Ага. То есть их вывезли совсем недавно. Значит, у нас есть надежда. А на чем их вывезли, вы не подскажете, доктор Ланселиус?

– На нартах.

– И вы даже приблизительно не знаете, куда именно?

– Сожалею, но это не входит в сферу наших непосредственных интересов.

– Безусловно. Благодарю вас, доктор Ланселиус, за то, что вы откровенно ответили мне на все мои вопросы. Позвольте задать еще один, последний. А что бы вы на моем месте спросили у консула лапландских ведуний?

Лира увидела, что на лице толстяка консула впервые промелькнула тень улыбки.

– Я бы спросил его, каким образом я мог бы заручиться поддержкой панцирного медведя.

Лира рывком выпрямилась в своем кресле и почувствовала, как бешено колотится сердце Пантелеймона прямо у нее под пальцами.

– Насколько мне известно, все панцирные медведи состоят на службе у Министерства Единых Решений, – недоуменно поднял брови Фардер Корам. – Ну, я имею в виду эту Компанию по исследованию и развитию Севера, или как они там себя именуют.

– Значит, есть один, который не состоит. Если вы захотите его разыскать, попробуйте сходить в санный парк. Это вниз по улице Ланглокюр, до самого конца. Он там работает, причем, насколько мне известно, только за стол и кров. Однако, зная его норов и тот ужас, который он внушает ездовым собакам, я боюсь, что работать там ему осталось недолго.

– А как он оказался в Тролльзунде? Он что, перебежчик?

– В какой‑то мере, – уклончиво ответил Консул. – Его зовут Йорек Бьернисон. Вы меня спросили, какой вопрос я бы сам задал консулу лапландских ведуний, и я вам ответил. Так вот, я повторяю, что на вашем месте я бы любой ценой попытался поставить себе на службу панцирного медведя, даже если бы мне пришлось за ним изрядно побегать.

Лира перебирала ногами от нетерпения, но старый Фардер Корам не спешил, поскольку хорошо знал дипломатические тонкости подобных переговоров. Он взял с тарелочки еще один кусочек медового кекса и неторопливо отправил его в рот. Воспользовавшись паузой, доктор Ланселиус любезно обратился к девочке:

– Насколько мне известно, вы являетесь обладательницей веритометра…

Лира подняла на него изумленный взгляд. Откуда он знает?

– Да, – пробормотала она, но, почувствовав поддержку Пантелеймона, который легонько куснул ее за палец, продолжала уже смелее. – Я могу вам его показать, если вы, конечно, хотите.

– Я очень хочу этого, милая барышня.

Лира заерзала на стуле и вытащила из висевшего у нее на животе клеенчатого мешочка черный бархатный сверток, который неловко протянула консулу. Доктор Ланселиус осторожно развернул ткань. На лице его появилось выражение благоговейного восторга. Так смотрит ученый на редчайшую инканабулу.

– Какая тонкая работа! – восхищенно произнес он. – Мне доводилось держать в руках один экземпляр, но он, конечно, был куда примитивнее. А книга символов у вас, конечно, тоже есть?

– Да нет у меня никакой… – начала было Лира, но Фардер Корам перебил ее на полуслове.

– К нашему великому сожалению, у Лиры есть только веритометр. И никакой возможности прочитать значения символов. Мы не знаем, что за ними стоит. Так что этот прибор для нас загадка, вроде китайской Книги судеб или тех клякс, знаете, по которым гадальщики‑индусы прозревают будущее. Насколько мне известно, один экземпляр книги символов находится в Аббатстве Святого Иоанна в Гейдельберге, но это далеко.

Девочка поняла хитрость старика. Фардер Корам не хотел, чтобы доктор Ланселиус узнал правду. Но от зорких глаз Лиры не ускользнуло то, как бешено вдруг задвигался хвост альма‑змейки. Нет, притворяться бессмысленно. Консул все знает.

– Вообще‑то я, конечно, могу по нему читать, – нерешительно начала она, обращаясь не то к доктору Ланселиусу, не то к Фардеру Кораму. Консул ободряюще улыбнулся девочке:

– Вот и умница. А кстати, как этот прибор оказался у вас?

– Мне его дали.

– А кто, смею спросить?

– Магистр колледжа Вод Иорданских. Доктор Ланселиус, а вы, случайно, не знаете, кто их изготовил, эти веритометры?

– Их, как вы изволили выразиться, изготовил один ученый‑астролог из Праги, который, вероятно, занимался изучением взаимовлияния планет. Вот он и задался целью сконструировать измерительный прибор, реагирующий на влияние, скажем, Марса или Венеры, ну, вроде как стрелка компаса, только компас всегда показывает на Север, а веритометр – нет. Цели своей ему достичь не удалось, но изобретенный им механизм явно реагировал на какое‑то воздействие, однако источник этого воздействия был неизвестен.

– А как они придумали эти символы?

– Ну, это случилось много позже, в семнадцатом столетии. Славное время! Золотая пора символов и эмблем! Они были всюду. Любое здание, любая картина создавались с умыслом, с тем чтобы посвященный читал по ним, как по книге. Каждая мелочь была исполнена тайного смысла и, если ты понимал его, сама природа открывала тебе тайны бытия. Ну, и разумеется, именно тогда ученые‑философы начали использовать язык символов, чтобы передать с их помощью некое высшее знание, полученное ими из какого‑то мистического источника. Правда, потом язык символов был предан забвению почти на двести лет.

Консул бережно протянул Лире веритометр и негромко спросил:

– Но как же вы читаете по нему, не имея книги символов?

– Ну, я же специально ничего не делаю. Нужно, чтобы голова была очень ясная. Это все равно как смотреть сквозь прозрачную воду: просто берешь и так наклоняешь голову, чтобы глаза оказались на нужном уровне, потому что только так ты сможешь видеть ясно.

– А вы позволите мне посмотреть, как вы это делаете?

Лира хотела было сказать “да”, но потом все‑таки посмотрела на Фардера Корама. Старик медленно кивнул головой.

– Что вы хотите у него спросить? – обратилась девочка к консулу.

– Спросите, пожалуйста, о намерениях тартар относительно Камчатки.

Всего‑то! Лира установила одну стрелку веритометра против изображения верблюда. “Верблюд” означает “Азия”, то есть тартары. Другая стрелка пусть показывает на рог изобилия. Это будет “Камчатка”, ведь там же золотые копи. А третью установим против картинки с муравьем. “Муравей” значит “деятельность”, то есть “намерения” или “цели”. На мгновение девочка застыла неподвижно, пытаясь мысленно совместить все три значения в своей голове и сосредоточиться на них, а потом спокойно начала ждать ответа, и он пришел мгновенно. Тонкая длинная стрелка‑иголочка сперва показала на дельфина, потом на шлем, на младенца и, наконец, на якорь, вновь и вновь повторяя свой диковинный танец, смысл которого был сокрыт и от старого Фардера Корама, и от консула, но Лира не отрывала от стрелки внимательных глаз.

Прошло несколько секунд. Девочка перевела взгляд на доктора Ланселиуса и несколько раз моргнула, словно только что очнулась от глубокого сна.

– Они разыграют нападение, но нападать на Камчатку не станут, потому что она слишком далеко, а им невыгодно так растягиваться.

– Но как вы это узнали?

– Очень просто. “Дельфин” означает “игра”, то есть притворство. Только это не первое значение, а глубинное, что ли. Поэтому стрелка несколько раз проходила весь круг и только потом остановилась на этом символе. Дальше был “шлем”, то есть “война”, а оба вместе они означают “война понарошку”, то есть “притворяться, что нападаешь”. Теперь возьмем “младенца”, то есть “что‑то трудное, неудобное”. Вот и получается, что им будет трудно напасть на Камчатку по‑настоящему, и “якорь” объясняет, почему именно: им нельзя растягиваться, иначе все лопнет, как якорная цепь. Вот. Я просто это прочитала, и все.

Доктор Ланселиус наклонил голову.

– Это поразительно, – негромко произнес он. – Я бесконечно благодарен вам за то, что вы мне показали. Поверьте, я никогда этого не забуду.

Он бросил на Фардера Корама какой‑то странный взгляд, а потом вновь обратился к Лире.

– Если вы позволите, я бы хотел попросить вас еще об одной демонстрации ваших поразительных способностей. На заднем дворе, за домом, висят на стене ветви исполинской заоблачной сосны. Это особые ветви. На них летают лапландские ведуньи. Так вот, веток там несколько, но только на одной из них летала Серафина Пеккала, которую вы разыскиваете. Вы не могли бы с помощью веритометра определить, на какой именно?

– Ну конечно! – выпалила Лира, радуясь новой возможности показать себя. Кроме того, ей ужасно хотелось посмотреть на ветви заоблачной сосны. Подумать только, ведуньи на них летают! Вот здорово!

Не успела за девочкой закрыться дверь, как консул повернулся к Фардеру Кораму.

– Вы понимаете, кто она такая?

– Она дочь лорда Азриела и миссис Кольтер, той самой, что возглавляет Министерство Единых Решений.

– Это не важно. Вы знаете о ней что‑нибудь еще?

– Нет, – сокрушенно покачал головой старец. – Больше нам ничего не известно. Я знаю только, что у этой девочки чистая, ничем не замутненная душа, и я никому не позволю обидеть ее. Как она читает по веритометру, мне понять не дано, но я верю каждому ее слову. Но почему вы спрашиваете? Может быть, вы сами что‑нибудь знаете?

– Уже много веков подряд ведуньи знают о пришествии этого ребенка, – медленно произнес доктор Ланселиус. – Знание их особое. Лапландские ведуньи живут там, где грань, разделяющая разные миры, тоньше всего, поэтому до их слуха доходит шепот бессмертия, им ведомы голоса тех, кто проникает между мирами. И они уже много веков говорят о том, что придет дитя, которому на роду написано свершить великое, но не здесь, не в нашем мире, а очень далеко отсюда. И если она не сделает этого, то нас всех ждет страшный конец…. Но ведуньи знают и кое‑что еще. Ее предназначение должно быть неведомо ей самой, и только в ее неведении наше спасение. Вы понимаете, о чем я говорю, почтеннейший Фардер Корам?

– Н‑не знаю. Я не совсем уверен, – с запинкой произнес старец.

– Я говорю о том, – печально произнес консул, – что мы не можем направлять ее или удерживать от ошибок. Мы можем только уповать на то, что она их не совершит. Какое же счастье, что моим старым глазам довелось увидеть это дитя.

– Но как же вы ее узнали? Может быть, ведуньи говорили не о ней? И еще… Вы что‑то сказали о тех, кто проникает между мирами. Боюсь, я не совсем понимаю вас, доктор Ланселиус, хотя, конечно, ни на секунду не сомневаюсь в истинности ваших слов, но…

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ворвалась ликующая Лира с сосновой веткой в руке.

– Вот она! – радостно пропела она, протягивая ветку консулу. – Я все их перепробовала, а на эту веритометр сказал “да”.

Доктор Ланселиус поднес ветку к самому носу и прищурился.

– Совершенно верно. – Консул вновь посмотрел на девочку. – Ну что же, барышня, это… просто невероятно. Да, у вас совершенно уникальный инструмент, которым вы мастерски владеете. Я желаю вам всяческих успехов. Мне бы очень хотелось подарить вам что‑нибудь в память о нашей встрече. Вот, возьмите…

С этими словами он отломил от ветки маленький побег и протянул его Лире.

– Она на этом правда летала? – завороженно прошептала девочка.

– Правда. К сожалению, всю ветку я отдать вам не могу, иначе прервется связь между мной и Серафиной Пеккала. Так что только побег. Но побег этот не простой, и вы его, пожалуйста, берегите.

– Конечно. Я обещаю, – сказала девочка, заботливо пряча подарок консула в заветную сумочку с веритометром. – Спасибо вам, доктор Ланселиус.

Фардер Корам протянул руку и благоговейно дотронулся до сосновой ветви. На лице его мелькнуло выражение такой неизбывной тоски, что сердце Лиры сжалось. Неужели он тоскует? Но по кому?

Консул ведуний проводил своих гостей до дверей и торжественно простился с ними за руку.

– Да пребудет с вами удача! – произнес он, стоя на пороге. Ледяной ветер обжигал ему лицо, но он все смотрел и смотрел вслед маленькой девочке и старику, которые медленно удалялись по кривой улочке.

– А знаете что, Фардер Корам, – возбужденно трещала Лира, – он ведь наперед знал ответ про тартар, правда‑правда, я же по веритометру это все увидела, только ему не сказала. А стрелка‑то еще показала “плавильный тигель”, то есть “суровое испытание”.

– Ну, конечно, дитя мое, – чуть задыхаясь, отвечал ей старик, – он же должен был тебя проверить. А ты умница, очень хорошо себя вела, вежливо. И потом, мы все равно наперед не знали, что ему ведомо, а что нет. А вот про панцирного медведя консул нам здорово подсказал. Мы бы этого нигде в другом месте не услышали.

Лира и Фардер Корам без труда отыскали санный парк, разместившийся в двух серых цементных коробках без окон, которые, казалось, вросли в мерзлую землю пустыря, где не было ничего, кроме чахлых стеблей травы, угрюмых валунов да подернувшихся ледяной корочкой грязных луж. Неприветливый клерк, совсем не обрадовавшийся их приходу, пробурчал, что до шести вечера медведь занят на работах, а потом они могут с ним поговорить, но только пусть поторопятся, потому что медведь прямиком с работы идет в питейное заведение к Эйнарссону, где каждый вечер мертвецки напивается. Внутрь его не пускают, вот он и валяется прямо на заднем дворе.

Далее путь старого Фардера Корама и Лиры лежал к лучшему во всем Тролльзунде меховщику, поскольку девочке нужно было купить теплую одежду. Прежде всего они выбрали ей парку из меха северного оленя. Он очень хорошо держит тепло, ведь ость у волоса полая. С изнанки капюшон шубы был подбит мехом росомахи, ее густой ворс на морозе не превращается в сосульки, когда человек дышит. Под парку полагалось надевать рубаху, штаны и чулки из мягкой оленьей кожи, так что все это они тоже купили, да еще в придачу вязаные из шелковой пряжи перчатки и большие меховые рукавицы.

Меховщик объяснил им, что на рукавицы и сапоги идет шкура с передних ног северного оленя, потому что мех там самый прочный, а вот подошвы у сапог тачают из шкуры тюленя‑сивуча, которая не уступит моржовой, только полегче будет. В довершение всего была куплена водонепроницаемая накидка из тюленьих кишок: полупрозрачное одеяние, в которое Лира могла бы закутаться с головой.

Упаковавшись в обновки, девочка обмотала вокруг шеи длинный шарф, натянула на самые глаза шерстяную шапку из толстой пряжи и надвинула сверху капюшон, после чего почувствовала, что ей почему‑то очень жарко, но Фардер Корам в утешение пообещал, что там, куда они едут, будет значительно холоднее.

Когда наши путешественники вернулись в гавань, они нашли там Джона Фаа, наблюдавшего за разгрузкой судна. Его чрезвычайно заинтересовали подробности их встречи с консулом ведуний, но еще более заинтересовал рассказ о медведе‑перебежчике.

– Нужно непременно встретиться с ним сегодня же вечером. Тебе хоть раз приходилось толковать с панцербьорнами, а, Фардер Корам?

– И толковать приходилось, и биться тоже, правда, не врукопашную, потому, видать, и жив до сих пор… Но учти, Джон, такие, как он, себя задешево не продают, придется нам с им поторговаться. Да и нрав у него, говорят, крутенек. Но такой союзник нам бы очень пригодился.

– И не говори. Да, а где же твоя ведунья?

– Далече. Она теперь королева клана, – негромко отозвался старик. – Я все надеялся, что можно будет хоть весточку послать, да, видно, ответа не дождешься, уж очень путь долог.

– Ну и ладно. А теперь давай‑ка я похвастаюсь. Смотри, дружище! Я тут такое нашел!

Джон Фаа рвался рассказать друзьям о своем новом знакомом. Дело в том, что еще утром в гавани он повстречал парня по имени Ли Скорсби, который оказался уроженцем Новой Дании, а из родного Техаса приехал на Север счастья искать. Однако экспедиция, в состав которой он рассчитывал войти, не продвинулась ни на дюйм севернее Амстердама по весьма банальной причине: денег не хватило.

– Так что этот самый Ли оказался на мели, – в рифму закончил Джон Фаа, – но я ведь не сказал самого главного: он ведь аэронавт, понимаете? У него есть воздушный шар! Нет, Фардер Корам, ты представь себе только, каких мы сможем дел натворить с таким‑то помощником, а? Я уже договорился, он идет с нами. Повезло, как считаешь?

Джон Фаа удовлетворенно потирал руки. Нет, определенно они прибыли в Тролльзунд в добрый час.

– Я‑то считаю, что нам бы прежде всего надо знать, куда мы идем, – осторожно произнес Фардер Корам, но Джон Фаа только беззаботно отмахнулся. Снова в поход! Какое счастье!

Смеркалось. Тюки со снаряжением и провизией благополучно выгрузили на берег. Пора было идти к медведю. Лира и старый Фардер Корам быстро отыскали литейное заведение Эйнарссона, про которое им давеча толковал неприветливый клерк. Вот же оно: грязно‑серая цементная коробка с красной неоновой вывеской над входом. Половина букв не горит, из покрытых толстым слоем изморози окон доносятся громкие подвыпившие голоса. Веселенькое местечко, ничего не скажешь. Спотыкаясь на кочках и выбоинах, они обошли дом кругом и увидели перед собой ворота из двух железных листов. За ними и находился задний двор, где не было ничего, кроме врытого в обледенелую глину кособокого навеса, под которым маячила чья‑то тень, еле различимая в тусклом свете подслеповатого окошка.

Кто‑то, скорчившись, сидел там и терзал зубами огромный кусок сырого мяса. Лира не могла ничего разобрать, кроме перемазанной кровью морды, маленьких, недобро поблескивающих глазок, да горы свалявшегося грязно‑желтого меха, откуда шло чудовищное утробное рычание, чавканье да хруст разгрызаемых костей.

Фардер Корам подошел вплотную к воротам и громко позвал:

– Йорек Бьернисон!

Медведь на миг оставил свою трапезу и в упор посмотрел на непрошеных гостей. Невозможно было понять, о чем он думает.

– Йорек Бьернисон, – снова обратился к нему Фардер Корам. – Может, мы могли бы поговорить с тобой?

Лира чувствовала, как бешено колотится ее сердце. На нее вдруг дохнуло холодом, опасностью и страшной силой, за которой стоял разум, но разум не человеческий, более того, ничего человеческого в нем не было и быть не могло, ведь у панцирных медведей нет альмов. Вид этой могучей туши, глодающей оленью ногу, отзывался в сердце девочки восторгом и пронзительной жалостью. Как же он одинок, бедолага!

Медведь бросил мясо на землю, опустился на четвереньки и вперевалочку подошел к воротам. Тут он встал на задние лапы, во весь свой гигантский рост, словно похваляясь перед Лирой и Фардером Корамом своей несокрушимой силой, словно напоминая им, как ничтожны перед этой силой два жалких листа железа, которые их разделяют.

С высоты трехметрового роста он прогудел:

– Ну? Кто вы такие?

Казалось, от его голоса заходила ходуном земля. Задыхаясь от чудовищного зловония, Фардер Корам отвечал:

– Меня зовут Фардер Корам, я цаган из Восточной Англии, а эта девочка – Лира Белаква.

– Чего надо?

– Мы хотим предложить тебе службу, Йорек Бьернисон.

– У меня уже есть служба

Медведь вновь опустился на четыре лапы. В хриплом рыке, исходившем из его глотки, невозможно было различить ни гнева, ни насмешки, одно только ледяное равнодушие.

– Чем же ты занят?

– Чиню в санном парке сломанную технику. Работаю по железу. Поднимаю тяжести.

– Да разве же это работа для панцербьорна?

– За нее платят.

В доме за спиной медведя приоткрылась задняя дверь, и в щель просунулась рука с глиняным кувшином. Голос трактирщика опасливо спросил:

– Кто здесь?

– Какие‑то люди, – рявкнул медведь.

Трактирщик высунул голову и, казалось, хотел еще что‑то спросить, но медведь с неожиданным проворством отпрянул в сторону приоткрытой двери, и она тут же захлопнулась. Тогда медведь подцепил когтем ручку кувшина и поднял его к морде, расплескивая содержимое. В нос Лире ударил резкий запах спирта‑сырца. Сделав несколько жадных глотков, медведь опустил кувшин и вновь принялся обгладывать оленью ногу. Он, казалось, совсем забыл о Лире и Фардере Кораме, однако через какое‑то время вдруг сам заговорил:

– Что за работа?

– Дело у нас военное, – быстро ответил старик. – Мы выступаем на Север, будем искать место, где томятся в плену наши дети. Без боя нам их не отдадут, так что придется подраться, а потом надо будет детей назад привезти.

– Платите сколько?

– Я не знаю твоей цены, Йорек Бьернисон. Если ты хочешь золота, то золото у нас есть.

– Не пойдет.

– Сколько тебе платят в санном парке?

– Они дают мне мясо и спирт.

И снова молчание.

Медведь бросил обглоданную кость и вновь поднял к морде кувшин, жадно глотая крепчайший спирт, словно это водичка.

– Ты прости, что я спрашиваю, Йорек Бьернисон, да и дело это, конечно, не мое, но на что же ты променял привольную жизнь во льдах, охоту на тюленей и моржей, военные подвиги, славу? На прозябание в Тролльзунде? На кабак Эйнарссона?

При этих словах Фардера Корама Лира почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок. Спросить такое! Да ведь сейчас огромный зверь разъярится так, что костей не соберешь! Неужели Фардер Корам его совсем не боится? Йорек Бьернисон оторвался от кувшина с огненной водой, подошел к воротам вплотную и пристально посмотрел старому цагану в глаза. Старик не шелохнулся.

– Я знаю, кого вы ищете, – медленно произнес медведь. – Вам резальщики нужны, которые детей режут. Они позавчера уехали из города. С ними были новые ребятишки. Они их на Север повезли. Вам тут о них ничего не скажут, потому как резальщики всем платят. Опять же заработок. Но мне с ними не рука, вот почему я вам и отвечаю. Вежливо отвечаю, заметьте. Я застрял здесь, я глушу этот спирт только потому, что люди из города забрали мой панцирь. Без панциря я могу на тюленей охотиться, но воевать не могу, а ведь я панцирный медведь. Война для меня как воздух, как море. Людишки из Тролльзунда опоили меня спиртом, и я пил, пока не заснул. Они сняли с меня, спящего, панцирь и спрятали его. Если бы я знал, где они его прячут, я бы разметал весь город, только бы вернуть его назад. Если вы хотите взять меня на службу, то вот вам моя цена: верните мне мой панцирь. Тогда я согласен служить вам, и конец службы будет означать либо вашу победу, либо мою смерть. Моя цена – мой панцирь. И тогда мне не нужен будет спирт.

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 | 67 | 68 | 69 | 70 | 71 | 72 | 73 | 74 | 75 | 76 | 77 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.033 сек.)