АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

СВИДАНИЕ С ЭВЕЛИН

 

Эвелин звонит, когда я уже разговариваю по двум линиям, и я бы не брал третий звонок, но на второй линии я жду ответа от Баллока, метрдотеля нового ресторана Davis Francois на Централ Парк Сауф, не отказался ли кто-нибудь от заказанного столика, чтобы Кортни (которая ждет на первой линии) и я могли поужинать, так что я принимаю третий звонок в надежде, что это из химчистки. Но нет, это Эвелин и хотя это совсем некрасиво по отношению к Кортни, я отвечаю на звонок. Потом я говорю Кортни, что звонит Пол Оуэн, и что я увижусь с ней в восемь в «Turtles» и отказываюсь от разговора с метрдотелем Баллоком. Эвелин сейчас в гостинице Карлайл, поскольку женщину, жившую в соседнем доме, вчера ночью обнаружили убитой, обезглавленной, и поэтому Эвелин абсолютно потрясена. Она была не в состоянии пойти сегодня на работу и потому провела утро на массаже лица в Elizabeth Arden, пытаясь успокоиться.

Она требует, чтобы мы поужинали сегодня вместе, и, прежде чем мне удается придумать правдоподобную ложь, приемлемое оправдание, она говорит:

– Патрик, где ты был вчера вечером?

Я медлю.

– А что такое? А где ты была? – спрашиваю я, жадно глотая из литровой бутылки Evian, все еще слегка потея после дневной тренировки.

– Ругалась с портье в Карлайле, – говорит она, голос довольно ошалевший. – Скажи мне, Патрик, где ты был?

– А из-за чего ты с ним ругалась? – спрашиваю я.

– Патрик, – произносит она требовательно.

– Да, я тут, – говорю я через минуту.

– Патрик. Это неважно. В моей комнате телефон только с одной линией, и никаких звонков на него не было, – говорит она. – Где ты был?

– Я… болтался по прокатам видеокассет, – отвечаю я, и, довольный своей сообразительностью, сам себе пожимаю руку, прижав телефонную трубку подбородком.

– Я хотела прийти, – говорит она писклявым, девчоночьим голосом. – Мне было страшно. Мне и сейчас страшно. Разве ты не слышишь по голосу?

– Вообще-то слышу что угодно, только не это.

– Нет, Патрик, серьезно. Я просто в ужасе, – говорит она. – Меня трясет. Я дрожу, как лист осиновый. Спроси Миа, мою массажистку. Она сказала, что я была напряжена.

– Ну, – говорю я, – ты все равно бы не могла прийти.

– Милый, почему нет? – ноет она, потом обращается к кому-то, кто только что вошел в ее номер. – Перевезите ближе к окну… нет, к тому окну… и вы можете мне сказать, где эта проклятая массажистка?

– Потому что голова твоей соседки была у меня в морозильнике, – зеваю я, потягиваясь. – Слушай. Ужинаем? Где? Ты меня слышишь?

В восемь тридцать мы сидим напротив друг друга в «Баркадии». На Эвелин жакет из вискозы от Anne Klein, юбка из шерстяного крепа, шелковая блузка из Bonwit's, антикварные золотые с агатом серьги из James Robinson, которые стоят примерно четыре тысячи долларов. На мне двубортный костюм, шелковая сорочка с ткаными полосами, шелковый галстук с узором и кожаные туфли, все от Gianni Versace. Я так и не отказался от заказа столика в «Turtles» и не сообщил Кортни, что не приду, так что она, вероятно, появилась там около четверти девятого, в полном замешательстве, и если она не принимала сегодня элавил[18], то, вероятно, она в бешенстве, и над этим фактом (а вовсе не над бутылкой шампанского Cristal, которую заказала Эвелин и в которую потом налила кассис) я громко смеюсь. Большую часть дня я провел, покупая себе первые рождественские подарки – пару больших ножниц я купил в аптеке рядом с городским советом, нож для распечатывания писем в Hammacher Schlemmer, нож для сыра в Bloomingdale's (он сочетается с доской для сыра, которую Джин, моя секретарша, влюбленная в меня, оставила на моем столе, пока я был на заседании). Сегодня утром Шоу Патти Винтерс было о ядерной войне и, по мнению комиссии экспертов, шансы на то, что она начнется в течение следующего месяца, довольно велики. Лицо Эвелин кажется белым как мел, ее рот очерчен фиолетовой губной помадой, создающей какой-то пугающий эффект, и я понимаю, что Эвелин с некоторым запозданием приняла совет Тима Прайса перестать пользоваться лосьоном для загара. Вместо того, чтобы заговорить об этом и выслушать в ответ, как она тупо будет это отрицать, я спрашиваю ее о Мередит, подруге Тима, которую по причинам, всегда остававшимся для меня неясными, Эвелин недолюбливает. В черном списке Эвелин есть и Кортни, но причины тут понятнее – слухи обо мне и Кортни.

Когда понятливая официантка, по просьбе Эвелин, делает попытку добавить в мой Cristal черничного кассиса, я закрываю стакан с шампанским рукою.

– Спасибо, не надо, – говорю я ей. – Может быть, позже. В отдельный фужер.

– Зануда, – хихикает Эвелин, затем резко втягивает воздух. – Но пахнет от тебя хорошо. Что ты носишь – Obsession? Ты, зануда, это Obsession?

– Нет, – мрачно отвечаю я. – Paul Sebastian.

– Разумеется, – улыбается она, допивая второй стакан. Настроение ее значительно улучшилось, она веселится вовсю – этого не ожидаешь от человека, соседке которого за несколько секунд отрезали голову электропилой, пока та ещё находилась в сознании. На мгновение глаза Эвелин вспыхивают в свете свечей и возвращаются к обычному бледно-серому цвету.

Как Мередит? – спрашиваю я, стараясь скрыть отсутствие интереса.

– Боже мой, она встречается с Ричардом Каннингхемом, – стонет Эвелин. – Он в First Boston. Ты можешь поверить в это?

– Знаешь, – замечаю я, – Тим все равно собирался порвать с ней. Так сказать, расстаться.

– Но почему? – удивленно спрашивает заинтригованная Эвелин. – У них в Хемптонсе было просто божественно.

– Я помню, он рассказывал мне, что его до смерти достало смотреть, как она все выходные занималась только своими ногтями.

– О господи, – произносит Эвелин, а затем с неподдельным замешательством спрашивает: – То есть… подожди, неужели у нее не было маникюрши?

– Тим довольно часто повторял, что в ней индивидуальности, как в ведущей телешоу.

Она улыбается сама себе, таинственно:

– Тим – прохвост.

Я лениво размышляю над тем, стала бы Эвелин спать с другой женщиной, если бы я привел ее к ней домой, и позволили бы они мне понаблюдать за этим, если бы настаивал. Разрешили бы они указывать им, что делать, расположить их под яркими галогенными лампами? Вероятно, нет; шансы, похоже, невелики. А если бы я заставил ее под прицелом? Пригрозил бы расчленить их обеих, если они не согласятся? Идея не кажется непривлекательной и я вполне представляю себе сценарий. Я принимаюсь считать пиршества, проходящие в зале, затем – людей, которые там сидят.

Она спрашивает меня о Тиме.

– Как ты думаешь, где может быть этот мошенник? Ходят слухи, что он в Sachs, – зловеще спрашивает она.

– Ходят слухи, – отвечаю я, – что он лечится. Это шампанское недостаточно охлажденное, – я рассержен.

– Он что, не посылает тебе открытки?

– Он болен? – спрашивает она с едва уловимой тревогой.

– Да, кажется, – говорю я. – Кажется, именно так. Знаешь, если уж ты заказываешь бутылку Cristal, то оно по крайней мере должно быть холодным.

– О боже, – произносит Эвелин. – Ты думаешь, он болен?

– Да. Он в больнице. В Аризоне, – добавляю я.

Слово Аризона имеет привкус таинственности и я повторяю его снова:

– Кажется, в Аризоне.

– О боже, – восклицает Эвелин, теперь неподдельно встревоженная, и залпом допивает оставшееся в стакане шампанское.

– Кто его знает? – мне удается едва заметно пожать плечами.

– Ты не думаешь… – Она делает вдох и ставит стакан на стол. – Ты не думаешь, что это, – она окидывает взглядом ресторан, перед тем как наклониться вперед, и говорит мне шепотом, – СПИД?

– Да нет, ну что ты, – говорю я, и тут же думаю, что следовало помедлить, чтобы она испугалась. – Просто… обычные… проблемы… – я откусываю кончик хлебной палочки с приправами и пожимаю плечами, – с психикой…

Эвелин с облегчением вздыхает, потом спрашивает:

– Не жарковато ли здесь?

– У меня из головы не выходит плакат, который я видел на станции метро той ночью, когда убил двоих чернокожих ребят, – фотография теленка, он смотрит в камеру, глаза расширенные, он напуган вспышкой, его туловище словно в каком-то ящике, а ниже большими черными буквами написано: «Вопрос: Почему Этот Теленок Не Может Ходить?» И потом «Ответ: Потому Что У Него Всего Две Ноги». А потом я увидел еще один плакат, то же самое фото, тот же самый теленок, но под ним стояло: «Воздержитесь От Публикаций». – Я замолкаю, не выпуская из рук хлебную палочку, потом спрашиваю:

– Ты вообще слушаешь меня, или я рассказываю… э-э-э… ведерку со льдом?

Все это я произношу, глядя в упор на Эвелин, четко выговаривая слова, пытаясь выразить себя, она открывает рот и я наконец жду, что она догадается, какой я на самом деле. Впервые за время нашего знакомства она пытается произнести что-то любопытное, я напрягаю внимание, и она спрашивает:

– Это что…

– Да? – лишь в этот единственный момент за весь вечер я испытываю искренний интерес к тому, что она скажет, и побуждаю ее продолжать:

– Да-да, я слушаю тебя?

– Это что… Ивана Трамп? – спрашивает она, указывая куда-то позади меня.

Я вихрем оборачиваюсь.

– Где? Где Ивана?

– За столиком впереди, вторая от, – Эвелин медлит, – от Брука Астора. Видишь?

Я щурюсь, надеваю свои очки без диоптрий от Oliver People, и понимаю, что Эвелин, чье зрение затуманило разбавленное кассисом шампанское Cristal, не только приняла Норрис Пауэл за Ивану Трамп, но и перепутала Стива Рубела с Бруком Астером. И я не могу сдержаться, я почти взрываюсь.

Боже мой, боже мой, Эвелин, – обхватив голову руками, я издаю стон, подавленный, обманувшийся, мой адреналин прокис. – Как ты могла спутать эту блядь с Иваной?

– Прости, – слышу я ее щебетанье. – Девичья оплошность?

– Это невыносимо, – шиплю я, крепко зажмурив глаза.

Наша симпатичная официантка, на которой атласные туфли с высокими задниками ставит два новых стакана для второй бутылки Cristal, заказанной Эвелин. Официантка надувает губы, когда я тянусь за следующей хлебной палочкой, а я поднимаю голову и в ответ надуваю свои, а потом вновь обхватываю голову руками, и когда она приносит наши закуски, все повторяется. Сушеные перцы в остром тыквенном супе для меня и пудинг из сушеной кукурузы и халапеньо для Эвелин. Все это время (между тем, как она ошибочно приняла Норрис Пауэл за Ивану Трамп, и закусками) я продолжаю прикрывать уши руками, пытаясь блокировать ее голос, но сейчас я голоден и потому на пробу убираю от уха правую руку. Ее скулеж сразу же оглушает меня.

–…Цыпленок тандури и фуа гра, много джаза, он обожает Савой, но икра селедки, цвета были восхитительные, алоэ, раковины, цитрусовые, Morgan Stanley…

Мои руки взлетают на прежнее место, прижимаясь к ушам еще крепче. Но голод вновь берет власть надо мной и, громко урча, я снова берусь за ложку, однако это безнадежно; голос Эвелин на той особенной высоте, которую нельзя оставить без внимания.

– Грегори скоро оканчивает Сен-Поль и с сентября будет учиться в Колумбийском, – говорит Эвелин, тщательно дуя на свой пудинг, который, кстати, подается холодным. – Я должна сделать ему подарок по случаю выпускного, и я в полной растерянности. Какие будут предложения, а?

– Постер «Отверженных»? – говорю я, шутя только наполовину.

Превосходно, – откликается она, вновь дуя на пудинг, потом, отхлебнув шампанского, строит гримасу.

– Да, дорогая? – спрашиваю я, выплевывая семечко тыквы, описывающее в воздухе дугу, прежде чем элегантно приземлиться в пустую пепельницу вместо платья Эвелин, в которое я целился. – М-м-м?

– Надо заказать еще кассиса, – говорит она. – Ты не позовешь нашу официантку?

– Разумеется, надо, – добродушно отвечаю я, и продолжаю с улыбкой: – Я не имею ни малейшего представления, кто такой Грегори. Ты ведь это знаешь, верно?

Эвелин аккуратно кладет свою ложку рядом с пудингом и смотрит мне в глаза.

– Мистер Бэйтмен, вы мне действительно нравитесь. Я обожаю ваше чувство юмора.

Она слегка пожимает мою руку и смеется, точнее, произносит: «Ха, ха, ха…». Но она серьезна, это не шутка: Эвелин действительно делает мне комплимент. Она в восторге от моего чувства юмора. Наши закуски уносят и тут же приносят «антре», так что Эвелин вынуждена убрать свою руку с моей, чтобы освободить место для тарелок. Она заказала кукурузные тортильи, фаршированные перепелкой, а к ним – устрицы в картофеле. Я взял кролика со орегонскими сморчками и картофелем-фри.

–…Он учился в Дирфилде, потом в Гарварде. Она училась в Хотчкиссе, потом в Рэдклифе…

Эвелин говорит, но я не слушаю. Ее слова накладываются на ее же слова, ее рот движется, но я ничего не слышу и не могу слышать, не могу сосредоточиться, потому что мой кролик вырезан… в… форме… звезды! Вокруг него – ломтики картофеля, похожие на шнурки, а по ободку огромной тарелки из белого – фарфора – толстый слой томатного соуса salsa, и все это должно создавать впечатление заката, но мне это кажется похожим на крупную огнестрельную рану, и медленно, недоверчиво качая головой, я тыкаю пальцем в мясо, – там остается отпечаток сначала одного пальца, затем другого, потом я хочу вытереть руку салфеткой, но только не моей. Эвелин не прерывает свой монолог – она изысканно болтает и жует; – соблазнительно улыбаясь ей, под столом я хватаю ее за ногу и вытираю руку. Не прекращая болтовню, она шаловливо улыбается мне, потягивая шампанское. Я продолжаю изучать ее лицо, мне уже надоела его безупречная красота, и я думаю – как странно, что Эвелин столько мне помогала, что она всегда была рядом, когда я в ней сильнее всего нуждался. Я вновь смотрю на тарелку, – теперь я уже точно не голоден. Я беру вилку, пару минут пристально изучаю тарелку, хнычу про себя, потом вздыхаю вслух, и откладываю вилку. Вместо нее я беру стакан с шампанским.

–…Гротон, Лоуренсвиль, Милтон, Эксетер, Кент, Сен-Поль, Хотчкисс, Эндовер, Милтон, Чоут… ой, я уже называла Милтон…

– Раз уж я сегодня не ем, то я хочу кокаина, – заявляю я. Но я не перебил Эвелин, – ее невозможно остановить, она тараторит как автомат.

– У Джей Симпсон была такая прекрасная свадьба, – вздыхает она. – А прием, который состоялся позже, – это вообще что-то. Это было в клубе «Чернобыль», отчет был в Page Six [19]. Билли писал его. WWD[20] сделало репортаж.

– Я слышал, что там давали не больше двух напитков, – осторожно вставляю я и делаю знак ближайшему официанту, чтобы он убрал мою тарелку.

– Свадьба – это так романтично. У нее – бриллиантовое обручальное кольцо. Знаешь, Патрик, на меньшее я не согласна, – застенчиво говорит она. – Оно должно быть бриллиантовым.

Ее глаза покрываются поволокой, она пытается восстановить в памяти все подробности свадьбы:

– Был банкет на пятьсот… нет, прости, на семьсот пятьдесят человек, после которого подали пятиметровый слоеный торт со сливочным мороженым. Платье было от Ральфа, с белыми кружевами, длинное, без рукавов. Очень милое. Патрик, а ты бы что надел? – вздыхает она

– Я бы настоял на темных очках Ray-Ban. Дорогой модели, – осторожно говорю я. – Я бы даже потребовал, чтобы все надели темные очки Ray-Ban.

– А я бы хотела, чтобы играли зидеко[21]. Вот чего бы я хотела. Чтобы играли зидеко, – на одном дыхании выпаливает она. – Или мариачи[22]. Или реггей. Что-нибудь этническое, чтобы папочка был шокирован. Ой, я не могу решить, что лучше.

– А я бы принес на церемонию автомат Калашникова, – торопливо говорю я, потому что мне это надоело, – с дисковым магазином, чтобы после того, как я разнесу башку твоей жирной мамаше, мне бы еще хватило на твоего педерастического братца. И хотя лично мне не нравится пользоваться тем, что сделано в Советском Союзе, «калашников» напоминает мне… – смутившись, я делаю паузу, рассматривая вчерашний маникюр, потом снова смотрю на Эвелин, – может, он напоминает мне «Столичную»?

– Да, а ещё там было полно шоколадных трюфелей. «Годива». И устрицы. Устрицы на половиночках раковин. Марципан. Розовые шатры. Сотни, тысячи роз. Фотографы. Анна Лейбовиц, – восторженно говорит она. – И мы тоже пригласим кого-нибудь, чтобы нас засняли на видео.

– Или АР-15. Тебе бы понравился, Эвелин; это самое дорогое оружие, но стоит каждого пенни, – подмигиваю я ей. Но она все еще говорит, ничего не слышит, ничего не замечает. Ни одно мое слово до нее не доходит. Моя сущность ускользает от нее. Она приостанавливает свой напор, вздыхает и смотрит на меня, – глаза у нее, что называется, «на мокром месте». Коснувшись моей руки, моих часов Rolex, она ещё раз вздыхает (теперь я этого ожидал), и говорит:

– И нам тоже нужно….

Боковым зрением я пытаюсь посмотреть на нашу фигуристую официантку, – она нагибается, чтобы поднять упавшую салфетку. Не глядя на Эвелин, я спрашиваю:

– Нам нужно… что?

– Пожениться, – говорит она, моргая. – Устроить свадьбу.

– Эвелин?

– Да, дорогой?

– У тебя что, кир… с добавками?

– Нам нужно это сделать, – мягко говорит она. – Патрик…

– Ты что, делаешь мне предложение? – смеюсь я, пытаясь понять, что ей движет. Я забираю у нее стакан и нюхаю его ободок.

Патрик? – спрашивает она, ожидая моего ответа.

– Господи, – говорю я, озадаченный. – Я не знаю.

– Но почему нет? – раздраженно спрашивает она. – Есть у тебя хоть одна веская причина?

– Потому что пытаться трахать тебя все равно, что делать куннилингус крошечной… живой… мышке-песчанке, – отвечаю я ей, – ну не знаю.

– Ну и что? – говорит она.

–…у которой на зубах брекеты, – довершаю я, пожимая плечами.

– Ну и что ты собираешься делать? – спрашивает она. – Ждать три года, пока тебе не исполнится тридцать?

Четыре года, – говорю я, сверкнув глазами. – Мне будет тридцать через четыре года.

– Четыре года. Три года. Три месяца. Боже мой, ну какая разница? Ты все равно состаришься, – она убирает свою руку с моей, – знаешь, если бы ты был на свадьбе Джейн Симпсон, ты бы так не говорил. Если бы ты только взглянул на нее, ты бы сразу же захотел бы на мне женится.

– Но я был на свадьбе Джейн Симпсон, Эвелин, любовь моя, – говорю я. – Я сидел рядом с Сахрит Гейбел. Поверь мне, я был там.

– Ты невозможный, – ноет она, – зануда.

– А может, и не был, – вслух размышляю я, – может, я… а MTV ее показывало?

– У них был такой романтичный медовый месяц. Через два часа они были на Конкорде. Они летели в Лондон. – Эвелин вздыхает, ее рука подпирает подбородок, на глазах слезы.

Не обращая на нее внимание, я тянусь в карман за сигарой, вытаскиваю ее, и постукиваю ей по столу. Эвелин заказывает три сорта шербета: арахисовый, лакричный и с пончиком. Я заказываю эспрессо без кофеина. Эвелин дуется. Я зажигаю спичку.

– Патрик, – предостерегает она, глядя на пламя.

– Что? – спрашиваю я, моя рука, готовая поджечь кончик сигары, замерла на полпути.

– Ты не спросил позволения, – без улыбки произносит она.

– А я тебе говорил, что на мне трусы за шестьдесят долларов? – спрашиваю я, стараясь доставить ей удовольствие.

 

ВТОРНИК

 

Сегодня в Puck Building – торжественная вечеринка по случаю презентации нового профессионального компьютеризированного гребного тренажера, и после того, как мы сыграли в сквош с Фредериком Дибблом, выпили в «Harry's» с Джеми Конвэем, Кевином Уинном и Джейсоном Глэдвином, мы садимся в лимузин, который Кевин снял на ночь, и едем развлекаться. На мне жаккардовый жилет с V-образным вырезом от Kilgour, French&Stanley, купленный в Barney's, шелковый галстук от Saks, лакированные туфли от Baker-Benjes, старинные бриллиантовые запонки из галереи Kentshire и серое шерстяное пальто с рукавами-реглан и высоким воротником от Luciano Soprani. Бумажник из страусиной кожи от Bosca, в котором четыреста долларов наличными, лежит в заднем кармане черных шерстяных брюк. Вместо Rolex я сегодня надел четырнадцатикаратные золотые часы от H. Stern.

Я бесцельно слоняюсь по танцевальному залу на первом этаже Puck Building, пью плохое шампанское (может быть, Bollinger неурожайного года?) из пластиковых стаканчиков, закусываю кусочками киви, украшенными козьим сыром, и шарю глазами в надежде достать кокаина. Но вместо того, чтобы найти хоть кого-нибудь, кто знает дилера, на ступеньках я сталкиваюсь с Кортни. На ней – полупрозрачное обтягивающее боди (шелк с хлопком) и кружевные брюки со стразами. Она напряжена и просит меня держаться подальше от Луиса, он вроде бы что-то подозревает. Оркестр играет бездарные версии каких-то хитов шестидесятых годов.

– Что, например, он подозревает? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. – Что дважды два – четыре? Что ты – Нэнси Рейган?

– Не ходи с ним на обед в Йельский клуб на следующей неделе, – говорит она, улыбаясь фотографу, который как раз в этот момент нас снимает.

– Сегодня ты выглядишь… просто роскошно. Возбуждающе выглядишь, – говорю я, дотрагиваюсь до ее шеи и провожу пальцем по подбородку до нижней губы.

– Я не шучу, Патрик. – Улыбаясь, она машет Луису, неуклюже танцующему с Дженнифер Морган. На нем – кремовый шерстяной пиджак, шерстяные брюки, хлопчатобумажная рубашка и шелковый карманный платок от Paul Stuart. Он машет ей в ответ. Я показываю ему большой палец.

– Какой мужлан, – грустно шепчет Кортни себе под нос.

– Ну все, я ухожу, – говорю я, приканчивая шампанское. – А ты, может, пойдешь потанцуешь с… кондомом с кончиком?

– Ты куда? – говорит она, хватая меня за руку.

– Кортни, я не хочу испытать на себе еще один из твоих… эмоциональных всплесков, – говорю я ей. – Кроме того, канапе здесь дерьмовые.

Куда ты собрался? – повторяет она. – Я хочу знать подробности, мистер Бэйтмен.

– А тебя почему это волнует?

– Потому, что я хочу знать, – говорит она. – Ты ведь не к Эвелин собираешься, правда?

– Может быть, – вру я.

– Патрик, – говорит она. – Не оставляй меня тут. Я не хочу, чтобы ты уходил.

– Мне нужно вернуть видеокассеты, – снова вру я и вручаю ей свой пустой стаканчик из-под шампанского как раз в тот момент, когда где-то поблизости сверкает очередная фотовспышка. Я ухожу.

Оркестр наигрывает бодрую вариацию «Life in the Fast Lane», и я оглядываюсь в поисках клевых телок. Чарльз Симпсон – или кто-то, очень на него похожий, – зачесанные назад волосы, подтяжки, очки от Oliver Peoples, – жмет мне руку, орет: «Привет, Уильямс», – и приглашает меня в компанию, где будет Александра Крэйг, в «Nell's» завтра около полуночи. Я похлопываю его по плечу и говорю, что приду обязательно.

Я стою на улице, курю сигару, глядя на небо, и тут замечаю Рида Томпсона, выкатывающегося из Puck Building со своей свитой – Джейми Конвеем, Кевином Уинном, Маркусом Холберстамом, но девочек нет. Он зовет меня поужинать вместе с ними, и хотя я подозреваю, что у них есть наркотики, вечер в этой компании не предвещает мне ничего хорошего, и я решаю не ходить с ними в то сальвадорское бистро, тем более, что столик у них не заказан, и не факт, что там будут свободные места. Я машу им на прощание рукой и перехожу через улицу, лавируя между лимузинами, уезжающими с вечеринки. Я иду по Бродвею в направлении от центра, останавливаюсь у банкомата и зачем-то снимаю еще сотню долларов, и сразу же чувствую себя лучше от того, что у меня в бумажнике лежит круглая сумма в пятьсот долларов.

Я забредаю в квартал антикварных лавок неподалеку от Четырнадцатой улицы. Мои часы остановились, так что я не знаю, сколько сейчас времени. Должно быть, около половины одиннадцатого. Мимо проходят черные парни, которые продают крэк или билеты на вечеринку в «Palladium». Я прохожу мимо газетного киоска, мимо химчистки и церкви, мимо закусочной. Улицы пустынны, единственный звук, нарушающий тишину, – случайное такси, которое едет в направлении Юнион-сквер. Парочка тощих гомиков проходит мимо как раз, когда я стою в телефонной будке, звоню домой, чтобы проверить сообщения на автоответчике, и разглядываю свое отражение в витрине антикварного магазина. Один из них свистит мне, другой смеется – мерзкий, мертвенный и обреченный звук. Ветер гонит по засранному переулку порванную программку «Отверженных». Фонарь гаснет. Какой-то мужик в пальто от Jean-Paul Gaultier отливает в аллее. Из канав поднимается туман, клубится густыми завитками и постепенно рассеивается. Мешки замерзшего мусора стоят вдоль тротуара. Бледная, низкая луна нависает прямо над крышей здания Крайслер. Где-то в районе Вест-Виллидж визжит сирена скорой помощи, ветер разносит ее по округе, звук отдается пронзительным эхом и умолкает.

Нищий попрошайка, черный, лежит на решетке канализации возле заброшенного антикварного магазина на Двенадцатой улице, в окружении мусорных мешков и магазинной тележки из Gristede's, загруженной, как я понимаю, его личными вещами: газетами, бутылками, алюминиевыми банками. На тележке висит табличка, на которой накарябано от руки: «Я голодный и бездомный, помогите мне, пожалуйста». Рядом с ним лежит маленькая дворняжка, короткошерстная и тощая, как палка, самодельный поводок привязан к ручке тележки. Когда я прохожу здесь в первый раз, я не замечаю собаку. И только после того, как я обхожу квартал и возвращаюсь, я вижу, что она лежит на подстилке из газет, охраняя бомжа, а на ошейнике у нее написано большими буквами: «ГИЗМО». Собака смотрит на меня, радостно виляет своей облезлой пародией на хвост, а когда я протягиваю ей руку в перчатке, жадно ее лижет. Запах какой-то дешевой выпивки и экскрементов висит тяжелым, невидимым облаком, и мне приходится задержать дыхание, пока я не привыкну к этой кошмарной вони. Нищий просыпается, открывает глаза и зевает, демонстрируя жуткие черные зубы между потрескавшимися лиловыми губами.

Ему под сорок, он толстый и грузный, и когда он пытается сесть, мне удается рассмотреть его получше в свете уличного фонаря: многодневная щетина, тройной подбородок, красный нос с проступающими венами. На нем – что-то вроде ярко зеленого полиестрового комбинезона, который кажется липким даже на вид, а поверх него – застиранные джинсы от Sergio Valente (видимо, хит сезона для бомжей) и разодранный оранжево-коричневый свитер с V-образным вырезом, заляпанный чем-то похожим на бургундское вино. Он либо очень пьяный, либо непроходимо тупой или чокнутый. Он даже не может сфокусировать на мне взгляд, когда я встаю над ним, загораживая свет фонаря. Я опускаюсь на колени.

– Привет, – говорю я и протягиваю ему руку, ту, которую облизала собака. – Я Пат Бэйтмен.

Нищий таращится на меня и тяжело дышит от напряжения, но потом ему все-таки удается сесть. Он не пожимает мне руку.

– Хочешь денег? – спрашиваю я ласково. – Хочешь… еды?

Нищий кивает и начинает плакать, слава богу.

Я достаю из кармана десятидолларовую банкноту, но потом, передумав, прячу десятку и достаю пятерку.

– Тебе это нужно?

Нищий снова кивает и отводит взгляд, стыда у него ни на грош, он шмыгает носом, прочищает горло и тихо говорит:

– Я такой голодный.

– К тому же, тут холодно, – говорю я. – Правда?

– Я такой голодный. – Он дергается, раз, другой, третий, потом смотрит куда-то в сторону, явно сконфуженный.

– Почему ты не устроишься на работу? – говорю я, держа банкноту в руке, но вне пределов его досягаемости. – Если ты такой голодный, то почему не найдешь работу?

Он тяжело вздыхает, вздрагивает, и между всхлипами признается:

– Я потерял работу…

– Почему? – спрашиваю я с неподдельным интересом. – Ты пил? Поэтому ты потерял работу? Промышленный шпионаж? Шучу, шучу. Нет, если серьезно… ты пил на работе?

Он обнимает себя за плечи и сдавленно произносит:

– Меня уволили. Сократили.

Я сочувственно киваю.

– Черт, э… это и вправду ужасно.

– Я такой голодный, – говорит он и хнычет все громче, он так и сидит, обнимая себя за плечи. Его собака начинает выть.

– А почему ты не найдешь другую работу? – спрашиваю я. – Почему?

– Я не… – он кашляет, его трясет так, что он даже не может закончить фразу.

– Ты не – что? – спрашиваю я тихо. – Больше ничего не умеешь делать?

– Я голодный, – шепчет он.

– Знаю, знаю, – говорю я. – Господи, ты как пластинка заевшая, в самом деле. Я пытаюсь тебе помочь… – Мое терпение скоро лопнет.

– Я голодный, – повторяет он.

– Слушай. Ты что, думаешь, это честно – брать – деньги у людей, у которых есть работа? У тех, кто работает?

Его лицо кривится, он задыхается, его голос дрожит.

– И что же мне делать?

– Послушай, как тебя зовут?

– Эл, – говорит он едва слышно.

– Что? Я не слышу? – говорю я. – Ну?

– Эл, – повторяет он чуть погромче.

– Черт возьми, найди себе работу, Эл, – говорю я серьезно. – У тебя негативный настрой. И это тебе мешает. Ты должен перебороть себя. Я тебе помогу.

– Вы такой добрый, мистер, такой добрый. Вы такой добрый человек, – бубнит он.

– Тс-с-с, – шепчу я. – Это пустяки. – Я глажу собаку.

– Пожалуйста, – говорит он, хватая меня за руку. – Я не знаю, что мне делать. Я так замерз.

– Ты знаешь, как от тебя плохо пахнет? – шепчу я, гладя его по лицу. – От тебя просто воняет, господи…

– У меня… – он задыхается и тяжело сглатывает. – Мне негде жить.

– Ты воняешь, – говорю ему я. – Ты воняешь… дерьмом. – Я все еще глажу собаку, глаза у нее – большие, влажные и благодарные. – Знаешь, что? Черт тебя подери, Эл, посмотри на меня и перестань ныть как какой-то педик, – кричу я. Ярость нарастает, захлестывает меня, и я закрываю глаза, и поднимаю руку, чтобы зажать нос, а потом вздыхаю. – Эл…извини. Это просто… я не знаю. У нас с тобой нет ничего общего.

Нищий не слушает. Он плачет так горько, что даже не может ответить. Я медленно кладу банкноту обратно в карман пиджака от Luciano Soprani, а другой рукой лезу в другой карман. Нищий неожиданно прекращает рыдать, садится и озирается, может, высматривает пятерку, а может – свою бутылку с дешевым пойлом. Я ласково прикасаюсь к его лицу и сочувственно шепчу:

– Да ты хоть знаешь, какой ты блядский неудачник?

Он беспомощно кивает, и я достаю из кармана длинный и узкий нож с зазубренным лезвием, и осторожно – чтобы не убить его, – втыкаю кончик ножа ему в правый глаз, примерно на полдюйма вглубь, и резко дергаю нож вверх, взрезая сетчатку.

Нищий слишком ошеломлен, чтобы хоть что-то сказать. Он только открывает рот и медленно подносит к лицу заскорузлую руку в грязной перчатке. Я срываю с него брюки и в свете проезжающего мимо такси смотрю на его вялые черные бедра, кожа раздражена и покрыта кошмарной сыпью, потому что он все время мочится прямо в свой комбинезон. Запах дерьма ударяет мне в нос, я уже дышу только через рот, по-прежнему стоя на коленях, я тыкаю ножом ему в низ живота, прямо над свалявшимся пуком грязных лобковых волос. Это слегка его протрезвляет, и он инстинктивно пытается прикрыться руками, а собака принимается лаять по-настоящему злобно, но не бросается на меня, а я все бью его ножом, теперь – сквозь пальцы, которыми он защищается, вонзаю нож в тыльные стороны его ладоней. Его разрезанный глаз висит в глазнице, но пьянчужка продолжает моргать, и то, что там еще оставалось, стекает по его щеке, словно красный яичный желток. Я хватаю одной рукой его голову, большим и указательным пальцами держу второй глаз открытым и погружаю лезвие в глазницу, сначала взрезаю сетчатку, так что глазница наполняется кровью, потом режу глазное яблоко, и только когда я разрезаю ему нос на две продольные половинки, он начинает кричать. Кровь брызжет на меня и на Гизмо, и собака моргает, чтобы кровь не попала в глаза. Я быстро вытираю лезвие о лицо нищего и случайно разрезаю ему щеку. По-прежнему стоя на коленях, я вырезаю у него на лице квадрат, лицо у него липкое и блестящее от крови, глаз у него больше нет, из пустых глазниц сочится густая кровь и стекает ему на губы, раскрытые в крике. Я спокойно шепчу:

– Вот тебе четвертак. Иди и купи себе жвачки, грязный ебаный ниггер.

Потом я поворачиваюсь к скулящей собаке, встаю и наступаю ей на передние лапы в тот самый момент, когда она уже готова броситься на меня, ее клыки уже обнажены, и я ломаю ей кости на обеих лапах, и собака падает, визжа от боли, и лапы месят воздух под неестественным углом. Я ничего не могу с собой поделать, меня разбирает смех, и я задерживаюсь на месте, чтобы насладиться этой картиной. Потом я вижу приближающееся такси и медленно ухожу.

Пройдя два квартала на запад, я ощущаю возбуждение, подъем и зверский голод, как будто я только что занимался спортом и эндорфины просто бурлят в крови, – ощущение, как после первой порции кокаина, или после первой затяжки хорошей сигарой, или после первого глотка шампанского Cristal. Я просто умираю от голода, мне нужно срочно что-нибудь съесть, но я не хочу заходить в «Nell's», хотя сейчас я от него буквально в двух шагах, а «Индокитай» кажется мне не совсем подходящим местом для того, чтобы отметить удачный вечер. Так что я решаю пойти куда-нибудь, куда мог бы пойти сам Эл, например, в «Макдональдс» на Юнион-сквер. Выстояв небольшую очередь, я заказываю ванильный молочный коктейль («Погуще», – предупреждаю я парня, который просто качает головой и нажимает кнопки кассы). Я сажусь за столик рядом с выходом, за который, вероятно, сел бы Эл, мой пиджак слегка заляпан пятнами его крови. Две официантки из «Кэт Клуба» проходят мимо и садятся за столик рядом с моим, обе кокетливо мне улыбаются. Я веду себя сдержанно и стараюсь их не замечать. Рядом с нами сидит чокнутая старуха, вся в морщинах, – она курит одну сигарету за другой и кивает в пустоту. Мимо проезжает полицейская машина, я беру еще два коктейля и после этого слегка успокаиваюсь, возбуждение проходит. Мне становится скучно, я чувствую, что устал, вечер кажется абсолютно бессодержательным, и я уже начинаю упрекать себя за то, что не пошел в то сальвадорское бистро вместе с Ридом Томпсоном и его компанией. Две девушки не торопятся уходить, все еще с интересом поглядывают на меня. Я смотрю на часы. Один из мексиканцев за прилавком разглядывает меня, покуривая сигарету, он явно обратил внимание на пятна на пиджаке, и смотрит так, как будто он сейчас что-нибудь скажет по этому поводу, но тут к нему подходит клиент, один из тех черных парней, которые сегодня пытались продать мне крэк, и ему приходится заниматься заказом. Так что мексиканец тушит свою сигарету и занимается тем, чем ему полагается заниматься.

 

GENESIS

 

Я стал большим фанатом Genesis после выхода альбома Duke, в 1980-м. До этого я не понимал их музыки, хотя на их последнем альбоме семидесятых, концептуальном «And Then There Were Three» (посвященном Питеру Гэбриэлу, который ушел из группы, чтобы начать свою невразумительную сольную карьеру), мне очень понравилась одна песня, «Follow You, Follow Me». Но кроме этой единственной песни все их альбомы до «Duke» кажутся мне слишком вычурными, чересчур интеллектуальными. Однако, когда вышел «Duke» (Atlantic; 1980), где присутствие Фила Коллинза проявилось значительно ярче, музыка стала посовременнее, ударные выступили почетче, тексты сделались менее замороченными на мистике и более своеобразными (может быть, из-за ухода Питера Г'эбриэла), а замысловатые изыскания в области потерь и утрат сменились великолепными образцами первоклассных песен, и я с радостью принял их творчество. Аранжировки всех песен альбома, как мне показалось, были сделаны скорее под ударные Коллинза, чем под басовые партии Майка Разерфорда или клавишные Тони Бэнкса. Яркий пример тому – композиция «Misunderstanding», которая стала не только первым настоящим хитом Genesis в восьмидесятые годы, но и задала тон всем остальным их альбомам на ближайшие десять лет. Еще одна выдающаяся композиция на «Duke» – «Turn It Out Again», о вредном воздействии телевидения. С другой стороны, «Heathaze» – это песня, которую я просто не понимаю, зато «Please Don't Ask» – очень проникновенная вещь о любви, посвященная бывшей жене, которая после развода забирает ребенка себе. Я думаю, это самая лучшая песня о неприятных аспектах развода. Во всяком случае, я не знаю другой рок-группы, которая бы пела об этом с таким глубоким и сильным чувством. «Duke Travels» и «Dukes End», может быть, что-то и значат, но так как тексты на вкладыше не напечатаны, очень сложно понять, о чем поет Коллинз, хотя партия клавишных Тони Бэнкса на последнем треке звучит замечательно. Единственная откровенная лажа на всем альбоме Duke – это «Alone Tonight», которая слишком уж напоминает «Tonight, Tonight, Tonight» с более позднего альбома «Invisible Touch» и это единственный случай, когда Коллинз повторил себя самого.

Альбом Abacab (Atlantic; 1981) вышел почти сразу за Duke. Этот проект очень выиграл от сотрудничества с новым продюсером, Хью Пэджхемом, который привнес в группу более современное по меркам восьмидесятых звучание, и хотя все песни альбома кажутся однотипными, там есть по-настоящему выразительные фрагменты: продолжительный сейшн в середине центровой композиции и классные дудки в исполнении некоей приглашенной группы под названием «Earth, Wind and Fire» в «No Reply at All» – вот только два примера. Все песни, опять же, пронизаны мрачным настроением, в них говорится о людях, которые ощущают себя потерянными или запутались в противоречиях, но постановка и звук очень сильные (хотя названия песен можно было бы придумать и поинтереснее: «No Reply at All», «Keep it Dark», «Who Dunnit?», «Like It or Not»). Иногда бас-гитара Майка Разерфорда теряется в общем звуке, но в остальном группа звучит очень слаженно, и снова все держится на удивительных ударных Коллинза. И даже в самых печальных и безысходных фрагментах (как, скажем, песня «Dodo» про вымирающих животных) музыка на альбоме Abacab – легкая и ненапряжная.

Моя любимая песня – «Man on the Corner», «Человек на углу». Единственная песня на всем альбоме, для которой и музыку, и слова написал Коллинз; трогательная баллада с симпатичной мелодией, которую играет синтезатор, и интересными ударными ритмами на заднем плане. Хотя эта песня подошла бы к любому сольному проекту Фила, потому что музыке Genesis вообще свойственны темы одиночества, паранойи и отчуждения, она все же пронизана оптимистическим гуманизмом, также свойственным этой группе. «Man on the Corner» – это песня про одинокого незнакомца (быть может, бездомного попрошайку?), который просто стоит на углу. В очень джазовой «Who Dunnit?» поется про растерянность человека в большом непонятном мире, и что самое замечательное – песня заканчивается ничем, герой так и не находит выхода.

Хью Пэджхем спродюсировал и следующий, еще менее концептуальный альбом с незамысловатым названием Genesis (Atlantic; 1983), и хотя в целом альбом неплохой, на мой вкус, он во многом вторичен. «That's All» звучит как «Misunderstanding», «Taking It All Too Hard» напоминает мне «Throwing It All Away». Альбом получился менее мелодичным по сравнению с предыдущими, больше в стиле рок-н-ролл восьмидесятых. Как продюсер Пэджхем поработал просто великолепно, но материал был слабее, и в целом в звучании чувствуется напряжение. Альбом начинается с автобиографической «Mama», странной и в то же время трогательной композиции, хотя я так и не понял, о ком там поется: о настоящей маме певца или о девушке, которую он называл «мамой». «That's All» – это горестные стенания влюбленного, которого не замечает и тем самым огорчает любимая девушка, совершенно бесчувственная особа; несмотря на надрыв, песня не кажется депрессивной из-за красивой напевной мелодии. «That's All» – лучшая песня на этом альбоме, но лучше всего голос Фила звучит в «House by the Sea», слова которой, однако, представляют собой просто поток сознания и поэтому совершенно не воспринимаются. Насколько я понимаю, речь идет о взрослении и о том, что нужно принять правила мира взрослых, но я, честно сказать, не уверен; во всяком случае, в этой песне мне больше нравится вторая (инструментальная) часть, когда Майк Бэнкс демонстрирует свое виртуозное мастерство гитариста, оттеняемое мечтательными переливами клавишных Тома Разерфорда; а когда, уже в самом конце, Фил повторяет третий куплет – у меня просто мороз по коже.

«Illegal Alien» – самая политическая из всех песен, записанных группой на данный момент, и самая же смешная. Содержание песни, вообще-то, печальное – мексиканец пытается нелегально перейти через границу в США, – но детали очень смешные: бутылка текилы у мексиканца в руках, его новые башмаки (наверняка краденые); а в целом все получается очень правильно. Фил поет эту песню нахальным и в то же время жалобным голосом с нарочитым мексиканским акцентом, и это еще забавнее, и рифмы тоже хорошие. «Just a Job to Do» – самая джазовая песня на всем альбоме, с убийственной партией на басу в исполнении Бэнкса; и хотя там вроде бы поется про детектива, который выслеживает преступника, героем песни вполне может быть и ревнивый любовник, следящий за своей возлюбленной. «Silver Rainbow» – самая лирическая песня альбома. Текст очень глубокий, проникновенный и образный. Альбом завершает оптимистическая композиция «It's Gonna Get Better», «Обязательно будет лучше». Хотя некоторые считают, что слова довольно банальны, голос Фила звучит так доверительно (здесь определенно чувствуется влияние Питера Гэбриэла, который сам в жизни не записал такого отточенного и прочувствованного альбома), и внушает слушателям веру в будущее.

Invisible Touch (Atlantic; 1986) – это, бесспорно, шедевр Genesis. Альбом представляет собой эпическую медитацию на тему неосязаемого и в то же время придает новый смысл, глубину и выразительность трем предыдущим дискам. Слова действительно берут за душу, а красивая музыка завораживает. В каждой песне есть что-то свое: это и размышления о неуловимом и о пустоте, что разделяет людей («Invisible Touch»), и возражение против диктаторского контроля над личностью, будь то ревнивый любовник или правительство («Land of Confusion»), и просто бессмысленные, но красивые описания («Tonight, Tonight, Tonight»). И все это вместе – один из лучших альбомов за последние десять лет. Этот шедевр был создан благодаря не только блистательному ансамблю из трех выдающихся музыкантов (Бэнкс, Коллинз и Резерфорд), но и Хью Пэджхему, добившемуся по-настоящему современного звука поразительной чистоты и сочности, так что слышны все оттенки каждого инструмента.

Теперь что касается текстов. Они сделаны на высоком профессиональном уровне и очень качественно. Возьмем слова к песне «Land of Confusion», где рассматривается проблема авторитарной власти. Песня сделана в стиле черного блюза, который гораздо тоскливее и «чернее», чем все, что делали Принц, Майкл Джексон или любой другой черный певец из современных. Хотя в целом альбом танцевальный, он исполнен такого накала страстей, с которым не сравнится даже хваленый Брюс Спрингстин. В качестве эксперта по несчастной любви Коллинз дает Спрингстену сто очков вперед, достигая новых высот эмоциональной искренности в «In Too Deep», которая в то же время показывает Коллинза с необычной стороны – как шутника и клоуна. Пожалуй, это самая проникновенная песня восьмидесятых о моногамии и супружеской верности. «Anything She Does» (которая перекликается с «Centerfold» группы J.Geils Band, но более живая и энергичная) – первая на второй стороне, а дальше следует «Domino» в двух частях – несомненно, лучшая песня на альбоме. Часть первая, «In the Heat of the Night», пронизана яркими, резкими образами отчаяния и контрастирует со второй частью, «The Last Domino», исполненной надежды. Эта песня всегда поднимает мне настроение. Таких позитивных, жизнеутверждающих текстов в рок-музыке очень немного.

Сольные проекты Фила Коллинза, на мой взгляд, более коммерческие и поэтому более элитарные, особенно его альбом No Jacket Required и песни типа «In the Air Tonight», «Against All Odds» (хотя эта песня несколько потерялась на фоне великолепного фильма, для которого и была написана), «Take Me Home», «Sussudio» (величайшая песня; моя самая любимая) и перепев «You Can't Hurry Love», который получился значительно лучше оригинала Supremes, и это не только мое мнение. И все же мне кажется, что Фил Коллинз лучше работает в группе, чем как сольный артист – я подчеркиваю, не исполнитель, а именно артист. На самом деле, определение «артист» подходит ко всем троим музыкантам группы, потому что Genesis по-прежнему – самая лучшая, самая яркая английская группа восьмидесятых.

 

ОБЕД

 

Мы с Кристофером Армстронгом сидим в «DuPlex», новом ресторане Тони Макмануса в Трибеке. Кристофер тоже работает в P&P. Мы вместе учились в Эксетере, а потом он поступил в университет Пенсильвании и Вартона, а еще через некоторое время переехал в Манхэттен. Как ни странно, но нам не удалось зарезервировать столик в «Subjects», и Армстронг предложил пообедать здесь. На нем – четырехпуговичный двубортный пиджак в мелкую полоску, хлопчатобумажная рубашка от Christian Dior с отложным воротничком и широкий шелковый галстук с узором пейсли от Givenchy Gentleman. Его кожаный ежедневник и кожаная папка (и то, и другое от Bottega Veneta) – лежат на свободном стуле у нашего столика. Столик хороший, прямо у окна. На мне костюм из чесаной шерсти в мелкий узор «штрихи мела» от DeRigueur (дизайн – Schoeneman), хлопчатобумажная рубашка от Bill Blass, шелковый галстук от Savoy и хлопчатобумажный носовой платок от Ashear Bros. Из динамиков тихонько доносится мелодия из «Отверженных». Подружка Армстронга – Джоди Стаффорд, которая раньше встречалась с Тодом Хэмлином, и это самое обстоятельство, а также телеэкраны, подвешенные под потолком, на которых крутится закольцованная видеозапись того, как повара работают на кухне, – будит во мне безымянный страх. Армстронг только вернулся с отдыха на островах, и у него очень темный, ровный загар, но у меня точно такой же.

– Ну и как там, на Багамах? – интересуюсь я, когда мы сделали заказ. – Ты ведь только вернулся, да?

– Ну, Тейлор, – начинает Армстронг, глядя в одну точку где-то у меня за спиной, чуть выше макушки – может быть, он смотрит на колонну, выкрашенную под терракоту, а может быть, на трубу, которая проходит по потолку. – Туристам, которым хочется как следует отдохнуть этим летом, надо ехать на юг, на Багамы или на Карибские острова. Существует, как минимум, пять причин, почему надо ехать именно на Карибские острова: цены, погода, праздники и фестивали, не так много народу в отелях и в туристических местах, и уникальная культура. Многие отпускники стремятся уехать на летние месяцы в места с относительно прохладным климатом, но кое-кто уже понял, что на Карибских островах климат не меняется круглый год, температура держится в пределах 75-85 градусов[23], а пассаты постоянно несут прохладу. На севере часто бывает жарче, скажем, в…

В сегодняшнем Шоу Патти Винтерс речь шла о детоубийцах. В студии сидели родители, чьи дети были похищены, замучены и убиты, а на сцене сидели психологи и педиатры, помогавшие им справиться с болью и яростью – к моему удовольствию, тщетно. Но меня особенно завело, что через спутник, на одном-единственном мониторе, установленном в студии, показывали троих осужденных детоубийц в камере смертников, которые благодаря замысловатым лазейкам в законе теперь пытаются добиться отмены приговора, и, скорее всего, добьются. Но что-то меня раздражало, пока я смотрел телевизор (Sony с огромным экраном) – и завтракал порезанными киви и японской грушей, минеральной водой Evian, овсяными булочками, соевым молоком и пшенной кашей с корицей; что-то мешало мне насладиться видом скорбящих родителей, и только под конец передачи я понял, что это было: трещина в стене над Дэвидом Оника, насчет которой я говорил с консьержем, чтобы он сообщил управляющему, и тот прислал рабочих ее заделать. Когда я выходил утром из дома, я собирался пожаловаться консьержу, что ничего до сих пор не сделано, но консьерж был новый – примерно одних лет со мной, но уже лысеющий, невзрачный и жирный. На столе перед ним, рядом с Post, открытой на странице комиксов, стояла тарелка с тремя глазированными пончиками с джемом и две дымящихся чашки темного горячего шоколада, и меня вдруг пробило, что я выгляжу значительно лучше, что я удачливее и богаче этого несчастного идиота, что ему никогда в жизни не стать таким, как я, и, поддавшись внезапному порыву сочувствия, я улыбнулся ему, и кивнул – коротко, но все-таки вежливо, и не стал возмущаться.

– Да, правда? – безучастно отвечаю я Армстронгу, слыша свой собственный голос словно издалека.

– Как и в Соединенных Штатах, там все лето проходят праздники, фестивали, и разные мероприятия, в том числе, музыкальные концерты, художественные выставки, уличные ярмарки и спортивные соревнования, и, поскольку основная масса отпускников отдыхает в других местах, на островах нет таких толп, а это значит, что там тебе предлагают более качественный сервис, и не надо стоять в очередях, чтобы взять яхту или пообедать в понравившемся ресторане. То есть, мне кажется, что большинство людей приезжают туда, чтобы попробовать местную кухню, что-то узнать об истории и культуре…

По дороге на Уолл-стрит сегодня утром из-за жутких пробок на дороге мне пришлось выйти из служебной машины и спуститься по Пятой авеню к станции метро. По пути мне встретилась толпа ряженых, точно таких же, как на Хэллоуин, что привело меня в замешательство, поскольку я был абсолютно уверен, что сейчас май. Я остановился на углу Шестнадцатой улицы, чтобы рассмотреть получше, и оказалось, что это было нечто под названием «Гей-парад гордости и достоинства», от чего меня чуть не стошнило. Гомосексуалисты гордо шагали по Пятой авеню, розовые треугольники сияли на громадных транспарантах пастельных тонов, некоторые участники даже держались за руки, многие фальшиво пели хором «Somewhere». Я стоял возле входа в магазин Paul Smith и смотрел на это как завороженный, у меня в голове все мутилось при одной мысли о том, что человек (мужчина) может испытывать гордость за то, что он трахает другого мужчину, но когда я заметил, что перекачанные «пляжные мальчики» пожилого возраста, с обвислыми моржовыми усами, игриво поглядывают на меня под аккомпанемент There's a place for us, Somewhere a place for us («Где-то есть место и для нас»), – я тут же сорвался с места и быстренько перешел на другую сторону Шестой авеню. Я решил опоздать в офис, поймал такси и вернулся домой, где переоделся в новый костюм (от Cerruti 1881), сделал себе педикюр и замучил до смерти маленькую собачонку, которую купил в начале недели в зоомагазине на Лексингтон. Армстронг продолжает бубнить.

– Водные виды спорта, безусловно, – главное, что привлекает туристов. Но стоит также отметить великолепные поля для гольфа и теннисные корты. В летние месяцы их открывается еще больше. На многих теннисных кортах есть подсветка, чтобы можно было играть и ночью…

«Ебись ты в рот, Армстронг», – думаю я про себя, глядя в окно на пробку на Черч-стрит и на проходящих мимо бомжей. Приносят закуски: бриошь с вялеными помидорами – для Армстронга, чили-поблано с луковым мармеладом – для меня. Я надеюсь, что Армстронг не захочет платить, потому что мне нужно, чтобы этот придурок увидел, что у меня есть платиновая карточка American Express. Я слушаю Армстронга, и мне вдруг становится грустно – просто так, безо всякой причины, – у меня в горле встает комок, но я сглатываю и отпиваю «Корону», и грусть сразу проходит, и, пользуясь паузой, пока он жует, я спрашиваю:

– А еда? Как там еда? – почти нечаянно, потому что думаю о другом.

– Хороший вопрос. Главная прелесть карибской кухни заключается в том, что современная местная островная кухня хорошо сочетается с европейской. Владельцы многих тамошних ресторанов – американцы, англичане, французы, итальянцы и даже голландцы…

Слава богу, он делает паузу, и откусывает от своей булочки, которая выглядит в точности как губка, пропитанная кровью, – его булочка выглядит в точности как большая, пропитанная кровью губка, – и запивает ее «Короной». Теперь моя очередь.

– А какие там достопримечательности? – спрашиваю я безо всякого интереса, сосредоточившись на запеченном перце чили. Желтоватый луковый мармелад выложен восьмиугольником по краю тарелки, листья кориандра обрамляют мармелад, вокруг листьев фигурно разложены зернышки чили.

– Достопримечательности – это, в основном, памятники европейской культуры, поскольку в восемнадцатом веке многие острова представляли собой военные укрепления европейцев. Вниманию туристов предлагается несколько мест, где высаживался Колумб, и поскольку уже очень скоро мы будем праздновать трехсотлетие открытия Америки, по этому поводу на островах готовятся исторические торжества, так как первое прибытие Колумба в 1590 году есть важная составляющая островной культуры…

"Армстронг, ты… – полный мудак ".

– Ага, – киваю я. – Ну…

Галстуки пейсли, костюмы из шотландки, занятия по аэробике, необходимость вернуть видеокассеты, специи из Zabar's, нищие попрошайки, трюфели из белого шоколада… Тошнотворный запах Drakkar Noir, которым надушился Кристофер, плывет мне под нос, мешаясь с запахом лукового мармелада, кориандра и печеных чили.

– Ага, – повторяю я.

– А для тех, кто предпочитает активный отдых, есть горные маршруты, экскурсии по пещерам, парусный спорт, конный спорт, сплав на плотах, а для игроков на многих островах есть казино…

Мимоходом я представляю, как я вынимаю нож, полосую себя по запястью и направляю хлещущую струю крови Армстронгу в голову, а еще лучше – ему на костюм. Вот интересно, заметит ли он это вообще, или нет. Я всерьез подумываю о том, чтобы встать и уйти без объяснений, взять такси, поехать еще в какой-нибудь ресторан, где-нибудь в Сохо, а может быть, еще ближе к окраинам, выпить там, заглянуть в сортир, может быть, позвонить Эвелин, и вернуться обратно в «DuPlex», и я почему-то уверен, что Армстронг этого не заметит и будет по прежнему говорить о своем отдыхе, о лучшем отдыхе в мире, если его послушать, на этих ебаных Багамах. Официант забирает наполовину недоеденные закуски и приносит «Корону», жареного цыпленка с малиновым уксусом и гуакамоле и телячью печенку с селедочной икрой и луком-пореем, и хотя я не уверен, кто что заказывал, на самом деле, это неважно, потому что оба блюда выглядят одинаково. В конце концов мне достается цыпленок с дополнительной порцией соуса томатилло.

– Когда едешь на Карибские острова, паспорт не нужен… просто какой-нибудь документ, подтверждающий, что ты гражданин США… и самое главное, Тейлор, там нету языкового барьера. По-английски говорят везде, даже на тех островах, где родным языком считается французский или испанский. Большинство островов – бывшие британские колонии…

– Моя жизнь – сущий ад, – внезапно говорю я, двигая по тарелке кусочки лука-порея. Кстати, тарелка представляет собой фарфоровый треугольник. – И есть еще много людей, которых мне хочется… ну, наверное, убить. – Я произношу это с нажимом на последнее слово и смотрю прямо в глаза Армстронгу.

– Сервис значительно улучшился с тех пор, как American Airlines и Eastern Airlines открыли свои представительства в Сан-Хуане, откуда самолеты по местным авиалиниям летают на острова, куда нет прямых рейсов. Есть дополнительные рейсы от BWIA, Pan Am, ALM, Air Jamaica, Bahamas Air и Cayman Airways, и добраться на любой остров – уже не проблема. Существует также дополнительное авиасообщение между островами от LIAT и BWIA с фиксированным расписанием местных рейсов…

Человек, похожий на Чарльза Флетчера, подходит к нашему столику, – Армстронг все бубнит и бубнит, – похлопывает меня по плечу, говорит: «Привет, Симпсон» и "Увидимся во «Флейтах», а потом идет к выходу, где его дожидается весьма привлекательная особа – большие сиськи, блондинка, платье в обтяжку, не секретарша и не жена, – они вместе выходят из «DuPlex» и уезжают в черном лимузине. Армстронг все еще ест, тыкая вилкой в кусочки телячьей печенки идеально квадратной формы, и все еще говорит, а мне вдруг становится невыносимо грустно.

– Карибские острова – идеальное место для тех, кто не может взять целую неделю отпуска, но хочет как следует отдохнуть на выходные. Eastern Airlines создали «Клуб выходного дня», охватывающий почти все Карибские острова, а члены клуба путешествуют с большими скидками, что, разумеется, не имеет значения, но тем не менее, многие люди направляются…

 

КОНЦЕРТ

 

На концерте, куда нас затащил Керрутерс, все очень нервничают. Концерт проходит в Нью-Джерси, выступает ирландская группа U2, которая на прошлой неделе была на обложке журнала Time. Вообще-то билеты были куплены для группы японских клиентов, но те в последнюю минуту отменили поездку в Нью-Йорк, и Керрутерс уже не смог (во всяком случае, так он это представил нам) продать эти билеты в первом ряду. Так что мы едем в Нью-Джерси: Керрутерс и Кортни, Пол Оуэн и Эшли Кромвелл, Эвелин и я. Когда я узнал, что Пол Оуэн тоже идет, я позвонил Сесилии Вагнер, девушке Маркуса Холберстама, раз уж Оуэн так упорно путает меня с Маркусом, и хотя мое приглашение очень ее взволновало (я всегда подозревал, что она в меня влюблена), она не смогла составить мне компанию, потому что ей надо было идти на какой-то прием в честь премьеры нового британского мюзикла «Maggie!». Она что-то прощебетала насчет ланча на следующей неделе, и я сказал, что позвоню ей во вторник. Сегодня вечером я собирался поужинать с Эвелин, но мысль о том, что мне предстоит провести два часа с ней наедине, наполняет меня неизбывным ужасом, так что я ей звоню и нехотя объясняю, что планы изменились; она спрашивает, идет ли Тим Прайс, и когда я говорю, что нет, изображает мимолетное колебание перед тем, как милостиво согласиться. Я отменяю заказ на столик, который Джин сделала для нас в «H2O», новом ресторане Клайва Пауэлла в Челси, и ухожу из офиса пораньше, чтобы успеть забежать на аэробику перед концертом.

Девушкам не особенно нравится эта группа, и все три сообщили мне по секрету, что им не хочется никуда идти. Пока мы ехали в лимузине, Керрутерс пытается нас подбодрить, рассказывая о том, что Дональд Трамп – большой поклонник U2, а потом, уже совсем отчаявшись, добавляет, что Джон Гатфройнд[24] покупает все их альбомы. Мы открываем бутылку шампанского Cristal, потом – вторую. По телевизору передают пресс-конференцию Рейгана, но на экране – сплошные помехи, так что никто на него внимания не обращает, кроме меня. В сегодняшнем Шоу Патти Винтерс речь шла о жертвах нападений акул. Пол Оуэн назвал меня Маркусом четыре раза, а Эвелин, к моему несказанному облегчению, два раза – Сесилией, но Эвелин этого не замечает, потому что всю дорогу сверлит Кортни ненавидящим взглядом. Так что никто Оуэна не поправил, и, как я понимаю, уже не поправит. Я даже сам пару раз назвал Эвелин Сесилией, когда был уверен, что она меня не слышит. Керрутерс все твердил, как я замечательно выгляжу, и восхищался моим костюмом.

Мы с Эвелин одеты значительно лучше, чем все остальные. На мне пальто из овечьей шерсти, шерстяные брюки и пиджак, хлопчатобумажная рубашка, кашемировый свитер с V-образным вырезом и шелковый галстук, все – от Armani. На Эвелин– хлопчатобумажная блузка от Dolce&Gabbana, замшевые туфли от Yves Saint Laurent, кожаная юбка с набивным узором от Adrienne Landau и замшевый ремешок от Jill Stuart, колготки от Calvin Klein, хрустальные серьги от Frances Patiky Stein, а в руке – белая роза, которую я купил ей в корейской лавке перед тем, как за мной заехал лимузин Керрутерса. Керрутерс одет в спортивного покроя пальто из овечьей шерсти, кашемировый кардиган, твидовые брюки, хлопчатобумажную рубашку и шелковый галстук, все – от Hermes. («Как вульгарно», – прошептала Эвелин мне на ухо, и я молча согласился.) На Кортни – топ из трехслойной полупрозрачной органзы и длинная бархатная юбка-"рыбка", обшитая бархатной тесьмой, сережки с эмалью, от Jose and Maria Barrera, перчатки от Portolano и туфли от Gucci. Пол и Эшли, на мой взгляд, одеты слишком нарядно, а на ней, к тому же, темные очки, хотя окна у лимузина тонированы, а снаружи уже смеркается. У нее в руках – букет маргариток, которые ей преподнес Керрутерс, но Кортни вовсе не злится по этому поводу, потому что она занята другим – еле сдерживает себя, чтобы не наброситься на Эвелин и не расцарапать ей все лицо, и я считаю (несмотря на то, что Эвелин выглядит потрясающе), что это очень даже неплохая идея. Я бы с удовольствием на это посмотрел. У Кортни чуть-чуть лучше фигура, зато сиськи красивее у Эвелин.

Концерт тянется уже минут двадцать. Я ненавижу живую музыку, но вокруг нас все стоят и одобрительно орут, стараясь, видимо, перекричать грохот, который обрушивается на нас из огромных усилителей. Единственное удовольствие, которое я получаю, – видеть, что Скотт и Анна Смайли сидят на десять рядов позади нас, – их места гораздо хуже, хотя стоят наверняка столько же. Керрутерс меняется местами с Эвелин, чтобы обсудить со мной какие-то деловые вопросы, но я не слышу ни слова и тоже меняюсь местами с Эвелин, чтобы поговорить с Кортни.

– Луис – идиот, – кричу я. – Он ничего не подозревает.

– Эдж в Armani, – кричит она, указывая на басиста.

– Это не Armani, – кричу я в ответ. – Это Emporio.

– Нет, – кричит она. – ArmaniАрмани.

– Приглушенные светло серые тона, а также темно-серые и синие. Четкие лацканы, неяркая клетка, горошек и полоска – вот Armani. Не Emporio, – кричу я, зажав уши руками. Меня раздражает, что она этого не знает и не отличает одно от другого. – Вот в чем разница. А который из них Ледж?

– Наверное, барабанщик, – кричит она. – По-моему, он. Но я не уверена. Я хочу курить. Где ты был вчера вечером? Если ты скажешь, что с Эвелин, то я тебя ударю.

– Барабанщик, вроде бы, не в Armani, – кричу я. – И не в Emporio. Совсем ничего не вижу.

– Я не знаю, который из них барабанщик, – кричит в ответ она.

– Спроси у Эшли, – предлагаю я.

– Эшли? – кричит она, перегибаясь через Пола и стуча Эшли по ноге. – Который из них Ледж?

Эшли что-то кричит ей в ответ, что я не слышу, потом Кортни опять поворачивается ко мне и пожимает плечами.

– Она говорит, ей не верится, что она в Нью-Джерси.

Керрутерс просит Кортни поменяться с ним местами. Она что-то ему выговаривает и кладет руку мне на бедро. Я напрягаю мышцы, и оно становится твердым, как камень, и ее рука восхищенно замирает. Но Луис не отстает, и Кортни кричит мне, вставая:

– Сегодня, я думаю, нам не помешает закинуться!

Я киваю. Солист, Боно, визжит что-то вроде: «Where the Beat Sounds the Same», – Эвелин с Эшли уходят, чтобы купить сигарет, посетить дамскую комнату и выпить чего-нибудь освежающего. Луис садится рядом со мной.

– Девушки скучают, – кричит он.

– Кортни просит достать кокаина, – кричу я.

– О, замечательно. – Он сразу мрачнеет.

– У нас где-нибудь столик заказан?

– В «Брюсселе», – кричит он, взглянув на свой Rolex. – Но я что-то сомневаюсь, что мы успеем.

– Если мы не успеем, – предупреждаю я, – я вообще никуда не пойду. Можете высадить меня около дома.

Успеем, – кричит он.

– А если нет, как насчет японской кухни? – предлагаю я, немного смягчившись. – В верхнем Вест Сайде есть один неплохой суши-бар. Называется «Лезвия». Шеф-повар раньше работал в «Исоито». Этот бар получил очень высокий рейтинг в «Загате».

– Бэйтмен, я ненавижу японцев, – кричит мне Керрутерс, закрыв одной рукой ухо. – Маленькие узкоглазые уроды!

– Что, – ору в ответ, – что ты такое несешь?!


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.049 сек.)