АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

АББАТСТВО ТЕЛЕМА

Читайте также:
  1. Методы телемаркетинга

Ланч состоял из рыбы, невиданного нами доселе вида; с длинным, тонким туловищем и клювом, наподобие меч‑рыбы. Мы были очень голодны; но эта еда и при любых обстоятельствах была бы изысканна на вкус. Трапезу продолжили сыром, медом и мушмулой, а завершили ее, и блистательно, кофе по‑турецки; каждый выпил столько чашек, сколько пожелал, и с бенедектином.

Мы запивали пищу грубым, крепким вином здешнего производства; и оно казалось нам лучшим из вин. Ведь оно не подвергалось никакой химической обработке. В нем содержалась некая наследственная живительная сила. Оно было первобытным, как и все устройства в Аббатстве, однако свежесть и неискусственность всего этого более чем поразила даже наш развитый вкус. Ведь мы явно были приглашены к ланчу с избранным обществом олимпийских божеств; и угощения как будто тоже были им под стать!

Кроме того, у нас не было времени на критику; мы всецело были поглощены красотой окрестностей.

Далеко на Западе, череда холмов убегала прямо в море, и до самых дальних вершин было миль пятьдесят; тем не менее, в весенней прозрачности воздуха они выделялись четко. Мы даже смогли разглядеть на передней линии горной цепи ряд небольших темных утесов, выступающих параллельно тем, что в дали, но примерно десятью милями ближе. Оттуда в нашу сторону тянулась береговая линия витиеватым изгибом неописуемой красоты и величия. Телепил был расположен на мысе, поэтому ничто не обрывало мощный отрезок морской стихии между нами и дальним пределом, с его конической формы близнецами, что нависают над главным городом этого края; тем, из которого мы двинулись в путь нынче утром.

В левой части береговой линии громоздились фантастических форм и окраски горы, и они простирались оттуда до самого края холма, где мы сидели. Если смотреть прямо, то там сливался с горизонтом океан. Свет играл на его волнах, подобно некой загадочной мелодии Дебюсси. Он разнился в оттенках от нежнейшего канареечно‑желтого и серовато‑зеленого через бесконечные переливы, точно павлиний хвост, до сиреневого и темно‑лилового. Переливчатые заплаты красок блуждали по воде в калейдоскопической фантазии.

Чуть направо, беспредельный вид на море был отсечен обрывистой, отвесной скалой, увенчанной развалинами церкви, и опять же еще раз направо и вверх цельный утес вздымал к горизонту свой отвесный ужас — зубчатую стрелу диковинно вырезанной башни. За всем этим склон неожиданно сглаживался, и оттуда горная порода делала финальный прыжок к своей высоте, где стояли останки греческих храмов.

С еще большей стремительностью обрыв с правой стороны уходил прямо в море. Но с этого бока вид застилали оливковые рощи, кактусы и дубы. Терраса непосредственно под нами была окаймлена каменистым садиком, где цвела огромная герань, заросли крупных маргариток, высокие стебли фиолетовых ирисов в соседстве с купой тростника, вдвое выше человеческого роста, который раскачивался, словно танцовщики под музыку нежного бриза, что струился с морских просторов.

Прямо под террасой росли тутовые деревья, вишни и яблони в цвету, вместе с некоторым количеством разноцветных деревьев, чье название было мне неизвестно.

В промежутке между домом и холмом, вырастающим за ним на юге, имелся покрытый травой сад. Он утопал в тени гигантского дерева с незнакомыми листьями, а за ним стояли два персидских ореха, точно телеграфные столбы циклопов, поросшие сучками темно‑зеленых листьев, напомнивших мне гвардейские киверы.

С появлением кофе, правило безмолвия была нарушено. Но Царь уже вышел из‑за стола. Афина объяснила, что согласно принятой в Аббатстве теории, питание — всего лишь достойная сожаления заминка в работе, и приступая к еде, они говорят «Волю», дабы подчеркнуть тот факт, что единственным оправданием этому занятию может служить необходимость поддержания организма в состоянии содействия исполнению Великого Труда, каким бы он ни был при каждом отдельном случае. Когда кто‑то поел, он или она поднимались и уходили без церемоний, возобновляя прерванную работу.

Лам вышел из дома во фланелевой рубашке и штанах из оленьей кожи для езды верхом. Он присел и стал пить свой кофе с бенедектином, покуривая тонкую, черную сигару, такую крепкую, что сам ее вид внушал опасения.

— Надеюсь, вы простите мне этот день, — сказал он. — Мне нужно обойти с инспекцией остальные постройки. Этот дом, так сказать, только приемная, где мы принимаем посторонних. В других местах проходят курсы тренировок в согласии с Волями их постояльцев. Вы будете спать здесь, конечно, и обдумаете причину вашего прибытия сюда. Нет, Дионис, сейчас не время говорить «Он провалился в колодец, называемый „Почему“, и там сгинет вместе с собаками Разумного Смысла». А я буду спать здесь внизу, вместо моей одинокой башенки, где я сплю обычно.

Мы заметили, что Киприда и мальчики тихонько улизнули; только Афина оставалась за столом, поглощенная изучением меня и Лу.

— В отсутствие Лалы, — продолжал говорить Царь, — сестра Афина — наш главный психолог. Вы найдете ее познания весьма полезными для вас и вашей работы. Я оставлю ее обсуждать дела с вами на пару следующих часов. Но первым делом, разумеется, вам нужно отдохнуть от дороги.

Он встал и скрылся за углом здания. Мы не чувствовали потребности в отдыхе, слишком сильно заинтересовала нас атмосфера этого места. Наше воображение оживили не просто курьезные обычаи; сама атмосфера и люди, не поддающиеся определению, вот, что смущало нас больше всего. Эта смесь простоты и изящества уже сама по себе была необычна, но еще диковинней было сочетание абсолютной личной свободы с тем, что в некотором роде было весьма суровой дисциплиной. В автоматической регулярности, с какою все здесь проделывалось, был, казалось, намек на почти прусский армейский порядок.

Лу мгновенно отметила эту черту, и со своей обычной откровенностью напрямую обратилась к сестре Афине за объяснением.

— Спасибо, что напомнили мне, — ответила Афина. — Большой Лев считает, что вам лучше отдохнуть. Пожалуй, вы ляжете в студии. Вам не хочется спать, я знаю, но мы можем говорить там также, как и здесь. Поэтому вам лучше устроиться поудобнее, пока я буду разъяснять вам наши забавные порядки.

Приготовления к отдыху здесь были такие же первобытные, как и все остальное. В студии на полу были неширокие матрасы на пружинах, поверх которых были навалены удобные подушки. Мы рухнули на них, хотя и не без колебаний; но очень быстро обнаружили, что лежать на них куда покойнее, чем на чем‑нибудь более высоком. От этого комната выглядела более просторной, а ощущение отдыха было более явственным. В столь низком положении было нечто окончательное, и уж точно гораздо удобнее было располагать сигареты и напитки на полу, а не на столе. Мы выяснили, что доселе повсюду передвигались в подсознательном страхе что‑нибудь опрокинуть. Я начал понимать, почему пикник на траве дает такое чувство свободы. Из‑за отсутствия беспокойства, терзающего нас не меньше оттого, что мы его не сознаем.

Сестра Афина вытянулась в складном кресле, также очень низком. Оно позволяло ей без труда доставать до стакана на полу.

— Насчет того, о чем вы спрашивали, — начала она, — это совершенно верно, дисциплина у нас тут крепка, как ванадиевая сталь; но мы созданы, чтобы выдумывать все для самих себя и правила нас не тревожат, коль скоро нам видна их цель.

В так называемой цивилизованной жизни по меньшей мере две трети нашего времени уходят на ненужные вещи. Это место задумано так, чтобы дать каждому максимум времени для исполнения его собственной Воли. Хотя, конечно, если вы прибыли сюда с твердой решимостью возмущаться всем, что отличается от ваших привычек, вы можете довести себя до постоянного раздражения, которое будет усугубляться полным отсутствием каких‑либо помех на пути удовлетворения ваших желаний. Когда я попала сюда два года назад, каждая деталь здешнего быта была если не обидной, так неприятностью. Но понемногу я освоилась, наблюдая, как здесь все продумано. Эти люди были несравненно эффективнее меня, потому что экономили время и труд, которые я по привычке растрачивала на пустяки. Я не смогла бы их побороть, также как Дионис не смог бы побороть Джека Демпси. Здесь абсолютно нечем заниматься для развлечения, исключая прогулки, лазанья по горам, чтения и игры Телемитов; ну и, разумеется, летом — купание. Работа по дому практически не отнимает времени, из‑за простоты здешней жизни. Здесь некуда ходить и нечего делать. В результате выходит, что еда вместе со всем остальным занимает чуть больше часа от нашего бодрствования, и того, что можно назвать необходимой работой. Сравните это с Лондоном! На простое одевание требуется больше. А эти рубища достаточно декоративны для королевского банкета, но, тем не менее, они также пригодны для любых других дел, кроме альпинизма. Чтобы одеться или раздеться нужно тридцать секунд. Даже наши походные костюмы — это всего лишь рубашка, пара брюк, чулки и теннисные тапочки, взамен вот этих сандалий, — и мы готовы выдвигаться.

Лу и я сонно слушали этот доклад. Он заинтересовал нас настолько, что мы попросту не смели засыпать. С этой целью мы приняли по большой понюшке героина. Сестра Афина выпрыгнула из кресла.

— Едва не забыла, — сказала она. — Я ведь должна принести вам ваши графики.

Она подошла к шкафу и достала оттуда два бланка. Мы томно поставили наши крестики в соответствующих разделах.

— Простите за вмешательство, — добавила Афина, — но Магический Дневник у нас в Аббатстве самая важная вещь.

Героин пробудил меня окончательно.

— Кажется, смысл мне понятен. Все ваши правила направлены на сокращение житейской стороны, управляемой с помощью правил, причем как можно в большей степени.

— Именно так, — кивнула она.

— Но послушайте, — подала голос Лу, — все это очень хорошо, но я не знаю, что мне с собою делать. Стрелки на часах вашего Аббатства должно быть ползут страшно медленно.

— Побойтесь Бога, — воскликнула Афина, — здесь ни у кого нет ни одной лишней минуты.

Тут мы открыто рассмеялись.

— Легко заметить, что вы ученица Царя Лестригонов. Вы усвоили его способность к парадоксам во всей полноте.

— Я знаю, что вы имеете в виду, — ответила она, улыбаясь. — Если вы особа ленивая, то это наихудшее место на земле, чтобы скучать, и чем ленивее вы намерены быть, тем скучнее вам будет скучать. Была тут у нас одна парочка в прошлом году, безнадежное дрянцо. Они называли себя писателями, и воображали, что трудятся, если удалялись после завтрака и выдавали полстранички вздора к обеду. Однако, они не знали, что значит работать, и пребывание здесь едва не свело их с ума. Аббатство им наскучило, друг другу они тоже наскучили, и были вдобавок очень оскорблены тем, что все над ними смеются. Но выхода они увидеть не могли, и не воспользовались им, когда им его указали. От этого они заболели физически и, наконец, убрались ко всеобщему облегчению туда, где они могут лодырничать и корчить из себя великих гениев без ограничений. Большой Лев за день делает больше, чем они сделают за всю свою жизнь, если даже доживут до следующего столетия. Мне, правда, тоже было жаль, что у них ничего не вышло. Сами по себе они были очаровательны, если бы не навязывали нам с дубовым упрямством свой идеал правильного поведения. Они проехали тысячу миль ради обучения, и после этого не пожелали дать нам шанс их обучить. Но у них хорошие мозги, и печать этого Аббатства не сотрется никогда. Они поступили бы мудрей и лучше, если бы остались здесь, и они будут умнее, если позволят себе это как можно скорее признать!

— Вы нас не пугайте, — промолвила Лу с глубокой тревогой. — В отличие от этих людей мне утешаться нечем. Я не так наивна, чтобы считать себя Wunderkind. Вы, вероятно, и без моих слов знаете, что я всю жизнь только и делала, что лодырничала. И если мне не над чем лениться, я впадаю в прочнейшую скуку.

Сестра Афина молча согласилась.

— Верно, здесь либо лечат, либо убивают, — признала она со смехом. — Но мне доставляет радость, что большинство все‑таки выздоравливает. У тех двоих, о которых я вам рассказала, не получилось только по причине их крайнего эгоизма и тщеславия. Они все истолковывали неверно, и ожидали, что все падут перед ними ниц, только потому что они неудачники. И на каждом повороте у них на пути вырастал Большой Лев, и возвращал их к действительности. Но правда оказалась для них слишком горьким лекарством. Если бы они признавали факты, они смогли бы эти факты изменить, и научились бы делать что‑нибудь стоящее. Однако, они предпочли холить и лелеять иллюзию притеснения. Они убедили себя, что их распинают, когда им всего лишь умыли их физиономии. Но грим самомнения был наложен слишком толстым слоем; вот они и убрались, рассказывая, как плохо с ними обращались. Только они сами напросились на такое обращение, и оно все равно принесло бы им добро, когда бы они увидели все в перспективе, и открыли бы, что низкая лесть небольшой клики ненормальных в Сохо на самом деле не так полезно для их души, как правильное порицание от их друзей в этом Аббатстве.

— Да‑да, это я, конечно, понимаю, — сказала Лу, — и я слишком хорошо знаю Бэзила, чтобы попасть впросак на этот счет. Но меня все еще немного беспокоит эта ваша страшная рациональность. Что же мне то поделать с собою. Разве вам не понятно, что именно скука или боязнь скуки и привели меня к героину, как к способу времяпрепровождения?

— Все именно так, — очень серьезно молвила Афина. — Это место вовсю способствует тому, чтобы удариться в запой. И вот почему Большой Лев настаивает на нашем прохождении через суровую школу. Но мы за очень короткое время осознаем, что в этом мире недостаточно героина, чтобы помочь нам преодолеть все дни нашей жизни в таком мрачном месте, так что мы бросаем его за ненадобностью.

Еще один из законченных парадоксов Бэзила, выдвинутый в рабочем порядке. Однако из уст уравновешенных, серьезно мыслящих людей такого рода они звучали по‑другому. Личность Большого Льва — величайшая ценность, которой он обладает с одной стороны, но с другой — она мешает ему ужасно. Его циничная манера, его привычная ирония, и создающееся впечатление, будто он насмехается над собеседником, все это заставляет последнего отвергать все, что предлагается ему как «простой парадокс», без исследования. Ум Лама развит однобоко; но сестра Афина говорила с такой простой честностью и прямотой, что хотя у нее тоже было собственное чувство юмора, идеи Бэзила оказывались гораздо более эффективными, когда проходили через механизм ее сознания, нежели когда они сходили свежими у него с языка. У меня всегда была склонность не доверять Царю Лестригонов. Однако было невозможно не доверять этой женщине, которая верила ему, или сомневаться в ее праве верить Ламу.

Он никогда, похоже, не был способен воспринять себя серьезно, возможно потому, что боялся показаться напыщенным шутом или педантом; но она воспринимала его серьезно и брала от него самое лучшее.

— Ну, Сестра Афина, — сказала Лу, — если даже от героина нет никакого толка, то что тогда?

— Я боюсь, что мне придется познакомить вас с другим парадоксом, — заметила она, прикуривая сигарету. — Опасаюсь, что на первый взгляд вы заподозрите в нем что‑то неправильное. Ведь это действительно полный революционный разрыв с очевидностью. Но я сама прошла через это, и очевидный факт заключается в следующем: попав сюда и получив в распоряжение гораздо больше времени, чем мы когда‑либо имели, мы начинаем впадать в отчаяние. В большом городе, если нам скучно, мы просто оглядываемся вокруг в поисках какого‑то развлечения, и находим их. Но здесь нет облегчения или возможности такового. Мы должны либо полностью скатиться по наклонной плоскости или учиться плавать. Есть и другой случай, с помощью которого Большой Лев, который, несомненно, сам Сатана, экономит время. Только очень глупый человек не обнаружит за сорок восемь часов здесь все возможности развлекать себя любым из обычных способов. В Лондоне человек может потратить всю свою жизнь, прежде чем доведет свое сознание до той точки, которой добивается Большой Лев. Поэтому здесь его немедленно ставят перед фактом, что ему непременно придется найти себе занятие. Ладно, мы идем и спрашиваем Большого Льва; и Большой Лев говорит: «Твори, что ты желаешь». «Но, да, — восклицаем мы, — а что это!». Он грубо отвечает: «Выясните». Мы спрашиваем, как выяснить; и он парирует: «Откуда вы знаете, что есть хорошего в легковом автомобиле?». Ну, мы поразмыслим немного; и затем скажем ему, что выяснили применение легкового автомобиля путем изучения его, осмотрев его различные детали, сравнив их по отдельности и в целом со сходными машинами, чье использование мы уже знаем, такими как повозка и паровой двигатель. Мы решили, что автомобиль создан для того, чтобы путешествовать на нем по большим дорогам. «Очень хорошо, — говорит Большой Лев. — Берите выше. Изучите себя, ваши способности и намерения, направление вашего ума, и устремления вашей души. Позвольте мне заверить вас, вы обнаружите, что это исследование оставит вам очень мало времени, чтобы изумляться, какого же черта делать с самими собой». «Большое вам спасибо, — отвечаем мы, — но, предположим, что наше суждение неверно, предположим, что трогающийся с места автомобиль в действительности гроб, содержащий в себе труп». «Почти так, — замечает Большой Лев, — если вы должны проверить ваше суждение; вы не делаете это, спрашивая точку зрения людей, которые, возможно, более невежественны, чем вы сами; вы забираетесь в эту чудовищную штуковину, нажимаете нужный рычаг, и если она едет, значит это автомобиль, и вы не сделали никакой ошибки. Не читали ли вы, что сказано в Книге Закона: „Успех — доказательство твоей правоты“? И позвольте мне снова заверить вас, что когда вы соберетесь с силами, творя свою Истинную Волю, вы не сможете найти время для скуки».

Афина отбросила прочь свою сигарету, после того как прикурила еще одну. Она, казалось, предавалась размышлениям, словно через ее сознание проходили даже еще более глубокие мысли, чем те, которым она придавала столь изящную выразительность.

Мы внимательно за ней наблюдали. Героин успокоил и интенсифицировал наше мышление, сильно простимулированное ее объяснением. У нас не было желания ее прерывать. Мы хотели, чтобы она говорила вечно.

Ее поглощенность своими мыслями становилась все более заметной. После очень долгой паузы она вновь начала медленно говорить, как казалось, больше с самой собой, чем с нами, и, скорее, с намерением придать форму своей собственной мысли, нежели инструктировать нас.

— Я полагаю, что в этом‑то и заключается главная идея, — сказала она.

У нее был любопытный рот, с прямоугольными губами, какие можно заметить в некоторых старых Египетских статуях, и с изгибами на уголках, в коих таились бесчисленные возможности самовыражения. Глаза — глубоко посаженные и спокойные. Лицо квадратное с очень своеобразным подбородком, выражающим потрясающую решимость. Я никогда еще не видел женского лица, в котором мужественность была бы так сильно обозначена.

— Да, я думаю, что понимаю это сейчас. Он заставляет человека прийти к тому, что я могу назвала бы точкой смерти. Из нее он видит всю свою жизнь в перспективе, и, таким образом, схватывает ее значение. Но, вместо того, чтобы отправиться на встречу с неизвестным, как в случае со смертью, у него остается возможность и необходимость вновь вернуться к своей старой жизни в той точке, где он оставил ее, но уже с ясной способностью постигать прошлое, определяющее будущее. В этом смысл того, что он зовет посвящением. Так я понимаю изречение: «Ты не имеешь никакого права, кроме как творить то, что ты желаешь». Вот почему старые жрецы в Древней Греции помещали посвящаемого в темную и тихую келью, предоставляя ему выбор: или сойти с ума, или познать себя. И когда ему возвращали свет и жизнь, любовь и свободу, он становился в полном смысле этого слова Неофитом, человеком заново рожденным. Большой Лев проделал с нами то же самое, только мы то есть не понимали, что он делает. Я сама прошла через это, но не понимала отчетливо, что же на самом деле со мной случилось, пока не попыталась объяснить это вам.

Ощущение зачарованности вновь переполнило меня. Я бросил взгляд на Лу, и заметил по ее глазам, что она чувствует то же самое. Но она содрогалась от возбуждения и нетерпения. Ее взгляд впился в лицо Сестры Афины с жадным пылом. Она стремилась как можно скорее испытать сама это потрясающее переживание. Мое собственное настроение было слегка иным. Вся моя прошлая жизнь предстала передо мной в виде череды пульсирующих картинок. Я восставал против непоследовательности и бессмысленности прошлого. Достижения, которыми я гордился, потеряли весь свой смысл, потому что они, не привели меня никуда. На ум мне пришли слова Льюиса Кэррола:

«Мудрая рыбка никогда никуда не отправляется без дельфина». И вне всякой связи в мое сознание ворвалась мелодия:

 

Will you, won`t you, will you, won`t you,

Won`t you join the dance?

 

Когда я проснулся, было, полагаю, около полуночи. Кто‑то накинул на меня плед. Я не замерз, несмотря на бриз, врывавшийся в открытую дверь. Последнее насторожило меня — очень странно, что она была открыта. Эта местность пользовалась дурной славой якобы из‑за изобилия разбойников.

Царь Лестригонов сидел за своим столом и что‑то писал при свете лампы. Я лениво наблюдал за ним, чувствуя себя очень комфортно, и был несклонен двигаться куда бы то ни было.

Вскоре я услышал глухой звон колокола в отдаленной церкви. Пробило двенадцать часов.

Лам немедленно поднялся, пошел к двери, спустился вниз по ступенькам и вышел на залитую лунным светом террасу. Он обратил лицо к северу. Глубоким торжественным голосом он декламировал то, что очевидно было заклинанием.

— Приветствую тебя, кто есть Ра безмолвия, даже тебя, кто есть Кефра жук, что путешествует под небесами в челне полуночного часа солнца. Тахути стоит в своем великолепии на носу, и Ра‑Хоор правит рулем. Приветствую тебя из чертогов вечера!

Он сопровождал речь сложной чередой жестов. Когда он закончил и вернулся, то заметил, что я проснулся.

— Ну, хорошо ли вы поспали? — спросил он мягко, стоя у моего матраса.

— Никогда еще не спал лучше.

Было бы невозможно передать все детали даже одного дня в Телепиле. Жизнь здесь обладала всей полнотой жизни под героином, но без присущих ей разочарований. Поэтому я буду просто отбирать происшествия, которые прямо относились к нашему Чистилищу.

Вскоре я снова провалился в сон после короткой беседы с Бэзилом относительно каких‑то малозначительных вещей, и проснулся утром гораздо более освеженный, и по‑прежнему преисполненный убеждения, что подняться без героина невозможно. Однако блестящее весеннее солнце, и его лучи, так свежо падавшие на зелено‑серые и серовато‑коричневые скалы напротив, напомнили мне, что я приехал в Телепил восстановить свою молодость. Я сдержал свою руку. Мало‑помалу сила возвращалась ко мне; но по мере того, как она возвращалась, чувство беспомощности в отсутствие героина заменило страстное желание его.

Я сполз с матраса и нетвердо поднялся на ноги. Лу все еще спала, и она выглядела столь очаровательно в чистом бледном свете, проникавшем в комнату, что я принял твердое решение порвать с той привычкой, что разрушила нашу любовь. Только во сне она и была прекрасна за все эти последние месяцы. Когда же она просыпалась, выражение напряженности и отчаянья на ее лице, нервный тик и разрушение плоти из‑за неспособности печени справиться с токсичным воздействием наркотика, делали ее не только в два раза старше ее возраста, но и отвратительной в пороке, более омерзительном, нежели любые чисто эстетические ошибки природы.

Красота Лу, в большей степени, чем у любой другой знакомой мне девушки, зависела от ее духовного состояния. Влияние какой‑то идеи могло трансформировать ее в одно мгновение из Венеры в Ехидну или наоборот.

Глубокое духовное удовлетворение сделало ее такой привлекательной этим утром. Но даже пока я стоял и смотрел на нее, ужасающая героиновая жажда почти заставила меня принять порошок ранее, чем я осознал движение моего тела. Но я вовремя заметил этот порыв, и подумал, что прогулка на свежем воздухе поможет мне миновать критический момент. Как только я вышел из дома, меня встретила Сестра Афина.

— Твори, что ты желаешь, да будет то Законом, — сказала она.

Это было обычное утреннее приветствие в Аббатстве. Как я ни привык к этой фразе, она все еще заставляла меня врасплох.

— Доброе утро, — отозвался я несколько смущенно.

— Ответ — «Любовь — закон, любовь подчиняется воле», — улыбнулась она. — Мы обмениваемся этим приветствием, чтобы быть уверенным, что вид наших друзей не отвлекает нас от Великого Труда. А сейчас мы можем поговорить о чем угодно. О нет, не можем, я должна сначала проверить ваш вчерашний график.

Я принес его и мы сели вместе за стол. Разумеется, там был только один крестик. Афина сразу посуровела.

— Это крайне нерегулярно, брат, — заметила она. — Вы не заполнили вторую колонку.

Я обнаружил позже, что частью системы Аббатства было делать вид, что вы очень сурово относитесь к любому нарушению правил, и затем показываете каким‑то дружелюбным замечанием, что не это имели в виду. Целью такого поведения было внушить провинившемуся, что проступок был на самом деле очень серьезным, так что напускной выговор производил впечатление самого настоящего искреннего обвинения.

Не зная этого, я был удивлен, когда она продолжила:

— Это ничего, Петушок, мы знаем, что вы — новичок.

Но ее палец указывал строго на вторую колонку. Над ней было написано: «повод для принятия дозы».

Ну что ж, Дионис показал мне выход из этого положения, так что я нагло вывернулся, воскликнув:

— Довольно Почему, будь оно проклято, собака!

Эффект был электризующий. Мы оба разразились низким музыкальным смехом, который, как мне показалось, утонченно гармонировал с красотой апрельского утра.

— И дьявол способен цитировать священное писание, — возразила она, — и суть этого изречения относится к кое‑чему совершенно другому. Дело в том (она стала очень серьезной), что мы хотим, чтобы вы поняли происходящее в вашем собственном сознании. Мы все делаем так много глупостей, по самым нелепым причинам или вообще без оных. «Прости их, Господи, ибо не ведают они, что творят» относится к девяти десятым наших действий. Мы так многого уже добились в этом Аббатстве, потому что научились следить за нашим сознанием и не давать самим себе терять даже мгновение на что‑нибудь никчемное, или подменять один образ действия другим, и таким образом терять все. В вашем случае, задача состоит в том, чтобы научиться управлять наркотиком столь могущественным, что едва ли один человек из десяти тысяч имеет малейший шанс выбраться из его тисков. Особенно это важно потому что, боюсь, вы скоро обнаружите, — вернее, я хотела сказать, надеюсь, вы довольно скоро выясните, что ваше сознание приобрело определенные болезненные склонности. Вы мыслите извращенно. Большой Лев уже рассказал мне, как вы дошли до состояния, когда принимаете одну дозу, чтобы заснуть, и другую, чтобы снова проснуться, и когда пытаетесь скрыть принимаемое количество от того самого человека, на глазах у которого вы его принимали. Другая сложность состоит в том, что нужда или потребность в наркотике всегда нарушает ментальное равновесие. Человеку, который нуждается в еде или деньгах, приходят в голову очень странные мысли, и он делает вещи, не обязательно напрямую связанные с его потребностью, как бы она ни была настоятельна, которые совершенно не вяжутся с его характером.

Я взял карандаш и написал тут же против крестика во второй колонке: «С целью постичь наилучшим образом в высшей степени познавательную лекцию Сестры Афины».

Она весело засмеялась.

— Вы видите, это повторение истории с Адамом и Евой! Вы пытаетесь переложить ответственность на меня. Между прочим, я заметила, что в данный момент вы снедаемы беспокойством. Если вы не хотите принимать героин, а вы не хотите, то вам не нужно доводить себя до такого состояния, как сейчас, и лучше принять белую таблетку. Она не даст вам заснуть, так как вы уже отдыхали ночью, и этой бедной небольшой штучке не останется ничего, кроме как обежать ваше солнечное сплетение и слегка причесать все ваши нервишки, чтобы они стали мягкие и пушистые.

Я воспользовался советом и почувствовал себя гораздо лучше. В этот момент появился Царь Лестригонов и вызвал Сестру Афину на партию Телемы. Я вывел Лу; и мы сидели во дворике, наблюдая, как они играют.

Игра называется Телемой из‑за разнообразия ударов. Это своего рода смесь с футболом, но здесь нет боковых линий, только низкая стена сзади, и если за нее попадает мяч, то он находится вне игры, также как если он попадает за пределы вертикальных линий, нарисованных на стене или ниже планки около фута от земли. Мяч можно ударять любой частью тела, но только когда он свободен. Игра эта захватывающе зрелищна.

После двух геймов игроки тяжело дышали. Счет напоминал теннисный, но, каждое очко имело односложное имя, чтобы экономить время. При этом в них также заключался определенный поразительный скрытый смысл — с целью ближе познакомить ум с идеями, которые обычно возбуждают.

Вся система Царя Лестригонов заключалась в том, чтобы научить людей не обращать никакого внимания, точнее эмоционального внимания, на все суетное в жизни. Величайший вклад в притягательность наркотиков внес тот шум, что поднят вокруг них; то, что на них сосредоточено общественное внимание. Абсент, запрещенный во Франции, Швейцарии и Италии, все еще свободно продается в Англии, и никто еще никогда не встречал англичанина, одержимого абсентом. Если кто‑нибудь вобьет себе в голову начать газетную кампанию против абсента, то он начнет представлять опасность для общества в очень короткие сроки.

Царь Лестригонов освобождал человеческий ум, применяя противоположную формулу. У него были в распоряжении множество уловок, чтобы заставить людей воспринимать самые поразительные зрительные и слуховые ощущения как нечто заурядное. Даже детей он сталкивал лицом к лицу с этими потрясающими идеями, в том возрасте, когда они были еще слишком молоды, чтобы страдать сложившимися фобиями.

Гермес, в возрасте пяти лет, уже привык наблюдать за хирургическими операциями и тому подобным, видел, что случается с теми, кто утонул или упал со скал, и, в результате, полностью потерял страх перед этими вещами.

Эти принципы были объяснены нам во время нескольких передышек между сетами. Сестра Киприда и трое или четверо остальных пришли из других домов, чтобы принять участие в игре.

Чрезвычайная активность и беззаботность всех ошеломили меня и Лу. Нас попросили присоединиться к игре, и наша неуклюжесть стала для нас острым источником досады. Мы были слишком ослаблены нашим злоупотреблением наркотиками, чтобы держать себя в руках; в результате мы испытали прилив страстной решимости освободиться от этого рабства.

Впрочем, страдания этого утра только начинались. В Аббатстве было обычаем отмечать прибытие новичков пикником на вершине горы. Из Аббатства тропа вела через небольшой участок, засаженный деревьями, к неровной, поросшей кустарником узкой дороге между двумя стенами. В их конце высился акведук. Лу и я слишком нервничали, идя по узкой тропинке. Нам пришлось пойти в обход, и от этого происшествия нам стало еще стыднее.

На другой стороне вздымались крутые холмы. Полоска травы вела к глубокому оврагу, на дне которого виднелись останки стены древнего города, венчавшего скалу две тысячи или больше лет тому назад, когда климат был менее засушливым, и население могло вполне положиться на ливень, вместо того, чтобы рыскать в округе в поисках родников и источников.

Царь Лестригонов привязал себя к середине веревки с Дионисом на одном конце и с Гермесом на другом; тогда как мы, в сопровождении Киприды и Афины, с усилием взбирались по козлиной тропе, петлявшей зигзагом по травянистому склону. Команда Лама штурмовала контрфорс скалы справа от нас.

Царь Лестригонов заставил Гермеса карабкаться вверх по самым крутым утесам. Иногда он давал ему совет, но не оказывал никакой помощи. Однако он был всегда наготове подстраховать мальчика, и если бы тот сделал ошибку и сорвался, то Лам бы немедленно его поймал и спас от травм. Но сам ребенок не знал, как за ним внимательно наблюдают и охраняют. Бэзил в любом случае обращался с ним, как отвечающий за него старший товарищ.

Их продвижение было неизбежно медленным, но таким же оказалось и наше. Лу и я не могли пройти более ста футов или около того без отдыха. У нас было достаточно времени, чтобы наблюдать за скалолазами, и было увлекательно следить за работой ума Гермеса, и за тем, как он разрешал встававшие перед ним все новые и новые проблемы.

Во многих случаях самым простым было обогнуть препятствие, но он никогда не пытался сделать это. Царь Лестригонов уже внедрил в его мозг идею, что радость скалолазания состоит именно в преодолении наиболее трудных участков.

Остановившись в шаге от расщелины, ребенок внимательно изучал ее, словно это была математическая задача. Один или два раза он приходил к выводу, что ему с ней не совладать, и в этих случаях Царь Лестригонов шел первым, выкрикивая инструкции, чтобы обозначить точные места, где он упирался в скалу руками и ногами; и тогда уже наступала очередь Гермеса осторожно следовать за ним, причем, как правило, он проделывал маршрут на ослабленной веревке. Пример лидера учил его, как преодолевать препятствия.

Что касается Диониса, его метод был полностью иным. Он не обладал ни интеллектуальной мощью старшего мальчика, ни его благоразумием, и он карабкался вверх со своего рода буйным вдохновением.

На вершине гребня козлиная тропа сворачивала под стеной направо, к той точке, где находился пролом, через который можно было легко пролезть. Здесь мы вновь присоединились к скалолазам.

— Завтра, — сказал Гермес с достоинством зрелого проводника‑альпиниста, — я проведу тебя через Великую Расселину.

Дионис поднял свою головку.

— Я не знаю, смозет ли он беребраться через дыру, — посетовал он.

Царь Лестригонов снял веревку и свернул ее в кольцо, намотав вокруг своего колена. Мы же с трудом, болезненно охая, побрели по очень неровной площадке к вершине скалы. Зрелище двух мальчиков, перепрыгивающих с валуна на валун, нас одновременно восхищало и приводило в уныние.

Наконец мы достигли вершины. Два брата, тащившие провизию в рюкзаках, уже начали раскладывать ее на верхней площадке, поросшей травой.

 

ГЛАВА VI

ИСТИННАЯ ВОЛЯ

Лу и я были совершенно измучены восхождением; и Царь Лестригонов напомнил нам, что в этом заключалась формула Аббатства Телема в Телепиле — каждый должен достичь вершины, шаг за шагом, благодаря его собственным усилиям. Речь не шла о том, чтобы взмыть в воздух с чужой помощью, и со всей вероятностью снова с глухим ударом шлепнуться на землю.

Мы обнаружили, что время от времени в ходе восхождения у нас перехватывало дыхание, хотя оно заняло только три четверти часа, и мы, несомненно, никогда бы не достигли вершины не прибегая к героину. Но все это время, мы непрестанно изумлялись, наблюдая за поведением мальчиков; за их независимостью, бесстрашием, и инстинктивным умением экономить силы. Нам в голову не приходило, что дети такого возраста способны добиться, хотя бы физически того, что им удавалось, по всей очевидности без особых усилий.

Что же касается их моральной готовности, то это полностью превосходило всякое наше понимание. Я сказал что‑то в этом роде; и Царь Лестригонов тут же возразил, что именно моральная готовность сделала возможными физические достижения.

— Вы обнаружите это на вашем собственном опыте. Это существенно поможет вам отказаться от ваших нынешних привычек. Когда вы энергично примитесь за дело, то должны вынести все до конца, а конца этого вы никогда не достигнете, пока не скажете либо да, либо нет, без разницы, вашим физическим ограничениям.

Но ни я, ни Лу не были в состоянии адекватно воспринять эти слова. Мы были слишком восхищены нашим физическим триумфом над скалой, каким бы пустячным он не казался; и наше поведение во время беседы напомнило о некоторых ощущениях, которые человек испытывает после полета. Та же самая отчужденность от дел этого мира, те же самые надмерные видения повседневной жизни; красновато‑коричневые крыши домов, пятна возделанной земли, отдаленные склоны холмов с их волшебной отстраненностью, равнина морской глади, уплывающая вдаль береговая линия; все эти вещи были многочисленными свидетелями одной великой истины: только болезненное восхождение на вершину, недоступную для вмешательства общества, поможет обрести точку для наблюдения, с которой можно объективно оценить Вселенную.

Тут же мы провели моральную аналогию к нашему физическому положению, и приложили ее к нашей насущнейшей проблеме. Наперекор тому, что говорил Лам, мы по‑прежнему были одержимы идеей, что должны прекратить прием героина.

Следующие несколько дней прошли в напряженных попытках сократить число приемов, и именно тогда мы начали обнаруживать животное коварство наших тел. Чтобы мы не делали, всегда находится причина, настоятельный довод для принятия дозы в любое время.

Наш рассудок тоже начал играть с нами шутки. Мы стали ловить себя на споре о том, зачем была нужна та или иная доза. Как только мы начинали сокращать число доз, они становились больше в количественном отношении. В итоге мы дошли до состояния, когда то, что мы считали правильной дозой, нельзя было одолеть как единственную понюшку. Но самое худшее, я понял это в один день, когда я упорно противился соблазну уступить своим желаниям — период между дозами, каким бы длительным он не был, рассматривался единственно как период между дозами и никак иначе. Иными словами, воздержание воспринималось с отрицательной стороны.

Суть жизни заключалась в принятии героина. Интервалы между дозами не считались за жизнь. Это напоминало отношение нормального человека ко сну.

Меня неожиданно осенило, что этот болезненный процесс постепенного приучения к воздержанию был вовсе не лечением в правильном смысле этого слова.

Бэзил оказался прав на все сто. Я должен поставить все с ног на голову и рассмотреть мою жизнь в позитивных понятиях. Именно это он имеет в виду, говоря «Твори, что ты желаешь». Я ломал голову над тем, в чем же заключается моя истинная воля? Существует ли она вообще на самом деле? Мои расчеты говорили мне, что должна существовать. Как много сил не было бы задействовано в процессе, человек всегда способен найти их результирующую.

Но все это были чудовищно общие рассуждения. Желание наше принять героин осознавалось кристально ясно. При приеме героин больше не производил какого‑либо особенного эффекта. Сейчас, когда я снизил употребление до двух или трех доз в день, по большей части казалось, что у меня нет определенной цели, отсутствовала даже притупленная страстная тяга к веществу. Мне становилось все более и более сложно заполнить вторую колонку.

Царь Лестригонов снизошел до меня однажды утром, сразу после того как я принял дозу, и стал копаться в моем мозгу в поисках причины этого действия. Я попеременно то жевал конец моего карандаша, то делал бессмысленные заметки на бумаге. Я рассказал ему о своем затруднении.

— Всегда рад помочь, — отозвался он беззаботно; отправился к шкафу для хранения документов и вытащил несколько отпечатанных листков. Он протянул их мне. Манускрипт был озаглавлен «Причины приема».

1. У меня этим утром сильный кашель.

(Примечание: (а) На самом ли деле силен кашель? (б) Если так, кашляет ли тело, потому что оно больно, или потому что хочет убедить тебя дать ему немного героина?)

2. Чтобы встряхнуться.

3. Я не могу спать без него.

4. Я не могу проснуться без него.

5. Я хочу быть в хорошей форме, чтобы сделать то, что должен. Если бы мне только удалось избавиться от него, я никогда не стал бы принимать его снова.

6. Я должен показать, что я хозяин положения — и волен сказать либо «да», либо «нет». И я должен быть вполне уверен, что могу сказать «да» в настоящий момент. Мой отказ принять героин сейчас покажет мою слабость. Исходя из этого я приму его.

7. Несмотря на знание недостатков жизни героиниста, я на самом деле не вполне уверен, не лучше ли она, чем всякая другая жизнь. Помимо прочего, я получаю от героина экстраординарное удовольствие, которое никогда бы не смог получить иным способом.

8. Бросать резко опасно для здоровья.

9. Я лучше приму небольшую дозу сейчас, чем откладывать ее на более позднее время, потому что если я так сделаю, это помешает моему сну.

10. В действительности для моего сознания вредно находится в состоянии постоянной озабоченности вопросом наркотика. Будет лучше принять небольшую дозу, чтобы избавиться от наваждения.

11. Я все время думаю о наркотике, потому что не принял его. Если бы я принял немного, мое сознание немедленно очистилось, и я смог бы разработать планы, как избавиться от зависимости.

12. Боги могут дать мне какой‑то новый опыт через его прием.

13. Наверняка не стоит обращать внимание на небольшое недомогание в результате его приема. Вероятно, это почти всецело — иллюзия; то же, что реально происходит, так это из‑за того, что я неправильно принимаю его. Я просто запугал себя, говоря ему «нет».

14. Для меня морально неприемлемо сказать «нет». Я не хочу оказаться трусом, чтобы решиться бросить его.

15. Совершенно нет свидетельств, что разумное использование героина не продлевает жизнь. Китайцы заявляют, и английские психиатры с ними соглашаются, что курение опиума без ограничений способствует долгожительству. Почему то же самое не может быть верно в отношении героина? В действительности было подмечено, что наркоманы, похоже, обладают иммунитетом к большинству заболеваний, которым подвержены обычные люди.

16. Я принимаю его, потому что он запрещен. Мне претит, чтобы со мной обращались как с глупым школьником, когда я — ответственный человек.

(Примечание: Тогда не веди себя как глупый школьник. К чему позволять глупым правительствам принуждать тебя к приему наркотика против твоей воли — Ц.Л.).

17. Моя подруга любит, когда я принимаю его вместе с ней.

18. Способность принимать его показывает мое превосходство над другими людьми.

19. Большинство из нас копает себе могилу своими собственными зубами. Героин подавил мой аппетит, вследствие этого мне нравится.

20. Я попадал во всевозможные неприятные истории с женщинами в прошлом. Героин уничтожил мой интерес к ним.

21. Героин устранил мою тягу к выпивке. Если уже выбирать, то героин, по‑моему, лучше.

22. Человек имеет право на духовные дерзания. Он стал тем, кем стал, осуществляя опасные эксперименты. Героин несомненно помогает мне обрести новый духовный взгляд на мир. Я не имею права полагать, что разрушение телесного здоровья губительно; и «кто бы не спасал свою жизнь, потеряет ее, но кто бы не потерял свою жизнь Ради Меня, обретет ее».

23. Такой‑то употреблял его в течение многих лет и с ним все в порядке.

24. Такой‑то принимал его в течение многих лет, и все еще принимает его, и он самый замечательный человек своего времени.

25. Я чувствую себя ну так погано, а совсем, совсем немного порошка позволит мне почувствовать себя очень, очень хорошо.

26. Мы не можем остановиться, пока он у нас есть — искушение слишком сильно. Наилучшим путем будет донюхать его весь. Нам, вероятно, не удастся достать еще немного, так что мы принимаем его для того, чтобы бросить.

27. История Клода Фаррера о Рудольфе Хэфнере. Предположим, что я пройду через все эти муки, чтобы бросить наркотики, а потом сразу же заболею раком или чем‑нибудь еще. Каким дураком я буду себя чувствовать!

— Ну как, помогло? — спросил Лам.

Ну, если честно, не помогло. Я размышлял над многими из этих доводов в то или иное время и, похоже, развенчал их все. Любопытно, что когда ты пишешь о причине, то она тут же представляется незначительной. Ты не можешь продолжать, ссылаясь бесконечно на одну и ту же причину. И этим доказывается то, что причина эта надумана и фальшива, и была просто изобретена тобой экспромтом, чтобы оправдать потворство своим слабостям.

Бэзил заметил мою растерянность.

— Факт состоит в том, — сказал он, — что вы принимаете это вещество по тому же, почему большинство людей ходят в церковь. Бессмысленная привычка.

Я не хотел заносить его высказывание на бумагу. Это было равноценно признанию в том, что я действовал как автомат. Но что‑то в его глазах заставило меня записать. И уже записав, я зашелся, как раньше, в припадке душевной ярости. Я вспомнил давнюю историю из времен, когда я работал в госпитале, — историю о человеке, совершившим самоубийство, когда ему сказали, что он никогда больше не сможет двигать своей челюстью.

Между тем, Лам наблюдал за моим средним уровнем приема. Я опустился до двух доз ежедневно. Но оставшиеся двадцать четыре часа проходили в ожидании того момента, когда я смогу позволить себе мою слабость.

Я знал, что Лу опережала меня. Она вышла на тот уровень, который Бэзил называл третьим классом. Она принимала одну дозу в день; но каждый раз принимала ее все позже и позже. Около часа она мучилась от действительно нестерпимого желания, и тогда Сестра Афина или Киприда, или Сестра Кто‑нибудь Еще всегда вмешивались, будто бы случайно, и предпринимали некоторые активные шаги, чтобы отвлечь ее ум от героина в течение этих критических минут.

Как только человек достигает интервала в сорок восемь часов между дозами, он переходит в четвертый класс, и вслед затем сразу же прекращает прием, за исключением тех случаев, пока для принятия дозы не подвернется какая‑то особенная причина.

Я был весьма раздражен тем, что Лу продвинулась дальше, чем я. Бэзил сказал, что по его мнению мне нужно больше физических упражнений, хотя я уже сам начал проявлять некоторый интерес к спортивным играм. Я даже прошел через всю игру в Телему ни разу не присев отдохнуть и не переводя дыхания.

Однако, после наркотической жизни во мне засела смутная тоска. Меня терзала мысль, что нормальные интересы не стоят того, чтобы ими заниматься.

Царь Лестригонов брал меня несколько раз полазить по скалам, но в то время как я испытал глубокое физическое удовлетворение, я не мог превзойти своего умственного отношения к этому занятию, которое в самой законченной форме выражено в Экклесиасте: «Суета, суета, все суета сует!»

Мои отношения с Лу были отравлены тем же ощущением. Улучшение нашего физического здоровья, опьяняющее воздействие климата и вся обстановка побуждали нас принять участие в карнавальном шествии природы. Но по‑прежнему возражением этому звучал в нас настойчивый голос Аидэ Лямурье, утверждавший, что предел всех этих вещей — смерть. Она умышленно отвергала существование как бесполезное, и мы не могли выдвинуть подобающие возражения на занятую ей позицию.

Вдобавок, мой ум съел свою пищу. Я буквально ни о чем не мог думать, кроме героина, и обнаружил, что он взывает ко мне скрываясь под разными масками, и манит меня бегством от жизни.

Человек, сам бывший наркоманом, с трудом свыкается с пустотой и бессодержательностью нормального существования. Он становится мудрее, но это — мудрость отчаяния.

Большой Лев и Сестра Афина истощили свою изобретательность в поисках того, чем я могу занять мои утомительные бесцельные часы. Но ничего, казалось, не могло отвлечь меня от навязчивой идеи, что жизнь — это героин, а интервалы не стоит принимать во внимание.

Примерно через неделю Царь Лестригонов попытался вытащить меня из рутины, дав мне кокаин, и попросив заняться написанием отчета о моих приключениях с того момента, как я начал принимать его. Наркотик мощно подстегнул меня; и какое‑то время я был преисполнен энтузиазма. Я написал историю моих приключений с той самой ночи, когда я встретил Лу и до нашего возвращения в Англию из Неаполя.

Но, когда эпизод завершился, я обнаружил, что застарелое разочарование в жизни сильно как всегда. Желание жить было по‑настоящему мертво во мне.

Однако спустя два вечера, Царь Лестригонов на закате пришел выкурить со мной трубку на террасе. Он держал в руке записки о Рае, написанные мной. Сестра Афина напечатала их.

— Мой дорогой, — начал он, — чего я не понимаю, так это того, почему вы должны быть так слепы в отношении самого себя. Значение всего этого вполне очевидно. Я боюсь, что вы до сих пор не уловили смысла изречения «Твори, что ты желаешь». Неужели вы не заметили, как применение Закона помогало вам до сих пор?

— Ну, разумеется, — сказал я, — совершенно ясно, что я не явился на эту планету, чтобы довести себя до могилы еще до того, как мои силы получили бы возможность окончательно созреть. Я полагал, что необходимо воздерживаться от героина с целью предоставить себе благоприятную возможность совершить что‑то. Но я выжат, как лимон. Жизнь становится все более скучной с каждым днем, и единственный путь к бегству прегражден огненными мечами.

— Точно, — отозвался он. — Вы обнаружили только чего вы не желаете; вам все еще надо найти то, чего вы желаете. Но в вашем тексте содержится целый ряд ключей к разгадке. Я заметил, что по словам вашего командира эскадрильи, который не стал бы командиром, если бы не понимал других мужчин, вы не выдающийся пилот! Как так получилось, что вы стали летать?

Этот простой вопрос вызвал у меня довольно странную реакцию. В нем не содержалось повода для сильного раздражения и, тем не менее, я разозлился.

Бэзил заметил это, сложил свои руки вместе и начал весело насвистывать «Типперери». Смысл его вопроса был очевидным. Он пустил стрелу наудачу, куда придется; и она пронзила Царя Израиля между пластинами его доспехов. Он проворно встал со стула, и ушел, махнув мне на прощание рукой.

— Подумайте над этим, дорогой мальчик, — сказал он, — и расскажите мне утром вашу печальную историю.

Я находился в весьма растревоженном состоянии сознания. Я отправился на поиски Лу, но она ушла на прогулку с Кипридой, и когда вернулась, то излучала такую атмосферу мудрости, что я нашел ее нестерпимой. Впрочем, я рассказал ей мою историю. К моему отвращению, она просто кивнула, словно высоко оценила какую‑то очень тонкую шутку. От нее нельзя было добиться никакого толка. Я отправился в кровать со вконец испорченным настроением.

Почти немедленно в моем мозгу началась обычная борьба, в смысле должен я или не должен принимать дозу героина. В этом случае, спор был кратким. Я был так раздражен самим собой, что специально принял большую понюшку, несомненно не столько для того, чтобы успокоить себя, а столько для того, чтобы косвенно досадить кое‑кому. Я поступил так впервые за неделю. До этого я обходился кодеином.

Частично из‑за этого, и частично из‑за психологического кризиса, я испытал эффекты, подобных которым я еще никогда не испытывал. Я оставался всю ночь в состоянии между сном и бодрствованием, неспособный позвать на помощь, неспособный контролировать свои мысли; и меня унесло в полностью незнакомый мне мир. Я совершенно не существовал там, в любом обычном смысле этого слова. Я был математическим выражением сложной геометрической схемы. Мое равновесие поддерживалось бесчисленным множеством других сил в той же системе, и то, что я называл своим "Я" неким таинственным образом несло ответственность за манипуляцию другими силами, но я не мог с ними совладать. Когда я старался уловить их, они исчезали. Мои функции, казалось, сводились к упрощению сложных выражений, и затем к построению новых комплексов из элементов столь изолированных, чтобы они создали подобие моего собственного выражения в совершенно иных формах.

Этот процесс продолжался, самовоспроизводясь с интенсивностью бреда бесконечных эонов времени. Я переживал нестерпимые муки, утрачивая мою индивидуальность, обескураженный, если можно так выразиться, некоторыми выражениями, которые я же сам и сформулировал. Страдание стало настолько острым, что я почувствовал необходимость призвать Лу на помощь. Но я не мог найти ей место в моей системе.

Но нечто в природе кривых самих моих графиков я идентифицировал с ней. Словно их окончательная форма каким‑то образом зависела от нее. Она содержалась в них, так сказать, в скрытом виде. Она была присуща самой этой структуре; и как только возбуждение и тревога спали, я нашел любопытное утешение в том факте, что она не была независимой и посторонней сущностью в этом хитросплетении причин и следствий, но являлась основой того, что вся система приняла именно этот вид в предпочтение всем остальным. И по мере того, как ночь длилась, чудовищная сложность видения упорядочивалась сама собой. Я ощущал вращение и подъем, сообщающиеся со всей вселенной моей мысли. Своего рода головокружение захватило мой дух. Словно колесо начало вращаться, постепенно увеличивая свою скорость, так что человек не мог больше различать отдельные его спицы. Оно слилось в неразличимое марево. Ощущение это понемногу овладело всем моим сознанием, пока не стало неизменным и единым; однако это единство складывалось из неоднородных сил, которые находились в постоянном движении. Монотонность терзала сознание, и моя полудрема вскоре перешла в подлинный сон.

Странность всего этого переживания заключалась в том, что я проснулся наутро совершенно новым человеком. Я обнаружил себя поглощенным трудными для понимания вычислениями, внешне бессвязными. Я напряженно работал, захваченный идеей, чего со мной не случалось уже долгие месяцы. Я разрабатывал план построения геликоптера, работа над которым глубоко меня занимала, когда я остался безработным. Геликоптер полностью вылетел у меня из головы, как только я стал наследником состояния Дяди Мортимера.

Как только я заново обрел полную бодрость духа, тут же меня чрезвычайно озадачило мое окружение. На самом деле, я не мог вспомнить, кем я был. Вопрос, похоже, каким‑то необыкновенным образом потерял свое значение. Чем больше я заново осознавал себя, Телепил, и свое недавнее прошлое, тем больше это казалось мне нереальным. Истинное "Я" было математиком и инженером, работающим над геликоптером, а промежутки между работой казались запутанным ночным кошмаром.

Я отбросил все прочь, отряхнувшись, словно охотничья собака, вылезающая из пруда с палкой в пасти, и полностью отдался своей работе. Изредка меня беспокоили какие‑то неизвестные мне люди, целующие меня сзади в шею, и кладущие поднос с завтраком мне под нос. Я осознавал со смутной досадой, что еда была холодной.

Когда прозвучал гонг для дневного Поклонения, я поднялся и потянулся. Мой мозг был полностью измотан. Я присоединился к небольшой компании, приветствовавшей солнце, на террасе.

— Приветствую тебя, кто есть Ахатор торжествующий; даже тебя, кто есть Ахатор прекрасный; что путешествует над небесами в челне полдневного Солнца. Тахути стоит в своем великолепии на челне, и Ра‑Хоор правит рулем. Приветствую тебя из чертогов утра!

Одна девушка в этой компании произвела на меня исключительное впечатление. В ее лице было что‑то непреодолимо монгольское: плоские щеки, высоко поднятые скулы, раскосые глаза; широкий, короткий и подвижный нос; тонкий и длинный рот, словно неровная кривая линия безумного заката. Глаза были зеленые и маленькие, с шаловливым выражением, как у эльфа. Ее густые волосы, уложеные в толстые косы вокруг ее головы, были на удивление бесцветными. Они напомнили мне проволочную обмотку динамо‑машины. Это смешение монгольской дикости с дикостью нордического типа производило колдовской эффект. Ее необычные волосы очаровали меня. Они были нежного льняного оттенка, такого тонкого, такого изумительного. Лицо — восхитительно молодое и свежее — сияло улыбкою и румянцем.

— Питер, мой мальчик, — сказал я себе, — тебе бы лучше напрячься и закончить этот геликоптер, и заработать немного денег, потому что именно на этой девушке ты собираешься жениться.

Эта мысль захватила меня с силой откровения; эта девушка была таинственным образом мне знакома. Словно я видел ее во сне или в каких‑то грезах. Меня вывела из оцепенения рука, фамильярно тронувшая меня, и голос, сказавший мне на ухо:

— Мы можем прогуляться до трапезной на ланч. Вы так и не ответили на мой вопрос, как же получилось, что вы стали летать.

— Когда вы спросили меня, мое сознание было еще недостаточно прояснено, но теперь цепь следствий и причин полностью восстановлена.

Я никогда не относился благожелательно к медицине. Ее антинаучные методы, ее высокомерие, снобизм и засилие эмпирики все это вместе отвратило меня от нее. Мне пришлось отправиться работать в госпиталь, просто потому что мой отец сделал все возможное для этого, и не собирался вкладывать деньги во что‑либо иное. Я же хотел стать инженером. Я быстро схватывал все, что касалось велосипедов и автомобилей. В юном возрасте у меня даже была собственная своеобразная мастерская. Величайшим удовольствием моего детства были редкие визиты к отцу моей матери, который в свое время считался великим изобретателем и в огромной степени способствовал техническому совершенствованию железнодорожных перевозок.

Когда разразилась война, я отправился прямо в инженерные мастерские; но стал пилотом против моей воли, из‑за моего веса и нехватки летного состава.

Я внезапно оборвал свою исполненную энтузиазма речь, потому что Царь Лестригонов остановился на склоне холма, отделявшего дом для гостей

Аббатства от его основных построек.

— Вы запыхались при подъеме, — сказал он. — Примите понюшку вот этого; она приведет вас в порядок за секунду.

Я раздраженно оттолкнул его протянутую руку, и небольшая горстка порошка просыпалась на землю.

— О, вот как, оказывается? — спросил, смеясь, Бэзиль.

Я осознал грубость своего поступка и начал извиняться.

— Все в порядке, — сказал он. — Но, конечно, вы не сможете избавиться от него так просто. Вы ведь не прекращаете есть баранину, потому что однажды днем съели слишком много и получили несварение желудка. Вы найдете героин довольно полезным, когда поймете, как использовать его. Тем не менее, ваш жест сейчас был автоматическим. Это свидетельство того, что ваша бессознательная или истинная воля возражает против приема героина. С негативной стороной пока все в полном порядке. Но нас волнует вопрос, чего желает ваша истинная воля в позитивном смысле?

— Сбить бы с толку этого типа с его вечной метафизикой, — подумал я.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил я резко, — и более того, не могу терять время на эти ваши оккультные штучки. Не подумайте, что я груб. Я очень благодарен вам за все, что вы для меня сделали.

Странным образом воспоминания последних нескольких месяцев внезапно вернулись в мое сознание. Однако они оставались лишь фоном для бушующего пламени мысли, переполнявшей мой ум.

Бэзил не ответил, и пока мы вместе спускались с холма вниз, я начал объяснять ему мои идеи по созданию нового геликоптера. Незаметно для себя, мы достигли двери большого дома, которое Аббатство использовало как трапезную, сели на каменные скамьи, стоявшие в ряд у его северо‑восточной стены, и взглянули на открывшийся нам изумительный вид.

Трапезная располагалась на крутом откосе. Земля резко уходила вниз под нашими ногами. Слева вздымалась огромная скала, которая отсюда впечатляла даже больше, чем с другой стороны; а справа, холмы вдоль береговой линии терялись в багряной дымке. Напротив виднелся странный зубчатый мыс, коронованный фантастическим скоплением скал, а внизу простиралось безбрежное море, слившееся с небом в разводах зеленого, голубого и фиолетового там, где несколько вулканических островов тускло дремали на горизонте.

Бэзиль чрезвычайно меня раздражал своими замечаниями о красоте пейзажа. Я, похоже, совершенно не заинтересовал его геликоптером. Неужели я и в самом деле нес какую‑то чушь?

— Я слишком стар, чтобы обижаться, сэр Питер, — (Ах да, сейчас я был сэром Питером! Ну конечно я им был!) небрежно заметил он, вежливо касаясь моего плеча.

Я молчал, вычисляя в уме размеры одного из вентилей.

— И я должен напомнить вам, что вы джентльмен; и что, когда вы приехали в это Аббатство, первое, что вы сделали, это подписались под торжественным обещанием.

Он повторил эти слова:

— Я торжественно объявляю, что принимаю Закон Телемы, и посвящу себя всецело, тому чтобы обнаружить мою Истинную Волю и осуществить ее.

— Да, да, конечно, — сказал я поспешно. — Я не собирался открещиваться от этого; но на самом деле, я в настоящий момент ужасно занят обдумыванием геликоптера.

— Спасибо вам, этого достаточно, — оживленно молвил Царь Лестригонов. — Теперь собрание можно считать открытым.

Я почувствовал легкое раздражение из‑за его бесцеремонных манер, но все‑таки последовал за ним на ланч. Он встал за одним концом стола лицом к Сестре Афине, занявшей место за другим.

— Сегодня к ланчу подадут шампанское, — сказал он.

Эта ремарка была встречена взрывом бурного веселья, которое показалось мне положительно непристойным, и не соразмерным сделанному объявлению. Все Аббатство словно обезумело от восторга.

Следуя примеру Большого Льва, каждый устремил свой указательный палец по нисходящей линии влево, и резко перевел его направо. Жест был повторен три раза и сопровождался словами:

— Эвоэ Хо! Эвоэ Хо! Эвоэ Хо!

Они начали хлопать в ладони, но резко останавливали руки перед соприкосновением и позволяли себе громко хлопнуть лишь на третьем слоге великого восклицания

И А О

За этим последовали очень быстрые хлопки три раза по три в общей тишине.

Я был полностью озадачен этим обрядом, но не имел возможности задавать вопросы, так как Сестра Киприда тут же объявила вместе с Гермесом «Волю», и ланч начался в неизменном молчании, которое каким‑то немыслимым образом сопрягалось с необычайным весельем всего собрания.

Шампанское не вязалось со всем этим. Необузданное ликование напомнило мне о моих первых впечатлениях от кокаина. Тем не менее, у меня имелось над чем поломать голову.

Что за польза в правиле молчания за едой, когда каждый нарушает суть его, если и не букву? Я был озадачен. Мне стало жарко, я раскраснелся. Все от Большого Льва с бокалом, полным шампанского, до Диониса с ликерным стаканчиком с тем же напитком, протягивали их ко мне, как будто пили за мое здоровье. Я воспользовался правилом, позволявшим нам покидать стол без церемоний. Я собирался перейти в другое здание и продолжить там работу.

Однако неожиданная мысль озарила меня, как только я вышел за дверь. Я снова сел на одно из каменных сидений, вытащил свою записную книжку, и начал вычисления. Я увидел путь к решению задачи, кратко записал идею, и захлопнул книжку в триумфе.

Именно тогда я вдруг осознал, что Большой Лев сует сигару мне в рот, и что все столпились вокруг меня и пожимают мне руку. Что это, очередная глупая буффонада?

— Итак, мы прошли весь путь до конца? — спросил Большой Лев, давая мне прикурить.

Я откинулся назад на скамье в своего рода ленивом восторге. Ничто сейчас меня не беспокоило. Я четко видел путь разрешения моей проблемы.

— Ты должен сказать «Савершен великий трут», — сказал Дионис тоном величественного упрека.

— К черту Великий Труд! — ответил я раздраженно, но мне тут же стало стыдно за свои слова.

Я поднял моего Языческого друга, посадил его на колено и начал гладить по головке. Он восторженно прижался ко мне.

— Вы должны нас извинить, — сказал Гермес очень серьезно, — но мы все так рады.

 

ГЛАВА VII


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.053 сек.)