АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Повелитель безумцев 14 страница

Читайте также:
  1. E. Реєстрації змін вологості повітря. 1 страница
  2. E. Реєстрації змін вологості повітря. 10 страница
  3. E. Реєстрації змін вологості повітря. 11 страница
  4. E. Реєстрації змін вологості повітря. 12 страница
  5. E. Реєстрації змін вологості повітря. 13 страница
  6. E. Реєстрації змін вологості повітря. 14 страница
  7. E. Реєстрації змін вологості повітря. 15 страница
  8. E. Реєстрації змін вологості повітря. 16 страница
  9. E. Реєстрації змін вологості повітря. 17 страница
  10. E. Реєстрації змін вологості повітря. 18 страница
  11. E. Реєстрації змін вологості повітря. 19 страница
  12. E. Реєстрації змін вологості повітря. 2 страница

– Здесь есть руль?

– Это ведь не дирижабль. Путешествуя на воздушном шаре, никогда не знаешь, где приземлишься. Отдаешься на волю ветрам. Однако я взял с собой маленький двигатель от гидроцикла, специально для того, чтобы быстрее вас разыскать. С его помощью нам удалось зависнуть прямо над вами, и таким же образом мы собираемся вернуться на берег.

Он нажимает на стартер, чтобы завести двигатель, но тот, три раза кашлянув, больше не хочет издавать ни звука.

– Сейчас не время падать!

Жером напрасно бьется над своим двигателем.

– Ну вот, мы снова стали обыкновенными аэронавтами, – говорит он, обреченно всплеснув руками. – Все, что мы можем делать, – подниматься или опускаться, следуя воздушному потоку. Это все‑таки рискованно. Пока ветер не толкнул нас к земле, мы могли бы выпить за окончательное спасение. Все хорошо, что хорошо кончается, правда?

Морской саблей он отсекает бутылке горлышко и протягивает им стаканы.

– Предлагаю в качестве новой мотивации записать приключение, – объявляет Исидор.

– Нет, – говорит Лукреция, – ее нельзя считать новой. Приключение связано с четвертой мотивацией: заниматься чем‑нибудь, не скучать. К тому же, со своей стороны, я уже добавила десятый пункт: религия. Религия может стимулировать сильнее, чем наркотики и секс.

– Притягательность приключения может быть сильнее религии, – возражает Бержерак. – Посмотрите, сколько монахов принимают решение выйти в мир, правда?

Исидор вытаскивает свой карманный компьютер. Двумя пальцами он добавляет в список основных мотиваций: пункт 10 – религия и пункт 11 – приключение.

Лукреция, как всегда, не выказывает особого энтузиазма.

– Это ведь не исчерпывающий список, – соглашается Исидор. – Скажем так: по нему мы можем проследить эволюцию существа. Сначала оно думает, как остановить боль, словно ребенок, который плачет, который написал в свои пеленки, и это его раздражает; потом оно думает, как прогнать страх, все еще как ребенок, плачущий, оттого что боится темноты; затем он подрастает и кричит, когда хочет есть и когда хочет развлечься. Став постарше, он хочет иметь хорошие отметки в школе и побить того, кто украл у него мяч на школьном дворе. Став подростком, он хочет поцеловать свою одноклассницу и курить травку. Повзрослев, он, возможно, ударится в религию или будет искать приключения. То, что мы описываем в этой иерархии мотиваций, – не только история человечества, это взгляд на отдельного человека. И если вы, дорогая Лукреция, правы: после наркотиков человек может поддаться искушению религией, то и Бержерак не ошибается: познав религию, он может еще больше соблазниться Великим Приключением с большой буквы. Оставим оба пункта.

– Приключение – это абсолют, – напоминает миллиардер. – Возбуждение, которое вы должны были почувствовать, как только заметили наш шар. Вероятно, это было чудесно.

– Я не знаю. В такие моменты не думаешь о том, чтобы анализировать свои ощущения. Думаешь только о спасении собственной шкуры.

Миллиардер с нежностью смотрит на нее, одновременно приглаживая кончики усов.

– Как я вам завидую! Вы так избалованы приключением, что уже почти пресыщены… Вы отдаете себе отчет, что принадлежите к числу избранных? Есть люди, которые спускают состояние на курсы выживания только ради того, чтобы пережить половину того, что вы испытали, и не забывают ни на мгновение, что это всего лишь игра и их испытания прекратятся. Но вы! Вы веселитесь в настоящей опасности! Ваша жизнь, ваше расследование смерти Феншэ – выдающийся фильм в кинематографе!

– Это точка зрения, – соглашается Лукреция. – Пожалуй, я хочу отметить: пункт 10 – религия, пункт 11 – приключение.

Жером снова берет ее руку и целует еще более страстно.

– Могу сказать лишь два слова. Спасибо. И – еще.

Словно ему в ответ мистраль начинает дуть сильнее, и чайки издают пронзительный писк. Исидор озабоченно рассматривает маленькие ленточки, прикрепленные к тросам.

– Что‑то не так?

– Ветер не в том направлении.

И действительно, воздушный шар несется к больнице, крыша которой усыпана людьми.

– Вы, правда, не можете управлять этим воздушным шаром?

Миллиардер поправляет несколько тросов.

– Движение шара определяют воздушные потоки. Понаблюдаем за птицами и облаками. Определим направление потоков. Поднимаясь и опускаясь, пустим шар по одному из них.

– Ладно, по‑моему, над нами поток, идущий в нужном направлении, – сообщает Лукреция.

– Проблема в том, что мы потратили слишком много времени на ваши поиски. У нас мало газа. И с вами на борту… поверьте, я не хочу вас обидеть, но с вашим весом шар выше не поднимется. Или же нужно избавиться от балласта.

Обитатели Святой Маргариты уже бросают в них куски черепицы.

Среди разъяренных больных Лукреция узнает Пьерро. Хорошо нацеленным броском он пробивает лоб нарисованного Феншэ, и полотно рвется. Душевнобольные тут же издают победный крик.

Воздушный шар, немного спустившись, попадает в поток, который еще быстрее тянет их к больнице.

Возбуждение больных нарастает.

– Мы теряем высоту. Надо выбросить еще балласт. Сопла работают по максимуму.

Они выбрасывают из корзины маленький холодильник, якорь, пустые и затем полные бутылки шампанского. Шар слегка поднимается, но все же неумолимо приближается к Святой Маргарите.

Больные держат наготове свои боеприпасы – черепицу. Дождь глиняных кусков. Исидор и Лукреция подбирают их и швыряют обратно.

Объятый желанием превзойти себя, Жером Бержерак бросается на трос, поднимается на сеть, окружающую шар и, в то время как куски черепицы градом осыпают его, зашивает лицо Самюэля Феншэ.

– Ну и отвага! – удивляется Лукреция.

– Он делает это, чтобы произвести впечатление на вас. Это и есть романтизм. Вы сама по себе сильная мотивация, дорогая коллега.

Зашитая «Киска» вновь набирает высоту. Черепица для них уже безвредна. Жером Бержерак спускается под аплодисменты своих гостей. Поклон. Завязанные на тросах ленточки указывают, что ветры изменили направление.

– Спасибо! Решительно нет ничего лучше дрожи приключения.

– Нет, есть, – говорит Лукреция, в ее руках новая записная книжка, подаренная Катценбергом. – Вы видели их, санитаров и больных, которые объединились в борьбе с чужаками. Вы видели, они готовы были упасть с крыши, лишь бы помешать нам сесть на землю. А я все видела изнутри. Эта больница действует как независимая республика. Республика сумасшедших… И у них есть мотивация, которая их сплачивает. Она служит им флагом, гимном, полицией, политическим идеалом.

Исидор хмурит брови. Он достает карманный компьютер, чтобы записать информацию. Отважная журналистка продолжает:

– Мотивация более сильная, чем приключение: обещание доступа к Последнему секрету.

– А что такое Последний секрет? – спрашивает Бержерак.

– Я знаю только, что ради него они готовы на все. Хотя мы пока и не выяснили, что это, мы должны записать это выше всего, что у нас уже есть. Двенадцатая мотивация: обещание Последнего секрета.

 

 

Эстафету Фрейда приняли другие мыши. Подопытных проводников в спелеологии мозга прозвали: Юнг, Павлов, Адлер, Бернгейм, Шарко, Куэ, Бабинский. Наблюдая за ними, Феншэ и Жан‑Луи Мартен заметили, что достижение Последнего секрета было настолько сильной мотивацией, что мыши все схватывали слету. Они даже научились использовать язык жестов, причем более широко, чем животные, считающиеся наиболее близкими человеку по интеллекту, такие как шимпанзе, свиньи или дельфины.

– Это морковь. Все мы действуем с помощью морковки и палки. Но мы нашли суперморковь. Последнее вознаграждение. И, следовательно, лишение последнего вознаграждения оказывается и последним наказанием, – прокомментировал Феншэ.

Действительно, когда мыши отдыхали, у них проявлялись все симптомы неудовлетворенности. Они думали только о заветном рычаге. Агрессивные, они грызли решетки своих клеток.

– Простой вопрос дозировки и воспитания. В конце концов они научатся себя контролировать, – сказал Самюэль Феншэ. – Они откроют понятие отсроченного удовольствия. Если все дается сразу, мы этого не ценим. Но если между двумя вознаграждениями устроить паузу, удовлетворение приобретает намного больше смысла.

Самюэль Феншэ схватил за хвост грызуна, малыша Юнга, вытащил из клетки и посадил себе на ладонь. Казалось, мышь умоляла, чтобы ее вернули обратно, туда, где можно получить доступ к рукояти.

– Я хочу поставить опыт на человеке.

Молчание.

– Вы только представьте, Жан‑Луи, если бы человек приобрел мотивацию, как эти мыши? Он, безусловно, превзошел бы себя во всем.

«Но кто позволит себя трепанировать и рыться в участках своего мозга?»

– Я, – сказал Феншэ.

Тут он услышал странный звук. Это был Фрейд. Они оставили грызуна без присмотра на пять минут, и он, воспользовавшись свободой, пустил в свой мозг столько разрядов, что умер.

 

 

– Отдохните.

Гипнотизер Паскаль Феншэ обращается к залу «Веселого Филина», набитому до отказа. Идет сеанс коллективной релаксации в пятницу вечером.

– Вы расстегиваете ремни, освобождаете от обуви ноги, закрываете глаза и полностью расслабляетесь.

Зрители освобождают свои тела.

– Примите удобное положение и расслабьтесь. Мягко успокойте свое дыхание. Прислушайтесь к своему сердцебиению и постепенно замедлите его. Дышите животом. Забудьте о дневных заботах. Забудьте, кто вы есть. Подумайте о своих ногах и представьте яркий красный цвет. Вы больше не чувствуете ног. Подумайте о своих коленях и представьте оранжевый цвет. Вы больше не чувствуете коленей. Подумайте о своих бедрах и представьте желтый цвет; вы больше не чувствуете бедер. Подумайте о своей голове и представьте сиреневый цвет; вы больше не чувствуете головы.

Глаза закрыты, кажется, все спят. Пульс в висках стучит медленнее. Несколько человек, на которых гипноз не подействовал, посмеиваясь, рассматривают соседей, но Паскаль Феншэ делает им знак замолчать или покинуть зал. Они повинуются, любопытство побеждает.

– Вы чувствуете себя легкими‑легкими. С каждым вдохом вы расслабляетесь еще больше, вы все слабее и слабее, все легче и легче. Теперь представьте лестницу, которая поведет вас в глубь самих себя. Хорошенько представьте эту лестницу, ее перила, ее ступени. Теперь спуститесь на ступеньку и почувствуйте, как ощущение покоя становится глубже. Вторая ступень, третья… Каждый шаг вводит вас во все более приятное состояние. Четвертая, пятая, шестая… На десятой ступени вы оказываетесь в состоянии глубокой релаксации. Но вам предстоит спуститься еще ниже. Когда вы будете на двенадцатой ступени, гипноз подействует на вас полностью.

Он медленно считает.

– Теперь вы в зоне гипноза… вы чувствуете себя отлично…

Распахивается дверь в глубине. Гипнотизер делает недовольный жест. Он ведь наказал, чтобы никто не входил после начала сеанса. Вошедший знаком показывает, что он никак не побеспокоит.

Паскаль Феншэ узнает человека и не настаивает. Это Исидор Катценберг.

Журналист садится рядом с участником, который есть не кто иной, как Умберто Росси. Паскаль Феншэ сообщил им, что моряк постоянно присутствует на сеансах гипноза по пятницам. Зажмурив глаза, моряк улыбается. Гипнотизер продолжает:

– Теперь представьте, что вы идете по этому этажу. Вы оказываетесь на авеню, а рядом – кинотеатр, где люди ожидают начала фильма. Вы смотрите на афишу и понимаете, что это тот самый смешной фильм, который вам давно хотелось посмотреть. Вы берете билет и заходите. Этот фильм будет разным для каждого. Но для всех он будет смешным. Идут титры, затем начинается кино. Это самый смешной фильм, который вы когда‑либо видели.

На мгновение публика остается неподвижной, затем люди начинают улыбаться, потом смеяться, не открывая глаз. Поначалу они прыскают беспорядочно, но вскоре начинают смеяться одновременно, как будто смотрят, один и тот же фильм.

Исидор Катценберг шепчет на ухо Умберто Росси, пользуясь тем, что тот в гипнотическом состоянии:

– А теперь вы мне расскажите, что такое Последний секрет.

Моряк перестает хохотать и тут же открывает глаза. Резкий переход от гипнотического сна к враждебной реальности вызывает у него боль в затылке. Гипноз, как и подводное погружение, требует поэтапного уменьшения давления. Он узнает Исидора, подхватывает свои ботинки и убегает, толкая нескольких загипнотизированных зрителей, которые также плохо реагируют на грубое пробуждение.

Паскаль Феншэ повышает голос, чтобы перекрыть это нарушение:

– Продолжайте смотреть фильм, не обращая внимания на посторонние звуки, которые вы слышите.

Умберто уже почти добежал до выхода, но Бержерак преграждает ему дорогу. Моряк бежит в другую сторону. Там его останавливает Лукреция. Остается третий выход: туалет. Лукреция, Исидор и Жером Бержерак бегут следом за ним. Через десять секунд они все оказываются во дворе, заставленном мусорными ящиками. Умберто прячется за грейдером и вынимает револьвер. Раздается выстрел. Издалека миллиардер кричит:

– План два! План два!

– Что, уже план два? – спрашивает молодая женщина.

– Послушайте, Лукреция, об этом надо спрашивать не меня; с моими‑то провалами в памяти я уже забыл, что есть план номер один.

Лукреция тоже вынимает револьвер и, целясь в Умберто Росси, отвечает:

– Я думала о причинах ваших провалов в памяти. Полагаю, их вызывает ваш мозг в целях защиты. Вы так чувствительны, что никуда бы не годились, если бы помнили обо всем плохом, что происходит. В мире или в вашей жизни. Вам необходимо забывать ужасы прошлого и настоящего. Таким образом, ваш мозг выбрал добровольную амнезию.

– Поговорим об этом позже, – произносит Катценберг.

Умберто убегает. Они бросаются за ним. Он снова стреляет, и они прячутся за угол. Умберто устремляется в проулок. Он расталкивает прохожих, укрывается за мусорным баком и прицеливается. Жером Бержерак бежит к нему, не переставая кричать:

– План два! План два!

– Это проблема несдержанных людей, – ворчит Исидор. – Он был непомерен в своем эпикурействе, а сейчас, если хотите знать мое мнение, готов стать безрассудным сорви‑головой.

И действительно, миллиардер забывает об осторожности, и Росси выпускает в него 7,65‑миллиметровую пулю, задето плечо.

– Я ранен, – восклицает Жером, выражая одновременно удивление и радость.

– Хватит терять время, – отрезает Исидор.

Он огибает бак и вонзает моряку в область почек горлышко пивной бутылки.

– Игра проиграна. Руки вверх… Умберто.

Журналист надевает на него наручники, которые были у него в кармане.

– На помощь! – кричит Жером Бержерак.

Молодая журналистка подбегает к нему.

– Ради вас, Лукреция, я был готов рисковать своей жизнью, – задыхаясь, словно он при смерти, произносит миллиардер.

Лукреция рассматривает рану.

– Гм… Это пустяки. Небольшая ссадина. Возьмите мой платок, чтобы не испачкать ваш костюм от Кензо.

Затем она поворачивается к Умберто и хватает его за ворот.

– Ну, так что такое Последний секрет?

Тот по‑прежнему молчит, удостаивая их лишь улыбкой.

Жером Бержерак берет его за ворот.

Он хочет ударить моряка кулаком, но Исидор его сдерживает:

– Никакого насилия.

– Я свои права знаю, – сдержанно сообщает Росси. – Вы не полиция. Вы не имеете права надевать на меня наручники. И я буду жаловаться.

– Да, мы не из полиции, но думаю, что там будут рады поимке убийцы доктора Жиордано, мой похититель (поскольку я тоже собираюсь подать жалобу), и убийцы Феншэ.

При этих словах моряк резко сопротивляется. Он выкрикивает:

– Я не убивал Феншэ!

– Это придется доказать, – подчеркивает Жером Бержерак.

– Наташа четко сказала, что была одна и…

– Да, но, кажется, с помощью Последнего секрета можно убивать людей на расстоянии… – говорит Лукреция.

Умберто пожимает плечами.

– Вы не знаете, что такое Последний секрет.

– Тогда расскажите нам, мы слушаем, – заявляет Лукреция.

Исидор подходит ближе.

– По‑моему, Умберто, вы кое‑чего не поняли. Мы в одной команде. Мы уважаем Самюэля Феншэ и то, что он сделал. Мы хотим знать, что с ним произошло.

– У меня нет причин вам помогать, – отвечает бывший нейрохирург, опуская глаза.

– Есть: признательность человеку, который вытащил вас из грязи.

На этот раз Росси кажется растроганным. Жером Бержерак считает нужным добавить:

– Ну же, Умберто, тебе крышка…

Исидор быстро отстраняет миллиардера и смотрит моряку прямо в глаза.

– Что они вам обещают? Работу? Наркотики? Возможно, вы боитесь их? Чем вы им обязаны?

Росси продолжает с новой силой:

– Они меня спасли.

– Не они! Самюэль Феншэ вас спас! – кричит Исидор. – Это ему вы всем обязаны. И вы хотите, чтобы его смерть осталась нераскрытой? Какая неблагодарность!

Моряк опускает голову на руки в наручниках.

Жером Бержерак, больше не сдерживаясь, снова начинает на него нападать:

– Задай себе вопрос, если бы здесь был призрак Самюэля Феншэ, что бы он тебе посоветовал, молчать и дальше?

Лукреция тоже считает нужным вмешаться:

– Вы говорили о некоем Никто, кто это? Ну же, сделайте это не для нас, а ради Феншэ. Чтобы справедливость восторжествовала.

Теперь в мозгу Росси совершенная путаница. Вина, сожаление, злоба, страх тюрьмы, желание достичь Последнего секрета, признательность больнице, и особенно доктору Феншэ, скрестились в жутком поединке на арене его воли. Дилемма. Он корчится от боли, словно его мучат все произносимые фразы.

Исидор понимает, что теперь надо сбросить пар, чтобы получить эффект заливного из дичи. Настал момент посочувствовать, успокоить, поддержать.

– Ладно, пойдем поедим, и ты расскажешь нам все сначала.

Миллиардер добавляет:

– Друзья, послушайте, приглашаю всех в ресторан НЕБА. Если уж получать тайны, так лучше в приличной коробочке, не так ли?

 

 

Санкт‑Петербург, восемь часов утра. Идет мелкий снег, на длинную серую полосу приземляется аэрофлотовский «Ил».

В кабине надпись на английском языке, разрешающая курить в полете, идущая вразрез с правилами международной авиации.

Доктор Самюэль Феншэ уже несколько месяцев назад бросил курить, и это его нисколько не привлекает. Досадно только, что полет прошел в тошнотворном тумане.

Почему счастье одних обязательно делает несчастными других…

Самолет мягко катится по полосе, чтобы достичь указанного диспетчером квадрата.

В аэропорту его никто не ждет. Самюэль берет такси, юркую «Ладу» зеленого цвета, шофер которой был в шерстяной фуфайке в цветочек. Тот во что бы то ни стало хотел продать пассажиру все, что у него было. От баночек красной икры до младшей дочери, не считая блоков американских сигарет и рублей по выгодному валютному курсу.

В машине Феншэ изучил заметки, которые передал ему Мартен. Трепанация, благодаря которой можно было достичь Последнего секрета, практиковалась в Институте человеческого мозга с декабря 1998 года. В 1999 году Министерство здравоохранения России сообщило, что в этом центре было вылечено сто двадцать токсикоманов.

Таксист припарковался и, оценив своего пассажира в зеркало заднего вида, сообщил сумму в долларах.

Здание санкт‑петербургского Института человеческого мозга было построено в сталинскую эпоху; в нем «лечили» непокорных политических заключенных. Ворота покрыты ржавчиной, но снег отчасти смягчал впечатление общей убогости.

Феншэ, в толстом пальто, припорошенном снегом, прошел в приемную и представился.

Из комнаты отдыха доносился смех – санитары смотрели телевизор.

Наконец появилась его коллега, доктор Черненко.

Проявив традиционную вежливость, она оттянула большим пальцем нижнее веко гостя и подняла рукава его рубашки, чтобы оглядеть предплечья. На приблизительном французском, в котором ей не удавалось выговаривать букву «г», она выразила удивление:

– А вы не под действием наркотика? Почему вы так настаиваете, чтобы я коснулась вашего мозга?

Французский врач объяснил ей, что намерен стимулировать известную зону. Он в деталях обрисовал ей свой план, и с некоторыми условиями Черненко согласилась взяться за него.

Самюэль Феншэ был госпитализирован на правах обычного больного. Ему выделили палату, койку и зеленую пижаму с аббревиатурой больницы.

Он поговорил кое с кем из пациентов. В основном это были молодые люди, открывшие для себя искусственный рай в студенческих общежитиях или армейских казармах. Всего за сотню рублей там можно было достать героин, привезенный из Таджикистана, Афганистана или Чечни.

Новый способ ведения войны: отравлять кровь детей.

Большинство проходили лечение дезинтоксикацией, но опять срывались. Не так‑то легко отказаться от героина.

Многие уже неоднократно покушались на самоубийство, пока их несчастным родителям не попались на глаза рекламные листовки, расхваливающие санкт‑петербургский Институт мозга, где за десять тысяч долларов предлагался последний шанс – операция.

Итак, почти все больные были из состоятельных семей. Целыми днями они играли в карты, смотрели телевизор в общей комнате, слонялись по коридорам. Все были обриты налысо, на головах – повязки, испачканные кровью. Некоторые показывали шрамы между татуировками – доказательство того, что прежняя наркоманская жизнь протекала не без сложностей. Руки больных были испещрены следами уколов.

В назначенный день санитар обрил голову Самюэля Феншэ и облачил его в белый халат. С помощью магнитного резонатора, единственного более‑менее современного в больнице аппарата, доктор Черненко изучила картографию мозга своего французского пациента.

Травм нет, опухолей тоже. Казалось, все в порядке.

Его привезли в операционное отделение и положили на операционный стол.

Предполагалось, что операция будет идти под местной анестезией. Молодая медсестра, у которой из‑за полотняной маски видны были только серые глаза, вооружившись прищепками, соорудила вокруг его головы подобие огромного купола.

Помощники хирурга надели на Феншэ стальную каску, специально созданную для такого рода вмешательства; она походила на средневековое орудие пытки. Доктор Черненко оснастила каску выдвижными металлическими трубками. Потом она сильно закрутила винты, чтобы как следует закрепить каску на черепе.

– Это чтобы не ошибиться в локализации, – объяснила она.

Отказ от общего наркоза она объяснила тем, что ей нужно знать, что больной чувствует во время операции.

– Иногда я попрошу вас сказать или сделать что‑нибудь, чтобы удостовериться, что вы бодрствуете.

Феншэ содрогнулся, когда она взмахнула электрической пилкой. Для него было очевидно: русские больницы располагают меньшим количеством современного оборудования, чем европейские или американские. Например, для введения жидкого азота она использовала ножной автомобильный насос.

У них нет средств купить электрический хирургический насос!

За спиной доктор Черненко попросила его посчитать от двадцати до нуля. Он чувствовал, как его череп смачивают влажной ватой, пропитанной, вероятно, дезинфицирующим средством. Он начал считать:

– Двадцать, девятнадцать.

Услышав, как зажужжала пилка, он сглотнул.

– Восем… надцать, сем… надцать.

Ради науки. Ради мозга. Мартен выдержал операцию, значит, я тоже могу вынести это испытание.

– Шестнадцать, пятнадцать.

Когда пилка вступила в контакт с поверхностью его кожи, рецепторы эпидермического соприкосновения активизировались. Это было резко и остро.

– Больно не будет, – заверила хирург.

Да неужели! Все так говорят. Мне уже больно. Он не смог удержаться от того, чтобы не вскрикнуть: «О‑ой!»

Доктор Черненко остановилась.

– Что не так?

– Ничего, ничего, продолжайте. Четырнадцать, тринадцать.

Ради науки.

Он сильнее сжал челюсти. В принципе ничего страшного не происходило, но на черепе ощущалось механическое растяжение. Нечто похожее он испытывал, когда ему рвали зуб мудрости. Местное обезболивающее подействовало, но давление на кость разливалось по всему телу.

Подумать о чем‑нибудь. Медсестра. Ее серые глаза.

Его голова теперь вибрировала.

Это и правда очень больно. Думать о чем‑нибудь другом. Думать о медсестре.

Понимая, что нужна ему, сестра взяла его за руку.

Рука прохладная. Но я не могу забыть, что происходит наверху. Они вскрывают мне голову. Возможно, я совершаю огромную глупость. Я ведь поклялся себе, что не лягу на операционный стол без необходимости. А разве в этом есть необходимость? И это действительно очень больно.

Две руки в перчатках поправили его голову. Вероятно, угол распиливания был выбран неверно.

Они не знают, как за это взяться.

Медсестра наклонилась, и Феншэ увидел, что она была одарена весьма аппетитной грудью, которую можно было разглядеть под ее халатом. Его глаза украдкой скользнули за ткань и различили белое кружево, которое поддерживало плоть, о мягкости которой можно было лишь догадываться. Жужжа, как бормашина, пила снова заработала.

Больно. Думать о чем‑нибудь другом. Например, о груди медсестры. Юмор и любовь – два мощных болеутоляющих. Вспомнить шутку. Это история о сумасшедшем, который… который сделал себе дыру в голове, чтобы проветрить мысли.

Обладательница серых глаз, ощутив пристальный взгляд, инстинктивно поправила халат, однако не застегнула его.

Продолжать считать.

– Двенадцать, одиннадцать.

Еще одним мучением для него был запах жженой кости, вызванный трением горячего стального лезвия.

Запах моей головы, которую вскрывают.

Он заметил нечто похожее на облако пыли и понял, что это результат сверления его черепной коробки. Вниз падали пропитанные кровью ватные тампоны.

– Десять, девять, восемь.

Теперь запах костной пыли стал невыносимым, медсестра больше не могла улыбаться – даже ее шокировало то, что она наблюдала.

Видимо, она новенькая в отделении.

Без сомнения, ее взяли на работу за красоту. Маленький русский «плюсик», заставляющий забыть о ветхости оборудования. Возможно, ее отобрали на конкурсе «Мисс мокрая футболка». Оставалось лишь добавить балалаечную музыку. Серые глаза. Автомобильный насос. Пропитанные кровью тампоны. Мисс Глубокий Вырез. И чувство, что тебе вскрывают череп.

Медсестра приподнялась на цыпочки, и он еще лучше мог созерцать ее груди. Он знал, что от мыслей о красивой девушке вырабатываются эндорфины, способные иногда заменять болеутоляющее. На ее халатике было ее имя, написанное на кириллице; это имя, должно быть, Ольга.

Я покажу тебе свой мозг, Ольга. Это действительно самая интимная часть меня, я пока не показывал ее ни одной женщине. Это мужской стриптиз, и, уверяю, никакой «Чипэндейл» не нашел бы мужества зайти так далеко…

– Семь‑шесть‑пять‑четыре‑три‑два‑один‑ноль, – очень быстро произнес он!

Чувство жгучего укуса прекратилось, его заменило ощущение свежести.

Готово, они закончили пилить.

Красные тампоны падали, словно пурпурный снег. Снова растяжение на черепе. Видимо, устанавливали расширители.

Ты красива, Ольга. Что ты делаешь сегодня вечером? Ты ничего не имеешь против человека с голым черепом и белой повязкой вокруг него?

Феншэ хотелось шутить, чтобы сдержать другое свое желание: взвыть. Как будто по недосмотру, доктор Черненко положила отпиленную часть его черепа в бак из нержавеющей стали – так, что он мог ее лицезреть. Всего за секунду медсестра поняла ошибку и поставила «это» в другое место. Но он видел, и эта картина парализовала его: вогнутый прямоугольник, пять сантиметров в длину и три в ширину, сверху бежевый, снизу белый, похожий на квадратный кусочек ореха, но с красными бороздками на передней стороне.

Медсестра улыбнулась под маской, что было видно по ее глазам. Затем она продолжила наблюдение, полностью поглощенная ходом операции.

Его черепная коробка была вскрыта, а сверху склонились люди, лиц которых не было видно под хирургическими масками. Что привлекло их?

 

 

Мозги с каперсами, луком и бальзамическим уксусом. Официант принес их на серебряном блюде. Исидор рассматривает блестящий кусок розовой плоти, переложенный на его тарелку, и с отвращением отодвигает кушанье.

– Это бараньи мозги. Я решил, что это будет неплохая идея, – говорит Жером Бержерак. – Чтобы снова вернуться к нашей теме, правда?

– Я скорее вегетарианец, – уклоняется Исидор.

– Это навевает мне слишком много воспоминаний, – поддерживает его Умберто, тоже отставляя блюдо.

Только Лукреция уплетает за обе щеки.

– Сожалею, но все эти волнения вызвали у меня аппетит, и я все еще очень хочу есть.

Она отрезает большой кусок, который с восторгом разжевывает. Жером Бержерак разливает в хрустальные стаканы мутон‑ротшильд 1989 года комнатной температуры.

– Итак, Умберто, расскажите нам все.

Умберто взбалтывает вино в своем стакане, внимательно рассматривая опытным взглядом «одежду вина».

– Вы знаток, правда? – спрашивает Жером Бержерак, приглаживая правый кончик усов.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.025 сек.)