АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Лорен Оливер Делириум 18 страница

Читайте также:
  1. IX. Карашар — Джунгария 1 страница
  2. IX. Карашар — Джунгария 2 страница
  3. IX. Карашар — Джунгария 3 страница
  4. IX. Карашар — Джунгария 4 страница
  5. IX. Карашар — Джунгария 5 страница
  6. IX. Карашар — Джунгария 6 страница
  7. IX. Карашар — Джунгария 7 страница
  8. IX. Карашар — Джунгария 8 страница
  9. IX. Карашар — Джунгария 9 страница
  10. Августа 1981 года 1 страница
  11. Августа 1981 года 2 страница
  12. Августа 1981 года 3 страница

Меня начинает подташнивать. Стены словно сдвигаются и становятся выше, а небо отдаляется и превращается в точку.

«Мы никогда отсюда не выберемся», — думаю я, но потом делаю глубокий вдох и стараюсь взять себя в руки.

Алекс выпрямляется и во второй раз за утро спрашивает:

— Готова?

Я киваю, хотя совсем не уверена в своей готовности. Алекс позволяет себе мимолетную улыбку, я вижу в его глазах искру тепла, а потом лицо его снова становится непроницаемым.

Перед уходом я в последний раз смотрю на могильный камень, пытаюсь вспомнить какую-нибудь молитву или еще какие-нибудь подобающие случаю слова, но ничего не приходит в голову. В учебниках не говорится, что конкретно происходит, когда ты умираешь. Предполагается, что человек растворяется в небесной субстанции, имя которой Бог, он как бы поглощается Всевышним. Но в то же время ученые говорят нам, что исцеленные после смерти отправляются на небеса и живут там в счастье и гармонии.

Алекс уже прошел мимо меня в направлении к двери. Я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:

— Тебя зовут Алекс Уоррен?

Алекс едва заметно качает головой.

— Это псевдоним.

— На самом деле ты Алекс Шитс.

Алекс кивает. У него есть второе имя, настоящее, как у меня. Мы стоим и смотрим друг на друга, и в этот момент я чуть ли не физически ощущаю нашу связь с Алексом, наша близость защищает нас, как сильная рука. Это ощущение пытаются передать люди, когда говорят о Боге. Такое чувство возникает во время молитвы. Я возвращаюсь вслед за Алексом в коридоры «Крипты» и стараюсь не дышать, когда на нас вновь обрушивается волна зловония.

Мы идем по извилистым коридорам. Ощущение умиротворенности, владевшее мной во внутреннем дворике, мгновенно сменяет страх, он, как острый клинок, проникает в самое сердце, душит, не дает идти дальше. Человеческий вой временами набирает высоту и переходит в такой пронзительный визг, что я вынуждена затыкать уши руками, а потом он опять стихает. Один раз мимо нас проходит человек в белом лабораторном халате, халат в пятнах, похожих на кровь, человек ведет на поводке пациента. Ни тот ни другой не смотрят на нас.

Мы так часто поворачиваем то направо, то налево, что я уже начинаю подозревать, что Алекс заблудился в этом лабиринте, тем более что коридоры становятся все грязнее, а лампочек под потолком меньше. В итоге мы идем в полумраке, и коридор с черными каменными стенами освещает одна лампочка на каждые двадцать футов. Через определенные промежутки из темноты выплывают неоновые надписи: «Отделение 1»; «Отделение 2»; «Отделение 3»; «Отделение 4». Мы проходим коридор, который ведет в пятое отделение, но Алекс не останавливается. Я окликаю его, потому что уверена, что он заблудился, но его имя застревает у меня в горле — мы подошли к массивной двустворчатой двери с маленькой табличкой. Табличка такая тусклая, что я едва могу ее прочитать, и в то же время она яркая, как тысяча солнц.

Алекс оборачивается. Он больше не контролирует себя — желваки у него ходят ходуном, в глазах боль, видно, что он не хочет быть здесь и мучается из-за того, что вынужден показать мне это.

— Прости, Лина, мне очень жаль.

Над Алексом в темноте тлеет надпись: «Отделение 6».

 

 

Люди — плохо организованные, злые и капризные, существа, они эгоистичны и склонны к насилию и конфликтам. Только после того, как их инстинкты и основные эмоции будут взяты под контроль, они смогут стать счастливыми, щедрыми и добропорядочными.

Руководство «Ббс»

 

Мне страшно, ребра словно сжимает стальной обруч, мне тяжело дышать, я не в силах идти дальше. Я не хочу знать.

— Может, не надо? Охранник сказал… он сказал, нам туда нельзя.

Алекс протягивает ко мне руку, хочет коснуться, но потом вспоминает, где мы находимся, и вытягивает руки по швам.

— Не волнуйся, — говорит он. — У меня здесь друзья.

— Может, там вообще не она… — У меня начинает дрожать голос, я облизываю губы и стараюсь держать себя в руках. — Возможно, все это — ошибка и нам вообще не стоило сюда приходить. Я хочу домой.

Я понимаю, что ною, как будто мне три года от силы, но ничего не могу с собою поделать. Эти двустворчатые двери кажутся мне непреодолимой преградой.

— Лина, перестань. Ты должна мне верить. — И тут Алекс прикасается ко мне, всего на секунду касается указательным пальцем моей руки. — Прошу тебя, верь мне.

— Я тебе верю, просто…

Вонь, темнота, ощущение, что вокруг все гниет и разлагается, гонят меня прочь от этого места.

— Просто, если ее здесь нет — это плохо… Но если она здесь… это… это может быть еще хуже.

Алекс молча смотрит мне в глаза.

— Ты должна знать, Лина, — наконец говорит он.

Алекс говорит это четко и решительно, и он прав. Я киваю. Он дарит мне намек на улыбку и открывает дверь в отделение номер шесть.

Мы оказываемся в вестибюле, который выглядит в точности так, как я себе и представляла камеры в «Крипте»: тесное помещение, бетонный пол, бетонные стены, какого бы цвета они ни были раньше, сейчас они грязные, серовато-зеленые. Под высоким потолком одна-единственная тусклая лампа. В углу на табурете сидит охранник. Он обычных габаритов, даже тощий, лицо у него в оспинах, а волосы напоминают переваренные спагетти. Как только мы с Алексом переступаем за порог отделения, охранник инстинктивно поправляет автомат, он придвигает его ближе к себе, а ствол направляет в нашу сторону.

Алекс замирает у меня за спиной. Внезапно меня охватывает тревога.

— Вам сюда нельзя, — говорит охранник. — Запретная зона.

Алекс нервно вертит в руке беджик; впервые с тех пор, как мы вошли в «Крипту», я чувствую, что он растерялся.

— Я… я думал, здесь должен быть Томас, — говорит он.

Охранник встает с табурета. Поразительно — он ненамного выше меня и уж конечно ниже Алекса, но именно он пугает меня больше всех других стражников. Есть что-то странное в его глазах, они невыразительные и пустые, как у змеи. До этого момента на меня еще никогда не наставляли оружие, и теперь, когда я смотрю в черное дуло автомата, мне кажется, что еще чуть-чуть — и я потеряю сознание.

— О, он здесь, это ты правильно думал. Теперь он всегда здесь.

Охранник мрачно ухмыляется и постукивает пальцем по спусковому крючку. Когда он говорит, верхняя губа у него поднимается и в глаза бросаются кривые желтые зубы.

— Что тебе известно о Томасе? — спрашивает охранник.

В помещении воцаряется такая же наэлектризованная атмосфера, как и снаружи «Крипты», я вспоминаю, что вот-вот начнется гроза. Алекс пару раз сжимает и разжимает кулаки, я практически вижу, как он пытается сообразить, что ответить. Очевидно, он понял, что, упомянув имя Томаса, совершил ошибку, даже я услышала в вопросе охранника подозрительные нотки.

Через секунду, которая для меня тянулась мучительно долго, лицо Алекса снова стало невозмутимым.

— Мы слышали, что с ним была какая-то проблема, но больше ничего.

Довольно расплывчатый ответ в достойном исполнении. Алекс небрежно крутит на пальце беджик. Охранник обращает внимание на беджик и заметно расслабляется. К счастью, ему не приходит в голову рассмотреть его внимательнее — у Алекса всего лишь первый уровень допуска в лаборатории, то есть самое большее, он может зайти в служебный туалет, но никак не расхаживать по запретным зонам в «Крипте» или в любом другом запрещенном месте Портленда.

— Долго же до вас информация доходит, — бесстрастно говорит охранник. — Томас давно уже выбыл. ДКИ неплохо работает. Ни к чему о таком распространяться в газетах.

ДКИ — это Департамент контроля за информацией (или, как с издевкой называет его Хана, — Департамент коррумпированных идиотов). Когда я слышу от охранника эту аббревиатуру, у меня руки покрываются гусиной кожей. В шестом отделении явно случилось что-то серьезное, если к делу привлекли ДКИ.

— Ну, ты же знаешь, как это бывает, — говорит Алекс, он уже восстановился после допущенного промаха, и голос его снова звучит уверенно и непринужденно. — От них прямых ответов никогда не получишь.

Еще одно расплывчатое утверждение, но охранник согласно кивает.

— Можешь мне не рассказывать, — говорит он и дергает подбородком в мою сторону. — Это кто?

Охранник пялится на мою шею, он заметил, что у меня нет шрама исцеленной. Как и большинство на его месте, он машинально отшатывается, всего на несколько дюймов, но этого достаточно, чтобы я вновь почувствовала себя униженной и неполноценной.

— Так, никто, — говорит Алекс, я понимаю, что он должен так сказать, но мне все равно больно. — Я должен был провести ее по «Крипте». Так сказать, повторная познавательная экскурсия.

Я замираю на месте, сейчас охранник спровадит нас в коридор, я даже хочу этого, и все же… За спиной охранника металлическая дверь с кодовым электронным замком. Она напоминает вход в хранилище Центрального банка Портленда. Сквозь дверь смутно слышен какой-то шум, возможно, его издают люди, но я в этом не уверена.

За этой дверью может быть моя мама. Она может быть там. Алекс прав. Я должна знать.

Впервые после вчерашнего разговора я начинаю понимать, о чем говорил мне Алекс. Все это время мама могла быть жива. Я дышала, и она тоже дышала. Я спала, и она тоже в это время где-то спала. Я просыпалась с мыслями о ней, и в этот момент она могла думать обо мне. Это похоже на чудо и одновременно причиняет острую боль.

Алекс и охранник с минуту смотрят друг на друга. Алекс продолжает вертеть на пальце свой беджик, и, похоже, это действует на охранника.

— Я не могу вас туда впустить, — говорит он, на этот раз с сожалением.

После этого охранник опускает автомат и снова садится на табурет. Я выдыхаю. Оказывается, все это время я не дышала.

— Это твоя работа, — нейтральным тоном говорит Алекс. — Так ты, значит, теперь вместо Томаса?

— Точно.

Охранник снова смотрит в мою сторону и задерживает взгляд на моей шее. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закрыть шею рукой. Но охранник, видимо, решает, что мы с Алексом не представляем собой никакой угрозы, и снова поворачивается к Алексу.

— Фрэнк Дорсет, — говорит он. — Перевели сюда из третьего. После инцидента в феврале.

От того, как он произносит «инцидент», у меня холодок бежит по спине.

— Да уж, круто повысили.

Алекс прислоняется к стене — образец непринужденности. Но я чувствую по голосу, что он напрягся. Он не знает, как поступить дальше, что еще сделать, чтобы охранник пропустил нас внутрь отделения.

Фрэнк пожимает плечами.

— Здесь потише, это точно. Никто не входит, никто не выходит. Ну, почти никто.

Он снова обнажает в улыбке свои жуткие зубы, но глаза те же, как пеленой подернуты. Интересно — это побочный эффект исцеления или он всегда был таким?

Фрэнк откидывает назад голову и, прищурившись, смотрит на Алекса. Так он еще больше похож на змею.

— Так что ты там слышал о Томасе?

Алекс не меняет манеру поведения, все так же беспечно улыбается и крутит на пальце беджик.

— Да так, ходили слухи, — он пожимает плечами, — ты же знаешь, как это бывает.

— Знаю, — говорит Фрэнк. — Только в ДКИ этому не очень-то обрадовались. Посадили нас под замок на несколько месяцев. Так что конкретно ты слышал?

Я уверена, что это важный вопрос, что-то вроде теста.

«Осторожнее!» — мысленно кричу я Алексу, как будто он может меня услышать.

Алекс колеблется всего секунду.

— Слышал, что он начал сочувствовать не тем, кому надо.

Вдруг все становится на свои места. Алекс говорил, что у него есть здесь друзья. Судя по всему, в прошлом у него был доступ в шестое отделение. Один из охранников был сочувствующим, может, даже активным участником Сопротивления. У меня в голове звучит фраза, которую любит повторять Алекс: «Нас больше, чем ты думаешь».

Очевидно, Алекс дал правильный ответ, потому что Фрэнк заметно расслабляется и поглаживает автомат, как любимого щенка. Наверное, решил, что Алексу можно доверять.

— Все верно, — говорит он. — Не ожидал от него такого. Конечно, я его толком не знал, видел иногда в комнате отдыха, в сортире пару раз сталкивались. Он был не очень-то разговорчивым. Теперь я понимаю почему. Наверное, любил поболтать с заразными.

У меня перехватывает дыхание — я впервые слышу, чтобы кто-то из представителей власти признавал существование людей в Дикой местности. Я понимаю, что Алексу тяжело стоять тут и как ни в чем не бывало болтать о друге, которого арестовали за то, что он сочувствующий. Наказание наверняка последовало незамедлительно и было жестоким, тем более что этот парень состоял на государственной службе. Скорее всего, его повесили, или расстреляли, или посадили на электрический стул. А если суд был милосерден, если суд вообще был, то казнь заменили на пожизненный срок в одиночке в «Крипте».

Поразительно, но голос не изменяет Алексу.

— И на чем он попался?

Фрэнк продолжает поглаживать свой автомат, от того, как он это делает — нежно, будто хочет оживить, — у меня тошнота подкатывает к горлу.

— Да ни на чем конкретно.

Фрэнк откидывает назад волосы, лоб у него весь в красных пятнах и блестит от пота. Здесь намного жарче, чем в других отделениях, наверное, в этих стенах даже воздух воспаляется и гниет.

— Просто решили, что он должен был знать о побеге. Он отвечал за осмотр камер. А туннель за одну ночь не выроешь.

— О побеге? — непроизвольно вырывается у меня.

Сердце начинает бешено колотиться у меня в груди. Никому и никогда не удавалось сбежать из «Крипты». Никогда.

Фрэнк перестает гладить ствол автомата и снова постукивает пальцем по спусковому крючку.

— Ну да, — говорит он, глядя на Алекса, как будто меня вообще не существует. — Ты должен был об этом слышать.

Алекс пожимает плечами.

— Слово — там, слово — здесь. Ничего определенного.

Фрэнк смеется. Звук жуткий. Однажды я видела, как две чайки подрались в воздухе из-за куска какой-то еды, смех Фрэнка напоминает мне их крики.

— О, все очень даже определенно, — говорит он. — Это случилось в феврале. Вообще-то именно Томас поднял тревогу. Естественно, если он был замешан, у нее была фора часов в шесть-семь.

Фрэнк произносит «у нее», и вокруг меня, кажется, рушатся стены. Я отшатываюсь назад и упираюсь спиной в холодные камни.

«Это могла быть она», — думаю я и на секунду, к своему стыду, чувствую разочарование.

Потом я напоминаю себе, что ее вообще может здесь не быть, что это могла быть любая женщина из сочувствующих или Сопротивления. Но головокружение не проходит. Меня волнами накрывают тревога, страх и отчаяние.

Откуда-то издалека доносится голос Фрэнка.

— Что с ней такое? — спрашивает он.

— Воздух, — с трудом выговариваю я. — Здесь нечем дышать.

Фрэнк снова смеется противным скрипучим смехом.

— Ты так думаешь? Да здесь рай по сравнению с камерами.

Кажется, ему все это доставляет удовольствие. Я вспоминаю, как мы с Алексом поспорили несколько недель назад. Он говорил, что исцеление не может принести пользу. А я говорила, что без любви не будет и ненависти, а без ненависти — насилия.

«Ненависть еще не самое страшное, — сказал тогда Алекс. — Самое страшное — равнодушие».

Алекс обращается к Фрэнку. Голос его звучит по-прежнему тихо и непринужденно, но в нем появилась настойчивость. С такой интонацией уличные торговцы уговаривают тебя купить коробку мятых ягод или сломанную игрушку.

«Ладно, я тебе уступлю, нет проблем, верь мне».

— Послушай, пусти нас туда всего на минуту. Дольше это не займет. Ты же видишь, она уже и так напугана до смерти. Мне приказали притащить ее сюда, а у меня сегодня выходной, я на пирс собирался пойти порыбачить. Понимаешь, если я отведу ее домой, а у нее мозги на место не встанут, мне придется опять сюда с ней тащиться. Лето уже заканчивается, у меня всего два выходных…

— В чем вопрос? — Фрэнк кивает в мою сторону. — Если у нее проблемы, их легко можно исправить.

Алекс натянуто улыбается.

— Ее отец, Стивен Джонс, — специальный уполномоченный в лабораториях. Он не хочет проводить процедуру раньше срока, вообще не хочет проблем. Ему ни к чему лишний шум, ты же понимаешь.

Это наглая ложь. Фрэнк может спокойно потребовать у меня удостоверение личности, и тогда нам с Алексом конец. Я не знаю точно, какое наказание предусмотрено за проникновение в «Крипту» по ложным основаниям, но уверена, что ничего хорошего нам в любом случае не светит.

Фрэнк впервые проявляет ко мне интерес: он молча оглядывает меня с головы до ног, как будто грейпфрут в супермаркете выбирает, потом встает с табурета и вешает автомат на плечо.

— Ладно, — наконец соглашается он. — Пять минут.

Пока Фрэнк возится с электронной панелью на двери — надо не только код ввести, но и отсканировать отпечатки пальцев на специальном экране, — Алекс берет меня за локоть.

— Идем.

Он старается говорить недовольным тоном, как будто ему надоела вся эта возня с моим исправлением, но его прикосновение нежное, а рука теплая и надежная. Как бы я хотела, чтобы он меня не отпускал, но это длится всего секунду. В его глазах я читаю заклинание: «Будь сильной. Мы почти у цели. Не сдавайся. Осталось совсем чуть-чуть».

Раздается тихий щелчок — замок открылся. Фрэнк прислоняется плечом к двери, напирает на нее и приоткрывает ровно настолько, чтобы мы смогли протиснуться внутрь. Первым идет Алекс, за ним я, потом Фрэнк. Коридор такой узкий, что мы вынуждены идти гуськом. Здесь еще темнее, чем в остальных отделениях «Крипты».

Но самое страшное — запах. Такая вонь в жаркий день стоит над мусорными контейнерами в гавани, над теми, куда выбрасывают рыбьи потроха. Даже Алекс чертыхается, кашляет и прикрывает нос рукой.

— У шестого отделения свой аромат, — говорит Фрэнк у меня за спиной.

Я так и вижу его омерзительную улыбку.

Мы идем по коридору, слышно, как ствол автомата постукивает по бедру Фрэнка. Я боюсь потерять сознание, мне хочется опереться о стену, но камни скользкие от влаги и плесени. По обе стороны через равные промежутки расположены закрытые на засов металлические двери. В каждой двери окошко, в которое можно просунуть максимум столовую тарелку. Сквозь стены слышен непрекращающийся приглушенный стон. Это даже хуже, чем вопли и визг в других отделениях. Такие звуки люди издают, когда уже давно лишились надежды на то, что их кто-то услышит, они стонут инстинктивно, чтобы заполнить время и окружающий их мрак.

У меня комок подкатывает к горлу. Алекс был прав — моя мама здесь, за одной из этих дверей. Она так близко, что обладай я даром обращать камень в воздух, то могла бы дотянуться до нее рукой. Мне и мысли бы никогда не пришло, что я смогу оказаться так близко от нее.

У меня в голове возникают противоречивые образы и исключающие друг друга желания: «Она не могла быть здесь; лучше бы она умерла; я хочу увидеть ее живой». Но одно слово звучит непрестанно: побег, побег, побег… Это настолько несбыточно, что даже представить сложно. Если бы мама смогла вырваться отсюда, я бы об этом знала. Она бы пришла за мной.

— Ну вот, — говорит Фрэнк и стучит кулаком по первой двери. — Гранд тур! Здесь ваш приятель Томас, если желаете поздороваться.

И он снова смеется своим скрежещущим смехом.

Я вспоминаю, что он сказал, когда мы с Алексом только вошли в вестибюль отделения: «Теперь он всегда здесь».

Алекс стоит впереди меня и ничего не отвечает, но мне кажется, я вижу, как его передергивает.

Фрэнк подталкивает меня в спину стволом автомата.

— Ну как? Нравится?

— Ужасно, — хриплю я в ответ.

Такое ощущение, что мне горло перетянули колючей проволокой.

— Лучше слушай и делай, что тебе говорят, — довольным тоном поучает Фрэнк. — Иначе кончишь, как этот парень.

Мы останавливаемся напротив камеры. Фрэнк кивает на маленькое окошко. Я делаю неуверенный шаг вперед и приникаю к стеклу. Окошко такое замызганное, почти не прозрачное, но, прищурившись, я различаю в полумраке какие-то силуэты: койка с тонким грязным матрасом; унитаз; ведро, как я понимаю — эквивалент миски для собаки. А еще в первые секунды мне кажется, что в углу камеры свалена груда старого тряпья, но потом до меня доходит, что это тот самый парень, о котором говорил Фрэнк. Это не груда тряпья, это скрюченный, тощий, как скелет, человек со спутанными сальными волосами. Человек сидит неподвижно, кожа его настолько грязная, что сливается с серыми стенами камеры. Если бы не постоянно бегающие глаза, как будто он следит за летающей по камере мухой, я бы не догадалась, что он живой. Я бы даже не поняла, что это человек.

И снова в голове возникает мысль: «Лучше бы она умерла. Только не в этом месте. Где угодно, но только не здесь».

Алекс идет дальше по коридору, я слышу, как он делает короткий резкий вдох, и поворачиваюсь к нему. Алекс застыл на месте, его лицо пугает меня.

— Что? — спрашиваю я.

Он не отвечает, а смотрит на что-то дальше по коридору, наверное, на очередную дверь. Потом он переводит взгляд на меня и как-то конвульсивно дергает головой.

— Не надо, — хрипло говорит он, и меня накрывает волна страха.

— Что там? — спрашиваю я снова.

Я иду к Алексу, почему-то теперь мне кажется, что он очень-очень далеко. И голос Фрэнка тоже звучит как будто издалека.

— Это ее камера, — говорит он. — Номер один-восемнадцать. Начальство все никак не раскошелится на штукатурку, так что пока оставили как есть. Денег нет на ремонт…

Алекс смотрит на меня, самообладание изменило ему, я вижу в его глазах злость, может, даже боль. В голове у меня гудит.

Алекс поднимает руку, как будто думает так меня остановить. Наши глаза встречаются, и на секунду между нами вспыхивает что-то, предостережение или попытка защитить, а потом я протискиваюсь между ним и камерой номер один-восемнадцать.

Камера практически такая же, как те, что я видела мельком, проходя по коридору: бетонный пол и стены; унитаз в ржавых потеках; ведро с водой; железная кровать с тощим матрасом, которую кто-то оттащил в середину камеры.

Но стены…

Стены сплошь исписаны надписями. Нет, не надписями, это одно без конца повторяющееся слово. Оно нацарапано повсюду, куда можно дотянуться.

«Любовь».

Слово вырезано крупными буквами, слабо нацарапано в углах, вырезано рукописным шрифтом и печатными буквами. Это процарапанное, выбитое, вырезанное слово превратило стены в поэму. А на полу возле одной из стен лежит серебряная цепочка с амулетом в виде кинжала. Рукоятка кинжала украшена двумя рубинами, его лезвие стерлось до размера ногтя. Значок моего отца. Амулет мамы.

Моей мамы.

Все это время, каждую секунду, когда я верила, что она умерла, она была похоронена здесь, в этих каменных стенах, как страшная тайна.

У меня вдруг возникает ощущение, что я вернулась в свой сон: я стою на краю скалы; скала крошится подо мной; твердая порода убегает у меня из-под ног, как песок в песочных часах. Все как в этом сне; когда я понимаю, что земля ушла из-под ног, я зависаю в воздухе и вот-вот упаду в бездну.

— Вот ужас! Посмотри, что с ней сделала эта зараза. Представляю, сколько часов она грызла эти стены, как крыса какая-нибудь.

Фрэнк и Алекс стоят у меня за спиной. Голос Фрэнка звучит как из-под ватного одеяла. Я делаю шаг к камере, меня притягивает луч света, который, как золотой палец, тянется из того места в стене, где вырезан сквозной проход. Должно быть, на воле тучи начали разбегаться, потому что сквозь эту дыру в стене видна искрящаяся голубая вода Присампскот-ривер и колышущиеся кроны деревьев, лавина зелени, солнечного света, запахи дикой природы и зарождающейся жизни. Дикая местность.

Столько часов, столько дней она все вырезала и вырезала эти буквы, это слово, из-за которого она просидела в заточении больше десяти лет.

И которое в итоге помогло ей бежать. В нижней части стены она вырезала слово «ЛЮБОВЬ» большими, размером с ребенка, буквами и столько раз его повторила, что буква «О» превратилась в туннель, и через него она вырвалась на волю.

 

 

Пищи для тела, молока для костей, льда для раны и желудок из камня.

Народное пожелание

 

Даже после того как железные ворота с лязгом закрылись у нас за спиной, а «Крипта» осталась далеко позади, меня не покидает ощущение, что я в тюрьме. Грудь словно тиски сжимают, я борюсь за каждый глоток воздуха.

Старый тюремный автобус с чихающим двигателем увозит нас от границы к Диринг-Оак-парку. От парка мы идем пешком в центр города по противоположным сторонам тротуара. Алекс то и дело поворачивает голову в мою сторону и беззвучно артикулирует несколько слов. Я понимаю, он беспокоится за меня и, возможно, боится, что я сломаюсь, но не могу заставить себя посмотреть ему в глаза или заговорить с ним. Я смотрю прямо перед собой и автоматически переставляю ноги. Если не считать жуткую боль в груди и в желудке, остальное тело я не ощущаю. Я не чувствую землю под ногами, не чувствую ветер и тепло солнечных лучей, которые чудом прорвались сквозь черные тучи и заливают все вокруг странным зеленоватым светом, из-за которого кажется, что город погрузился под воду.

Когда я была маленькая и умерла мама — вернее, я думала, что она умерла, — я заблудилась во время своей первой пробежки в конце Конгресс-стрит. А я всю жизнь играла на этой улице. Я тогда свернула за угол, увидела вывеску химчистки «Бабл энд соап» и вдруг поняла, что не помню в какой стороне мой дом. Все вокруг стало другим, похожим на какой-то гротескный рисунок, привычный мир словно отражался в кривых зеркалах комнаты смеха.

И вот сейчас я чувствую то же самое. Потеряла — нашла — и снова потеряла. Теперь я знаю, что где-то в мире по другую сторону пограничного ограждения, в Дикой местности моя мама живет, дышит, двигается, думает. Думает ли она обо мне? При мысли об этом боль в желудке становится такой острой, что я вынуждена остановиться. Мне нечем дышать, я сгибаюсь пополам и хватаюсь за живот.

Мы все еще далеко от центра, в районе Брукс-стрит, здесь дома разделены захламленными всяким мусором пустырями и запушенными садиками. И все же здесь встречаются прохожие — например, мужчина, в котором я сразу опознаю регулятора. Еще нет и двенадцати, а он уже расхаживает с мегафоном и деревянной дубинкой на ремне. Видимо, Алекс тоже его заметил. Он останавливается в паре футов от меня и делает вид, что осматривает улицу, а сам шепчет в мою сторону:

— Ты можешь двигаться?

Я пытаюсь побороть боль, теперь она распространилась по всему телу и пульсирует в голове.

— Кажется, да, — сдавленно отвечаю я.

— Переулок. Слева. Иди туда.

Я выпрямляюсь, насколько это возможно, во всяком случае, достаточно, чтобы доковылять до переулка между двумя большими домами. Там выстроились в ряд металлические мусорные контейнеры. Над контейнерами роятся мухи, вонь, как в «Крипте», но я все равно ныряю между ними и чувствую облегчение оттого, что можно укрыться от посторонних глаз и присесть. Как только я сажусь, пульсация в голове стихает. Я прислоняюсь к кирпичной стене, земля качается подо мной, как сорванная с места стоянки лодка.

Спустя несколько секунд ко мне присоединяется Алекс. Он садится передо мной на корточки и убирает волосы с моего лица. Это первый раз за весь день, когда он может без риска ко мне прикоснуться.

— Мне очень жаль, Лина, — говорит Алекс, и я верю, что он абсолютно искренен. — Я думал, что ты должна это знать.

— Двенадцать лет, — просто говорю я, — двенадцать лет я думала, что она умерла.

Какое-то время мы сидим молча. Алекс гладит меня по плечам, по рукам, по коленям, он словно отчаянно хочет установить со мной физический контакт. Жать, что я не могу закрыть глаза и превратиться в пыль, просто перестать существовать. Мои мысли разлетаются, как пушинки одуванчика на ветру, но руки Алекса удерживают меня, возвращают в этот переулок, в Портленд, в жизнь, которая вдруг потеряла для меня всякий смысл.

Она где-то там, дышит, пьет, ест, ходит, плавает…

Теперь, когда я знаю, что она существует в стороне от меня, как далекое созвездие, я не смогу жить как прежде, спать, зашнуровывать кроссовки перед пробежкой, помогать тете мыть посуду, даже лежать рядом с Алексом в нашем доме.

Почему она не пришла за мной? Эта мысль вспыхивает, как электрический разряд, и сразу возвращается боль. Я зажмуриваюсь, наклоняю голову и молюсь, чтобы боль отступила. Но я не знаю, кому молиться. Я забыла все нужные слова, помню только, как маленькой была в церкви и наблюдала за тем, как яркие лучи солнца постепенно тускнеют за грязными окнами. Солнце умирало, оставалось только хрупкое и словно нереальное цветное стекло.

— Эй, посмотри на меня.

Я с огромным трудом открываю глаза. Алекс сидит всего в одном футе от меня, но я вижу его как в тумане.

— Ты наверняка проголодалась, — тихо говорит Алекс. — Давай я отведу тебя домой. Ты можешь идти?

Алекс немного отодвигается назад, чтобы я могла встать.

— Нет, — я говорю это так категорично, что Алекс даже вздрагивает.

— Ты не можешь идти? — переспрашивает он и хмурится.

— Не могу. — Я стараюсь говорить спокойнее. — То есть я не могу пойти домой. Вообще.

Алекс вздыхает и трет пальцами лоб.

— Мы могли бы пойти на Брукс-стрит, отдохнем немного в нашем доме. А когда тебе станет легче…

Я не даю ему договорить.

— Ты не понимаешь.

Во мне набирает силу крик, в горле словно застряло какое-то насекомое и скребет там своими лапками.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.021 сек.)