АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Глава 1. После посещения обряда крещения ребенка моих друзей в Ногалесе, штат Аризона, мне захотелось пересечь границу Мексики

Читайте также:
  1. II. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СТРОЙ И ГЛАВА ГОСУДАРСТВА.
  2. Вторая глава
  3. Высшее должностное лицо (глава) субъекта Федерации: правовое положение и полномочия
  4. Глава 0. МАГИЧЕСКИЙ КРИСТАЛЛ
  5. ГЛАВА 1
  6. Глава 1
  7. Глава 1
  8. ГЛАВА 1
  9. ГЛАВА 1
  10. Глава 1
  11. ГЛАВА 1

После посещения обряда крещения ребенка моих друзей в Ногалесе, штат Аризона, мне захотелось пересечь границу Мексики. Когда я покидала дом моей подруги, одна ее гостья, женщина по имени Делия Флорес, попросила меня довезти ее до Эрмосильо.

Это была смуглая, среднего роста и крепкого сложения женщина средних лет. Она была величественно-крупной, с прямыми черными волосами, заплетенными в толстую ко­су. Ее темные сверкающие глаза освещали умное, все еще слегка по-девичьи округлое лицо.

Уверенная в том, что она — мексиканка, живущая в Аризоне, я спросила ее, не нужна ли ей туристская карто­чка для въезда в Мексику.

— Зачем мне туристская карточка для въезда в собст­венную страну? — резко ответила она, расширив глаза в преувеличенном удивлении.

— Судя по вашим манерам и акценту я решила, что вы из Аризоны, — сказала я.

— Мои родители были индейцами из Оахаки, — объяснила она. — Но я — ладина.

Что такое ладина?

— Ладинос — это хитрые индейцы, которые выросли в городе, — разъяснила она.

В ее голосе послышалось удивившее меня странное вол­нение, но она тут же добавила:

— Они приняли путь белого человека и настолько преу­спели в этом, что могут превратить свой путь во что угодно.

— Тут нечем гордиться, — сказала я осуждающе. — Несомненно, это не слишком лестно для вас, миссис Флорес.

Сокрушенное выражение на ее лице сменилось широкой улыбкой.

— Возможно, ты права, но это — для настоящего индейца или настоящего белого человека, — сказала она нахально. — Сама я совершенно удовлетворена этим. — Она наклонилась ко мне и добавила: — Зови меня Делия. Я чувствую, что мы станем большими друзьями.

Не зная что сказать, я сосредоточилась на дороге. Мы ехали в молчании до пункта проверки. Пограничник попросил меня предъявить туристскую карточку, но ничего не сказал Делии. Казалось, он не замечает ее — они не обменялись ни единым словом, ни единым взглядом. Когда я попыталась обратиться к Делии, она повелительно оста­новила меня предупреждающим жестом руки. После этого пограничник вопросительно посмотрел на меня. Так как я ничего не сказала, он пожал плечами и пропустил меня.

— Как так получилось, что пограничник не потребовал твоих документов? — спросила я, когда мы отъехали на небольшое расстояние.

— Он знает меня, — солгала она. И, зная, что я поняла, что она лжет, она разразилась бесстыдным хохотом. — Я думаю, что напугала его, и он не отважился обратиться ко мне, — солгала она опять. И снова засмеялась.

Я решила сменить тему разговора, лишь бы только пре­дотвратить нагромождение ее лжи. Я начала говорить о зло­бодневных делах, связанных с текущими событиями, но большей частью мы ехали в молчании. Это было довольно удобное и не очень натянутое молчание; оно походило на пустыню, окружающую нас, — такое же просторное, за­стывшее и странно успокаивающее.

— Где мне высадить вас? — спросила я, когда мы въе­хали в Эрмосильо.

— В деловом центре, — ответила она. — Я всегда оста­навливаюсь в одной и той же гостинице, когда приезжаю в город. Я хорошо знаю владельцев и уверена, что смогу до­говориться, чтобы ты поселилась в гостинице за ту же пла­ту, что и я. С благодарностью я приняла ее предложение.

Гостиница была старой и запущенной. Окна комнаты, которую мне дали, выходили на пыльный внутренний дворик. Двуспальная кровать с пологом на четырех столбиках и массивный старомодный туалетный столик сокращали пространство комнаты до размеров, вызыва­ющих мысли о клаустрофобии. В номере была маленькая ванная, но ночной горшок все-таки стоял под кроватью. Он составлял пару с фарфоровым прибором для умывания, ус­тановленным на туалетном столике.

Первая ночь была ужасной. Я спала урывками и в своих снах ощущала шорохи и тени, пересекающие стены. Призраки предметов и ужасных животных появлялись из-за мебели. Бледные и призрачные люди то и дело ма­териализовывались из углов.

На следующий день я объехала город и его окрестности, а ночью, хотя и была утомлена, пыталась бодрствовать. Когда в конце концов я заснула, в ужасном кошмаре я увидела темное амебообразное создание, крадущееся ко мне от изножья кровати. Радужные щупальца высовывались из его кавернозных пор. Когда существо наклонилось надо мной, я слышала, как оно тихо вздыхало, издавая ко­роткие скрипящие звуки, которые превращались в хрипы.

Мои вопли заглушались его радужными нитями, за­тягивающимися вокруг моей шеи. Создание, как я откуда-то знала, было женщиной. Когда тварь навалилась на меня сверху и стала душить, все вокруг почернело.

Этот неопределимый во времени момент между сном и бодрствованием был в конце концов прерван настойчивым стуком в мою дверь и озабоченными голосами постояльцев гостиницы, раздававшимися из холла. Я включила свет и пробормотала через дверь какие-то извинения и объяс­нения.

Моя кожа все еще ощущала кошмар как липкий пот, и я пошла в ванную. Когда я взглянула в зеркало, то едва сдержала крик. Красные линии, пересекающие мое горло, и равномерно распределенные красные точки, сбегающие вниз по груди, выглядели как незаконченная татуировка. В безумном состоянии я упаковала свои сумки. Было три часа ночи, когда я вышла в пустынный вестибюль, чтобы заплатить по счету.

— Куда это ты собралась в такое время? — спросила меня Делия Флорес, появляясь из двери позади конторки. — Я слышала о твоем кошмаре. Ты взбудоражила всю гостиницу.

Я так обрадовалась, увидев ее, что обняла ее и зарыда­ла.

— Ну, ну, не плачь, — бормотала она успокаивающе, поглаживая мои волосы. — Если хочешь, можешь спать в моей комнате. А я буду охранять тебя.

— Ничто в этом мире не заставит меня остаться в этой гостинице, — сказала я. — Я возвращаюсь в Лос-Анжелес сию же секунду.

— У тебя часто бывают кошмары? — спросила она не­брежно, подводя меня к потрескавшейся старой кушетке в углу.

— Время от времени. Всю жизнь я страдаю от ночных кошмаров, — ответила я.—Ив каком-то смысле даже привыкла к ним. Но в эту ночь все было не так. Это был самый реальный, самый жуткий кошмар, который мне пришлось перенести.

Она бросила на меня оценивающий долгий взгляд и затем сказала, лениво растягивая слова: — Ты не хотела бы избавиться от своих кошмаров? — Когда она произносила это, то бросила полуукрадкой быстрый взгляд через свое плечо в направлении двери, как если бы кто-то мог оттуда нас подслушивать. — Я знаю кое-кого, кто действительно может помочь тебе.

— Конечно, я бы не отказалась, — прошептала я, снимая шарфик с шеи, чтобы показать ей красные отметины. Я рассказала ей в деталях о своем кошмаре. — Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное? — спросила я.

— Выглядит достаточно серьезно, — произнесла она, внимательно исследуя линии, проходящие поперек моей груди. — Тебе действительно не следует уезжать до тех пор, пока ты не встретишься с целительницей, о которой я го­ворила. Она живет приблизительно в ста милях к югу отсю­да. Всего около двух часов езды.

Меня очень обрадовала возможность встретиться с целительницей. С самого рождения я пользовалась подоб­ными услугами в Венесуэле. Как только я заболевала, мои родители вызывали врача, а сразу после его ухода наша домоправительница-венесуэлка укутывала меня и вела к целителю. Когда я стала старше и не хотела больше лечиться у знахаря — никто из моих друзей не делал этого — она убеждала меня, что не будет никакого вреда от того, что будешь защищена дважды. Привычка настолько креп­ко укоренилась во мне, что когда я переехала в Лос-Анже­лес, то, заболевая, встречалась как с врачом, так и с целите­лем.

— Ты думаешь, она примет меня сегодня? — спросила я. Увидев непонимание на ее лице, я напомнила, что уже воскресенье.

— Она примет тебя в любой день, — заверила меня Делия. — Почему бы тебе просто не подождать здесь, и мы сейчас же отправимся к ней. У меня не уйдет и минуты, чтобы собрать вещи.

— С какой стати ты сворачиваешь со своего пути для того, чтобы помочь мне? — спросила я, внезапно придя в замешательство от ее предложения. — Ведь я для тебя со­вершенно незнакомый человек.

— Совершенно верно! — воскликнула она, подымаясь с кушетки. Она снисходительно взглянула на меня, как будто ощущала возникшие у меня сомнения. — Что может быть лучше? — задала она риторический вопрос. — Помочь совершенно незнакомому человеку — это безрассудное действие, или акт большого самообладания. Мой случай — это последнее.

Не зная, что сказать, я не нашла ничего лучшего, как уставиться в ее глаза, которые, казалось, воспринимали мир с изумлением и любопытством. В ней было что-то странно успокаивающее. Дело было не только в том, что я доверяла ей, — мне казалось, что я знакома с ней всю жизнь. Я чувствовала существующие между нами связь и близость.

Когда я наблюдала, как она исчезла за дверью, чтобы взять свои вещи, я собралась связать и закрепить багаж в автомобиле. Мне не хотелось оказаться в затруднительном положении, проявив дерзость, что так много раз случалось прежде. Но какое-то необъяснимое любопытство удержало меня, несмотря на хорошо знакомое ноющее чувство тре­воги.

Я прождала около двадцати минут, как вдруг женщина, одетая в красный брючный костюм и туфли на платформе, вышла из двери за конторкой клерка. Она за­держалась под лампой. Обдуманным жестом она откинула назад свою голову так, что локоны ее белокурых волос за­мерцали на свету.

— Ты не узнала меня, не так ли? — Она весело улыб­нулась.

— Это на самом деле ты, Делия? — воскликнула я в удивлении, с раскрытым ртом уставившись на нее.

— Ну, а как ты думала? — Все еще посмеиваясь, она шагнула со мной на тротуар по направлению к моей машине, припаркованной перед гостиницей. Она швырну­ла свою корзину и вещевой мешок на заднее сидение моего маленького автомобиля с откидным верхом, затем села рядом со мной и сказала:

— Целительница, к которой я везу тебя, говорит, что только очень молодой и очень старый человек могут поз­волить себе выглядеть вызывающе.

Прежде чем я успела напомнить ей, что к ней не относится ни то, ни другое, она призналась мне, что она значительно старше, чем кажется. Ее лицо сияло, когда она повернулась ко мне и воскликнула:

— Я напяливаю это обмундирование, потому что люб­лю поражать моих друзей!

Имела она в виду меня или целительницу, она не ска­зала. Конечно же, я была поражена. И это касалось не толь­ко ее нарядов, которые сильно отличались по стилю, — изменилась вся ее манера поведения. Не осталось и следа от надменной, настороженной женщины, которая проехала со мной от Ногалеса до Эрмосильо.

— Это будет самое очаровательное путешествие, — произнесла она, — особенно если мы откинем верх. — Ее голос звучал счастливо и мечтательно. — Я обожаю путе­шествовать ночью в машине с откинутым верхом.

Я охотно выполнила ее пожелание. Было почти четыре часа утра, когда мы оставили позади Эрмосильо. Небо, не­яркое и черное, испещренное звездами, казалось самым вы­соким из тех, что мне приходилось видеть. Я ехала быстро, тем не менее казалось, что мы вообще не движемся. В свете фар без конца появлялись и исчезали шишковатые силуэты кактусов и мескитовых деревьев. Казалось, что они все были одной и той же формы, одного и того же размера.

— Я упаковала с собой несколько сладких булочек и полный термос чампуррадо, — сказала Делия, доставая свою корзину с заднего сидения. — Утро наступит до того, как мы доберемся до дома целительницы.

Она налила мне полчашки густого горячего шоколада, приготовленного с маисовой мукой, и накормила рулетом по-датски, давая мне кусочек за кусочком.

— Мы проезжаем через волшебную страну, — сказала она, прихлебывая восхитительный шоколад. — Волшебную страну, населенную воюющими людьми.

— Что это за воюющие люди? — спросила я, стараясь, чтобы это не прозвучало снисходительно.

— Яки, народ Соноры, — сказала она и замолчала, вероятно оценивая мою реакцию. — Я восхищаюсь индей­цами яки, потому что они постоянно воевали, — продолжа­ла она. — Сначала испанцы, а затем мексиканцы — не далее как в 1934 году — испытали храбрость, хитрость и безжалостность воинов яки.

—Я не в восторге от войны или от воинственных лю­дей, — сказала я. Затем, чтобы оправдать свой резкий тон, я объяснила, что происхожу из немецкой семьи, которая была разлучена войной.

— У тебя другой случай, — заключила она. — У тебя не было идеалов свободы.

— Минутку! — возразила я. — Именно потому, что я поддерживаю идеалы свободы, я нахожу, что война так отвратительна.

— Мы говорим о двух различных видах войны, — на­стаивала она.

— Война есть война, — заметила я.

— Ваш вид войны, — продолжала она, не обращая внимания на мое замечание, — ведется между двумя брать­ями, которые оба являются правителями и сражаются за верховенство. — Она наклонилась ко мне и настойчивым шепотом добавила: — Тот вид войны, о котором говорю я, ведется между рабами и хозяевами, которые думают, что люди — их собственность. Заметила разницу?

— Нет, — упрямо настаивала я и повторила, что война — это война, независимо от причин.

— Я не могу согласиться с тобой, — сказала она, громко вздохнув и откинувшись назад на своем сиденье. — Воз­можно, причина наших философских разногласий в том, что мы вышли из различных социальных реальностей.

Удивленная выбранными ею словами, я автоматически сбросила скорость. Мне не хотелось показаться грубой, но слушать ее концептуальные академические разглагольство­вания было настолько нелепо и неожиданно, что я ничего не могла с собой поделать и расхохоталась.

Делия не обиделась. Она с улыбкой глядела на меня, оставаясь вполне довольной собой.

— Если ты хочешь понять то, о чем я говорю, тебе нужно изменить восприятие.

Она высказала это настолько серьезно и тем не менее настолько доброжелательно, что я почувствовала себя пристыженной за свой смех.

— Ты можешь даже извиниться за то, что смеялась надо мной, — добавила она, словно прочитав мои мысли.

— Действительно, я хочу извиниться, Делия, — произнесла я, искренне осознав это. — Я ужасно сожалею о моей грубости. Я была так удивлена твоими формулиров­ками, что просто не знала, как поступить. — Я бросила на нее быстрый взгляд и добавила сокрушенно: — Вот и расс­меялась.

— Я не имела в виду социальные оправдания твоего поведения, — сказала она, дернув от досады головой. — Я имела в виду оправдание из-за непонимания положения человека.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — сказала я с трево­гой и почувствовала, как ее глаза сверлят меня насквозь.

— Как женщина, ты должна понимать это положение очень хорошо, — произнесла она. — Ты была рабыней всю жизнь.

— О чем ты говоришь, Делия? — спросила я в разд­ражении от ее дерзости, впрочем, сразу смягчилась, поду­мав, что, несомненно, бедная индеанка имела невы­носимого мужа-тирана. — Поверь мне, Делия, я совершен­но свободна. Я делаю, что хочу.

— Ты можешь делать, что тебе нравится, но ты все равно не свободна, — настаивала она. — Ты — женщина, а это автоматически означает, что ты во власти мужчины. — Я не нахожусь ни в чьей власти, — воскликнула я. То ли мое голословное утверждение, то ли тон моего восклицания, не знаю, вызвали у Делии взрыв грубого хо­хота. Она смеялась надо мной так же безжалостно, как до этого я над ней.

— Кажется, ты в восторге от своего реванша, — разд­раженно заметила я. — Теперь твой черед смеяться, не так ли?

— Это совсем не одно и то же, — произнесла она, вне­запно став серьезной. — Ты смеялась надо мной, ощущая свое превосходство. Раб, который говорит как господин, всегда восхищается господином в этот момент.

Я попыталась прервать ее и сказать ей, что у меня и в мыслях не было думать о ней как о рабыне, а о себе как о госпоже, но она проигнорировала мои попытки. Все так же серьезно она сказала, что причина ее смеха надо мной за­ключалась в том, что я заплатила женской природе своей глупостью и слепотой.

— Что с тобой, Делия? — спросила я в недоумении. — Ты умышленно оскорбляешь меня.

— Конечно, — с готовностью согласилась она и захихикала, оставаясь совершенно безразличной к нараста­ющему во мне раздражению. Она звучно шлепнула меня по колену. — А что касается моего поведения, — продолжала она, — то оно вызвано тем, что ты даже не отдаешь себе отчета в очевидном факте: раз ты женщина, значит, ты — рабыня.

Собрав все терпение, на которое я была способна, я ска­зала Делии, что она не права. — В наши дни никто не является рабом. — Женщины — рабыни, — настаивала Делия. — Мужчины порабощают женщин. Мужчины затемняют рас­судок женщины. Их желание поставить на женщинах клеймо, как на своей собственности, затуманивает наш разум, — заявила она. — Этот туман висит на наших шеях как ярмо.

Мой бессмысленный взгляд вызвал у нее улыбку. Сложив на груди руки, она откинулась на сиденье. — Секс затуманивает разум женщин, — добавила она мягко, но все же настойчиво. — Женщины так основательно замороче­ны, что даже не могут рассмотреть возможность того, что их низкий статус в жизни является прямым следствием сексуального воздействия на них.

— Это самое нелепое из того, что я когда-нибудь слы­шала, — произнесла я.

Затем довольно тяжеловесно, в пространной осуждаю­щей речи я затронула социальные, экономические и политические причины низкого статуса женщины. Доволь­но долго я рассказывала об изменениях, которые произошли в последние десятилетия. О том, как женщины преуспели в своей борьбе против мужского господства. Раз­драженная насмешливым выражением ее лица, я не смогла удержаться от замечания, что ее предубеждение несомнен­но проистекает из собственного опыта, из ее собственных перспектив на будущее.

Все тело Делии сотрясалось от едва сдерживаемого хо­хота. Она сделала усилие, чтобы взять себя в руки и сказа­ла:

— Реально ничего не изменилось. Женщины остаются рабами. Рабыни, которые получили образование, заняты сейчас выяснением истоков социального и политического насилия, направленного против женщин. Ни одна из рабынь, однако, не может сосредоточить внимание на корне их рабства — половом акте, — если только он не заключа­ется в изнасиловании или не связан с другими формами физического насилия.

Слабая улыбка разомкнула ее губы, когда она сказала, что верующие мужчины, философы, а также мужчины от науки в течение веков утверждали и, конечно, продолжают утверждать, что мужчины и женщины должны следовать биологическому, Богом данному императиву, обязывающе­му их поступать в соответствии с их сексуальными репро­дуктивными возможностями.

— Мы были поставлены в условия, заставляющие верить, что секс — это хорошо для нас, — подчеркнула она.

— Эта берущая начало от рождения вера и принятие ее делают нас неспособными правильно поставить вопрос.

— И что это за вопрос? — спросила я, с трудом сдерживая смех, вызванный ее нелепыми убеждениями.

Казалось, что Делия не слышит меня. Она молчала так долго, что мне показалось, что она задремала, и поэтому я вздрогнула, когда она произнесла:

— Вопрос, который никто не отваживается задать, — это что делать нам, женщинам, чтобы занять соответству­ющее положение?

— В самом деле, Делия, — воскликнула я в притвор­ном испуге.

— Затуманенность разума женщин настолько тоталь­на, что мы готовы касаться всех других вопросов нашего положения, за исключением того, который является причиной всего, — заявила она.

— Но Делия, мы не можем жить без секса, — засме­ялась я. — Что случится с человеческим родом, если мы не...

Она прервала и мой вопрос, и мой смех повелительным жестом руки.

— В настоящее время женщины, подобные тебе, в сво­ем рвении относительно равенства подражают мужчинам, — сказала она. — Женщины имитируют мужчин в такой доходящей до абсурда степени, что секс, которым они занимаются, не имеет никакого отношения к рождению че­ловека. Они приравняли свободу к сексу, даже не расс­матривая, что секс дает для их физического и эмоциональ­ного здоровья. Мы подверглись настолько основательному внушению, что твердо верим: секс является для нас благом.

Она подтолкнула меня локтем, а затем, пародируя де­кламацию нараспев, стала импровизировать:

— Секс — благо для вас. Он доставляет удовольствие. Он необходим. Он смягчает депрессии, репрессии и фруст­рации. Он исцеляет головную боль, низкое и высокое дав­ление крови. Он заставляет исчезнуть прыщи. Он вызывает рост вашей груди и бедер. Он регулирует ваш менструаль­ный цикл. Короче говоря, это фантастика! Это полезно для женщин. Каждый подтвердит это. Каждый порекомендует. — Она остановилась на мгновение, а затем завершила с нарочитой актерской выразительностью: — «Каждый день сношаться — к врачам не обращаться». (В оригинале — «A fuck a day keeps the doctor away»).

Я нашла ее представление ужасно смешным, но потом внезапно отрезвела, когда вспомнила, как семья и друзья, включая нашего семейного врача, советовали то же самое, правда, не так грубо, — в качестве средства от всех подро­стковых хворей, которые у меня были. Потом это прев­ратилось в жесткое репрессивное окружение, утверждав­шее, что когда я выйду замуж, у меня будут регулярные менструальные циклы. Я наберу вес. Я буду лучше спать. У меня будет мягкий характер.

— Я не вижу ничего плохого в желании секса и любви, — произнесла я, защищаясь. — Когда бы я ни занималась этим, мне всегда очень нравилось. И никто не затуманивал мой разум. Я свободна! Я выбираю, кого хочу и когда хочу. В темных глазах Делии сверкали искры веселья. — Выбор тобою партнера никоим образом не меняет того факта, что тебя трахали.

Затем с улыбкой, как бы смягчая грубость своих слов, она добавила:

— Приравнять свободу к сексу — это злая ирония. Мужчины настолько полностью, настолько тотально зату­манили наш разум, что мы теперь совершенно лишены энергии и воображения, чтобы сосредоточиться на действительной причине нашего порабощения, — подчерк­нула она. — Желать мужчину сексуально или влюбиться романтически — вот всего лишь два варианта выбора, пре­доставленного рабыням. И все, что мы говорили об этих двух вариантах, служит только оправданием для нашего соучастия и невежества.

Я была возмущена. Мне ничего не оставалось, как решить, что она — одна из представительниц угнетенных сварливых женщин-мужененавистниц.

— Почему ты так не любишь мужчин, Делия? — спросила я своим самым развязным тоном.

— У меня нет нелюбви к ним, — заверила она меня. — Единственное, что я страстно ненавижу, — это наше неже­лание испытать, насколько основательно мы подверглись внушению. На нас оказывают настолько яростное и само­довольное давление, что мы стали старательными соу­частницами. А если женщина осмеливается вести себя ина­че, то она подвергается гонениям и осмеянию как мужененавистница или ненормальная.

Покраснев от смущения, я тайком бросила на нее взгляд. Я решила, что она так пренебрежительно отзывает­ся о сексе и любви прежде всего потому, что она старая. Физические желания остались для нее позади. Тихо хохотнув, Делия закинула руки за голову. — Мои физические желания остались позади не пото­му, что я старая, — сообщила она, — а потому, что мне дали шанс использовать мою энергию и воображение, чтобы стать чем-то отличным от рабыни, на роль которой меня готовили.

Я почувствовала себя скорее обиженной, чем удивлен­ной тем, что она прочитала мои мысли. Я стала защищать­ся, но мои слова вызывали лишь новые взрывы смеха. Пе­рестав смеяться, она сразу же повернулась ко мне. Ее лицо напоминало суровое и серьезное лицо учительницы, распе­кающей ученика.

— Если ты не рабыня, тогда как же они воспитали тебя как Hausfrau? — спросила она. — И как случилось, что все, о чем вы все думаете, это о heiraten, о своем будущем Herr Gemahl, который будет Dich mitnehmen?

Она так сильно рассмешила меня своим немецким, что я вынуждена была остановить машину, чтобы не случилось аварии. Меня настолько заинтересовало, где она так хорошо выучила немецкий, что я забыла защитить себя от ее нелестных замечаний о том, что предел моих желаний в жизни — это найти мужа, который бы увлек меня. Невзирая на мои настойчивые просьбы, она пренеб­режительно проигнорировала мой интерес к ее немецкому.

— У нас потом будет достаточно времени поговорить о моем немецком, — успокоила она. Затем насмешливо пос­мотрела на меня и добавила: — Или о твоем рабстве.

Прежде чем я успела возразить, она предложила, что­бы мы поговорили о чем-нибудь безличном.

— Например? — спросила я, снова трогая машину. Устроившись полулежа на сиденье, Делия закрыла глаза.

— Позволь я расскажу тебе кое-что о четырех наиболее известных вождях яки, — тихо проговорила она. — Я инте­ресуюсь вождями, их успехами и неудачами.

Опередив мое ворчливое замечание о том, что я совер­шенно не интересуюсь военными историями, Делия сказа­ла, что первым вождем яки, который привлек ее внимание, был Калисто Муни. Она не была прирожденным рас­сказчиком: ее рассказ был строг, почти академичен. Но я внимала каждому ее слову.

Калисто Муни был индейцем, который много лет пла­вал матросом под пиратским флагом в Карибском море. Возвратившись в родную Сонору, он возглавил вооружен­ное восстание против испанцев в 1730 году. В результате предательства он был схвачен и казнен испанцами.

Затем Делия пустилась в длинное и сложное повество­вание о том, как в 1820-е годы, после того, как Мексика добилась независимости и мексиканское правительство пыталось разделить земли яки, движение сопротивления превратилось в широко распространившееся восстание. Че­ловеком, который организовал вооруженные отряды индей­цев яки, был Хуан Бандера, управляемый самим духом. Вооруженные лишь луками и стрелами, воины Бандеры сражались против мексиканских войск около десяти лет. В 1832 году Хуан Бандера был разбит и казнен.

Делия рассказала, что следующим известным вождем был Хосе Мария Лейва, больше известный как Кахеме — «тот, кто не пьет». Это был индеец яки из Эрмосильо. Он получил образование и разносторонне овладел военным искусством, сражаясь в мексиканской армии. Благодаря этому искусству он объединил все города индейцев яки. Со времени его первого восстания в 1870 году Кахеме под­держивал свою армию в активном состоянии готовности к бунту. Он был разгромлен мексиканской армией в 1887 году в Буатачиве, укрепленной горной крепости. И хотя Кахеме ухитрился бежать и скрыться в Гуаймасе, он в конце кон­цов был выдан и казнен. Последним из великих героев яки был Хуан Мальдо­надо, известный также как Тетабиате — «катящийся ка­мень». Он реорганизовал остатки сил яки в горах Бакатете, откуда делал жестокие и отчаянные партизанские вылазки против мексиканских войск более десяти лет подряд.

— На рубеже нынешнего века, — завершила Делия свой рассказ, — диктатор Порфирио Диас начал кампанию по истреблению яки. Индейцев расстреливали во время полевых работ. Тысячи были пойманы во время облав и морем отправлены на Юкатан для работы на плантациях генекена (бот. — генекен (Agave fourcroydes), а также «мексиканская пенька» (прим. ред.)), и в Оахака, для работы на полях сахарного тростника.

Я была поражена ее знаниями, но все еще не могла постичь, почему она рассказала мне все это.

— Ты похожа на школьного учителя, преподающего историю жизни индейцев яки, — сказала я восхищенно. — Кто же ты на самом деле?

Казалось, она на мгновение была ошеломлена моим вопросом, который был чисто риторическим, но потом, бы­стро опомнившись, сказала:

— Я тебе сказала, кто я. Мне просто удалось много узнать. Я живу рядом с ними, знаешь ли. — Она помолчала немного, а затем кивнула, как будто пришла к какому-то выводу, и добавила: — Причина, по которой я рассказала тебе о вождях яки, в том, что именно женщины должны узнать силу и слабость вождей.

— Зачем? — спросила я в замешательстве. — Кого за­ботят вожди? По мне, это могут быть лишь глупые люди.

Делия почесала затылок под париком, потом дважды чихнула и сказала с нерешительной улыбкой:

— К сожалению, женщины должны восстанавливать энергию вблизи них, как бы им ни хотелось управлять самим.

— Кем они собираются управлять? — спросила я сар­кастически. Она изумленно взглянула на меня, затем потерла руку совершенно девичьим, как и ее лицо, жестом.

— Это довольно трудно объяснить, — пробормотала она. Необычная мягкость прозвучала в ее голосе, отчасти нежность, отчасти нерешительность, отчасти отсутствие интереса. — Лучше не надо. Я могу потерять тебя оконча­тельно. Все, что я могу сказать в настоящее время, это толь­ко то, что я ни школьный учитель, ни историк. Я рас­сказчица, и еще не дошла до самой важной части своего рассказа.

— И что это может быть? — спросила я, заинтересо­вавшись ее желанием сменить тему разговора.

— Все, что я так подробно рассказала тебе, является фактической информацией, — сказала она. — То, о чем я не упомянула, — это мир магии, из которого действовали вожди яки. Они считали, что действия ветра и теней, животных и растений так же важны, как и дела людей. Это та часть, которая интересует меня больше всего.

— Действия ветра, теней, животных и растений? — повторила я насмешливо.

Делия кивнула, не обращая внимания на мой тон. По­том она рывком выпрямилась на сиденье, стащила белоку­рый парик и подставила ветру свои черные прямые волосы.

— Это горы Бакатете, — сказала она, указывая на го­ры слева от нас, которые едва вырисовывались на фоне предрассветного неба.

— Это сюда мы собираемся? — спросила я. — Не сейчас, — сказала она, снова соскальзывая вниз на свое сиденье. Загадочная улыбка играла на ее губах, ког­да она повернулась ко мне. — Возможно, однажды у тебя будет возможность посетить эти горы, — размышляла она, закрывая глаза. — Горы Бакатете населены созданиями другого мира, другого времени.

— Созданиями другого мира, другого времени? — эхом повторила я с насмешливой серьезностью. — Кто они или что из себя представляют?

— Создания, — произнесла она рассеянно. — Со­здания, которые не принадлежат нашему времени, нашему миру.

— Ну-ну, Делия. Ты что, пытаешься напугать меня? — Я не могла сдержать улыбку, когда повернулась к ней.

Даже в темноте ее лицо сияло. Она выглядела чрезвы­чайно молодо, кожа без морщин мягко облегала изгибы щек, подбородка и носа.

— Нет. Я не пытаюсь напугать тебя, — сухо произнесла она, пряча за ухо прядь волос. — Я просто рассказываю тебе, каково истинное знание об этом районе.

— Интересно, и какие с виду эти создания? — добива­лась я, прикусывая губу, чтобы сдержать хихиканье. — И приходилось ли тебе видеть их?

— Конечно, я видела их, — ответила она снисходитель­но. Я бы не говорила о них, если бы не видела. — Она мягко, без следа какого-либо возмущения, улыбнулась. — Они являются существами, которые населяли землю в дру­гое время, а теперь уединились в изолированных местах.

Сначала я не смогла удержаться от громкого смеха над ее верованием. Но потом, видя, какой серьезной и какой убежденной она была, утверждая, что эти создания действительно существуют, я решила: вместо того, чтобы смеяться над ней, я должна отнестись благосклонно к ее верованиям. Кроме всего прочего, она ведь взяла меня к целительнице, и я не хотела вызывать ее протест своими рационалистическими расследованиями.

— Не являются ли эти создания призраками воинов яки, которые потеряли свои жизни в сражениях? — спросила я.

Она отрицательно покачала головой, а потом, как буд­то опасаясь, что кто-то может подслушать, близко на­клонилась ко мне и прошептала мне в ухо:

— Эти горы населены заколдованными созданиями: го­ворящими птицами, поющими кустами, танцующими камнями, созданиями, которые могут принимать любую форму по желанию.

Она откинулась на сиденье и выжидательно посмотре­ла на меня.

— Яки зовут эти существа сурэм. Они верят, что эти существа являются древними индейцами яки, которые отказались быть крещеными первыми иезуитами, прибывшими для обращения индейцев в христианство. — Она нежно похлопала по моей руке. — Остерегайся, они говорят, что сурэм. любят блондинок. — Она восторженно хохотнула. — Быть может, это то, о чем были все твои кош­мары. Сурэм, пытающийся украсть тебя.

— Ты ведь на самом деле не веришь в то, что сейчас говоришь, правда? — спросила я насмешливо, не в силах сдержать свою досаду.

— Нет. Я только что выдумала, что сурэм. любят блондинок, — успокоила она. — Они совсем не любят блондинок.

И хотя я не повернулась, чтобы взглянуть на нее, я могла почувствовать ее улыбку и озорные горящие глаза. Все это мне безмерно надоело. Я решила, что она, должно быть, или очень искренняя и очень застенчивая, или, что хуже, совершенно безумная.

— Ты ведь не веришь, что создания из другого мира действительно существуют, так ведь? — раздраженно воскликнула я. Затем, боясь, что оскорбила ее, взглянула на нее, почти готовая произнести извинения. Но прежде чем я смогла что-то произнести, она ответила так же громко и таким же злобным тоном, как и я до этого.

— Конечно я верю, что они существуют. А почему они не должны существовать?

— Да их просто нет! — резко и авторитетно заявила я, впрочем быстро потом извинившись.

Я рассказала ей о моем прагматическом воспитании и о том, как мой отец учил меня осознавать, что чудовища в моих снах и товарищи по играм, которые у меня были как у всякого ребенка — конечно же, никому, кроме меня, невидимые, — не что иное, как продукт сверхактивного воображения.

— С самого раннего возраста я воспитывалась в духе объективности и всестороннего анализа, — подчеркнула я. — В моем мире существуют только факты.

— Эта проблема всегда возникает с людьми, — за­метила Делия. — Они настолько рассудительны, что, слу­шая об этом, они сразу же принимают меня за безумную.

— В моем мире, — продолжала я, игнорируя ее ком­ментарий, — не существует фактов о созданиях из другого мира, но лишь спекуляции и принятие желаемого за действительное, а также, — подчеркнула я, — фантазии расстроенного ума.

Как ты можешь быть такой тупой! — выкрикнула она восхищенно в перерыве между припадками хохота, как если бы мои объяснения превзошли все ее ожидания.

— Можно ли доказать, что эти создания существуют? — с вызовом спросила я.

— В чем должно заключаться доказательство? — осве­домилась она с выражением наигранной робости на лице.

— Если кто-нибудь еще сможет увидеть их, это и будет доказательством, — ответила я.

— Ты имеешь в виду, что если, например, ты сможешь увидеть их, то это будет доказательством их существо­вания? — осведомилась она, близко придвинув свою голову к моей.

— Ну да, мы можем попробовать прямо здесь.

Вздохнув, Делия положила голову на спинку сидения и закрыла глаза. Она долго молчала, и я была уверена, что она заснула, и поэтому вздрогнула, когда она внезапно вы­прямилась и настояла на том, чтобы мы съехали на обочину дороги. Она должна сходить по нужде, пояснила Делия.

Решив воспользоваться нашей остановкой, я тоже на­правилась в кусты. Когда я собиралась натянуть свои джинсы, то услышала, как громкий мужской голос сказал: — Как аппетитно! — и прямо за моей спиной раздался вздох. С незастегнутыми джинсами я рванулась к тому ме­сту, где была Делия.

— Нам лучше побыстрей убираться отсюда! — выкрикнула я. — Здесь в кустах спрятался мужчина.

— Ерунда, — отмахнулась она от моих слов. — Единственный, кто находится за кустами, это осел.

— Осел не может вздыхать как развратный мужик, — заметила я и затем повторила услышанные мною слова.

Делия осела, изнемогая от хохота, но увидев, какой несчастной я выгляжу, подняла руку в примирительном жесте.

— Ты действительно видела мужчину?

— Мне не обязательно было видеть, — парировала я. — Вполне достаточно слышать его.

Она помедлила еще мгновение и затем направилась к машине. Перед тем, как взойти на дорожную насыпь, она внезапно остановилась и, повернувшись ко мне, прошепта­ла:

— Произошло нечто совершенно загадочное. Я должна предупредить тебя об этом. Она повела меня за руку назад к тому месту, где я сидела на корточках. И как раз там, за кустами, я увидела ослика.

— Перед этим его здесь не было, — настаивала я. Делия, посмотрев на меня с явным удовольствием, пожала плечами и повернулась к животному. — Ма­ленький ослик, — заворковала она детским голоском, — ты смотрел на ее задик?

Я решила, что она — чревовещатель и собирается исполнить номер — разговор животного. Однако осел лишь несколько раз громко прокричал вполне по-ослиному.

— Давай убираться отсюда, — умоляюще сказала я, потянув ее за рукав. — Где-то здесь должен быть за­таившийся в кустах хозяин.

— Но у этого милого малютки нет хозяина, — она про­ворковала все тем же глупым детским голоском и почесало длинные мягкие уши ослика.

— У него несомненно есть хозяин, — зло выкрикнула я. — Разве ты не видишь, какой он сытый и холеный?

И охрипшим от нервозности и раздражения голосом я снова подчеркнула, как опасно для двух женщин на­ходиться одним на пустынной дороге в Соноре.

Делия молча рассматривала меня, видимо поглощен­ная какими-то мыслями. Затем она кивнула, как бы в знак согласия, и жестом предложила следовать за ней. Ослик шел сзади, сразу за мной, раз за разом подталкивая меня в зад своей мордой. Пробормотав проклятие, я обернулась, но ослик исчез.

— Делия! — выкрикнула я с внезапным испугом. — Что случилось с осликом?

Испуганная моим криком стая птиц шумно поднялась в небо. Птицы полетали над нами, а затем скрылись на востоке в направлении первого луча утренней зари, кото­рый означал конец ночи и начало нового дня.

— Где же ослик? — спросила я, снова переходя на едва слышный шепот.

— Прямо здесь, перед тобой, — мягко ответила она, указывая на сучковатое дерево без листьев.

— Я не могу увидеть его. — Тебе нужны очки.

— С моими глазами все в порядке, — ответила я резко. — Я вижу даже восхитительные цветы на дереве.

Пораженная красотой ярких, белоснежных в утреннем сиянии соцветий, я подошла ближе.

— Что это за дерево?

— Пало Санто.

В течение секундного замешательства я подумала, что это сказал ослик, который появился из-за шелковистого се­ребристо-серого ствола. Я повернулась, чтобы взглянуть на Делию.

— Пало Санто! — засмеялась она.

После этого в моем мозгу мелькнула мысль, что Делия разыгрывает со мной шутку. Ослик, вероятно, принад­лежит целительнице, которая наверняка живет где-то поблизости.

— Что тебя так смешит? — спросила Делия, уловив на моем лице всепонимающую самодовольную ухмылку.

— У меня начался ужасный спазм, — солгала я.

Прижав руки к животу, я присела:

— Пожалуйста, подожди меня в машине.

Как только она повернулась, чтобы идти, я сняла свой шарф и завязала его вокруг ослиной шеи. Я радовалась, предвосхищая удивление Делии, когда раскроется, что мы уже были на земле целительницы и я знала о ее шутке все это время. Однако все надежды снова увидеть ослика или мой шарф очень скоро развеялись. У нас ушло почти два часа на то, чтобы добраться до дома целительницы.

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.03 сек.)