АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Эдуард и Элен 6 страница

Читайте также:
  1. DER JAMMERWOCH 1 страница
  2. DER JAMMERWOCH 10 страница
  3. DER JAMMERWOCH 2 страница
  4. DER JAMMERWOCH 3 страница
  5. DER JAMMERWOCH 4 страница
  6. DER JAMMERWOCH 5 страница
  7. DER JAMMERWOCH 6 страница
  8. DER JAMMERWOCH 7 страница
  9. DER JAMMERWOCH 8 страница
  10. DER JAMMERWOCH 9 страница
  11. II. Semasiology 1 страница
  12. II. Semasiology 2 страница

В школе она заплетала их в непослушные косы и как-то вечером у себя в комнате отрезала их портновскими ножницами Касси. Чик – только и всего! – прямо под ухом. Правда, пришлось подергать и покромсать, но вскоре обе косы уже лежали у нее на ладони, как жалкие издохшие зверюшки. Утром она спустилась к завтраку, и все вышло ужасно.

Она ожидала вспышки со стороны матери, потому что та всегда принимала к сердцу ее внешность и манеру одеваться, которую терпеть не могла.

Но в холодную ярость пришел ее отец.

– Это же мои волосы! И, по-моему, я имею право их остричь!

Кэт вызывающе вздернула подбородок. Она грубила, потому что его реакция ее ошеломила и ей хотелось заплакать.

– Выглядит безобразно, – сказал он ледяным тоном и, возможно пытаясь сдержать гнев, вышел из комнаты.

Кэт испытала невыносимую боль: это была самая страшная минута в ее жизни. Ей хотелось умереть. Она молилась, чтобы земля разверзлась и поглотила ее. Бросившись наверх к зеркалу, она уставилась на свое отражение. Отец был прав! Она выглядела безобразно. И хуже того – нелепо-смешной.

Тут она горько разрыдалась. Ей чудилось, что она совершила непоправимое. Эдуард любил красоту, это она знала. Он и ее научил любить все, что красиво. А это было самое разное: ювелирная вещица или ухоженная виноградная лоза, лиможское блюдо XVIII века ручной работы или оттенки полевых цветов под живой изгородью. Он требовал красоты, он требовал совершенства, будь то бесценная вещь или самая обычная. И искал того же в людях. Кэт наблюдала за ним и знала, что он не терпел безобразия – нет, не внешности, хотя оно ему, безусловно, не импонировало, – но безобразия души, характера, поведения и манер. Лицемерие, неискренность, злоба, угодливость, снобизм, нечестность – все это он ненавидел, и Кэт тоже все это ненавидела.

Она лежала ничком на постели и рыдала, чувствуя, что погубила себя в глазах отца. Он видит ее насквозь, думала она, видит ее ревность, ее злобность, ее подлость и назвал безобразными их, а не просто ее волосы.

И он прав: она отвратительная, мерзкая! Она ненавидела себя за вспыльчивость, за гордость, за высокомерие; ненавидела себя за то, что, так сильно любя отца, нагрубила ему. Она презирала себя и твердо знала, что отец не может не презирать ее.



 

– Эдуард, пойми же! Кэт очень трудно сейчас. Я помню, каково это – ощущать себя наполовину ребенком, наполовину женщиной и не знать, кем, собственно, тебе хочется быть. А кроме того… у нее теперь есть братья, и от этого ей тяжелее…

Был уже вечер, и Кэт, которая тихонько спустилась по лестнице, собираясь попросить прощения у Эдуарда (он только что вернулся домой), замерла перед дверью гостиной. Она не могла заставить себя ни войти, ни уйти и подслушивала, давясь стыдом.

– Но почему тяжелее? – В голосе ее отца проскользнуло раздражение.

– Ну-у… Не знаю, в какой мере она понимает… – Мама помолчала. – Раздражение против Люсьена. Он ведь не просто твой сын, Эдуард. Он твой наследник. Она это чувствует, даже если не понимает. Возможно, чувствует, что ты всегда хотел иметь сына.

– Да, хотел. Но это не меняет моего отношения к Кэт.

– Пусть для тебя это и так, Эдуард, но Кэт видит все иначе, пойми меня! Как ты думаешь, почему она решила отрезать косы? Да потому, что пока еще боится стать похожей на женщину, и еще потому, что ей – возможно, подсознательно – кажется, что мы любили бы ее сильнее, дорожили бы ею больше, родись она мальчиком.

Наступило молчание. В гостиной Эдуард посмотрел на Элен с внезапной тревогой, и Элен увидела, что он понял, увидела раскаяние и нежность в его глазах. Но Кэт, естественно, этого не видела, она только услышала его слова.

– Не «мы». Ты подразумеваешь, что я любил бы ее сильнее, – сказал он, и за дверью Кэт в страшной тоске на цыпочках прокралась вверх по лестнице.

Эдуард еще немного посидел с Элен, а потом поднялся к Кэт, надеясь поговорить с ней по душам. Кэт отчаянно хотелось броситься ему на шею, горло ее сжималось от любви и страдания. Но почему-то сделать это она не могла. Вся красная от сдерживаемых чувств, она отвечала Эдуарду коротко и гордо, а когда он попытался обнять ее и приласкать, оттолкнула его руку. Когда же он наконец ушел, печальный и недоумевающий, она еще больше возненавидела себя. «Будь я мальчиком… будь я сыном…» – эти слова, не смолкая, звенели у нее в голове, их не удавалось прогнать. Порой сквозь них она различала тоненький голосок, кричавший: «Но он любит тебя! Ты знаешь, что любит!»

‡агрузка...

Но она отказывалась слушать этот голосок, этот лживый голосок. Да, конечно, отец ее любит. Но не так, как Люсьена и Александра. Любит меньше.

После этого все стало еще хуже. Она чувствовала себя безобразной, неуклюжей, тупой. Она то и дело что-то опрокидывала, а едва открывала рот, как на середине первой же фразы спохватывалась, что говорит чепуху и глупости. Дома она держалась отчужденно и часами запиралась у себя в комнате, читая романы про немыслимо красивых и немыслимо умных женщин, которые внушали мужчинам безумную страсть. Ей очень хотелось походить на этих героинь. Раза два в гостях у школьных подруг она пробовала некоторые вычитанные из романов уловки на младших братьях этих подруг и с робким торжеством убеждалась, что они оказывают искомое действие.

Она снова и с большей смелостью пустила их в ход летом этого, 1971 года, в те недели, которые провела с родителями на Луаре. Эдуард увидел, как она целовалась в винограднике с сыном одного из управляющих. Сам по себе поцелуй был полнейшим разочарованием, да и мальчик ей не очень нравился, но гнев Эдуарда был страшным.

– А почему мне нельзя его поцеловать? Он первый захотел.

– Не сомневаюсь. Ему шестнадцать лет. Я… Кэт, его отец – мой служащий. Это могло бы зайти дальше. Не говоря уж о том, что тебе еще рано…

– А он так не думает!

– Иди к себе в комнату.

Вскоре они уехали в Англию в Куэрс-Мэнор до конца ее летних каникул. Там, как догадывалась Кэт, за ней внимательно следили. И в ней вспыхнуло возмущение, пьянящий дух мятежа. Но осенью, когда она вернулась в школу, ей становилось все хуже и хуже.

Мари-Терез нашла новый способ терзать ее. Несмотря на свое хваленое благочестие, мать Мари-Терез запоем читала скандальную светскую хронику и дамские журналы, так что подслушанные дома разговоры обеспечили Мари-Терез богатым запасом нового оружия. И она сразу убедилась, что наносит оно очень болезненные удары.

– Твой отец вонючий жид, – заявила она однажды, подскочив к Кэт на школьном дворе.

Кэт, все утро мысленно бунтовавшая против родителей, ощущая себя мученицей, была больно задета. Бунт тотчас сменился воинственной преданностью:

– Мой отец – еврей на четверть, а ты на четыре четверти последняя дрянь.

Однако Мари-Терез заметила вспыхнувшие щеки, мелькнувшее в глазах страдание и решила усилить нажим.

– У твоего отца были любовницы. Наверное, и сейчас есть, – начала она на следующий день с дерзкой смелостью: ученицам строго возбранялись разговоры на столь нецеломудренные темы. Ответом ей была звонкая пощечина.

Но самое лучшее Мари-Терез приберегла для особого случая – до удобной минуты, когда можно будет рискнуть и выпалить ужасные слова, которые ее мать произносила дрожащим полушепотом. Недели и месяцы Мари-Терез тайно смаковала этот лакомый кусочек. И вот в зимний февральский день, когда ее особенно укололо презрительное замечание Кэт по ее адресу, она решилась: вот сейчас, здесь, во дворе, где Кэт окружают ее зазнайки-подруги.

Она подошла к ним:

– А я про тебя знаю, Катарина де Шавиньи! Воображаешь, будто ты такая красавица, воображаешь, будто ты такая умная. Спорю, твои подруги не знают про тебя, что знаю я.

– Ну, так скажи нам! – Кэт пожала плечами. – И мы узнаем.

Ее надменность, ее пренебрежение были непереносимы. Побагровев, запинаясь от рвущейся наружу ненависти, Мари-Терез наконец произнесла заветное слово вслух:

– Ты… ты незаконнорожденная! Катарина побелела.

– Да! Да! – злорадствовала Мари-Терез. – Моя мама сама читала об этом в газете. Тебе было семь, когда твой отец женился на твоей матери. Она была замужем за кем-то еще. Она снималась в ужасных фильмах и вся раздевалась. Она безнравственная. Так сказала моя мама. И, может, ты вовсе не Катарина де Шавиньи. Может, ты Катарина Неизвестно Кто…

– Грязное вранье!

Кэт спрыгнула со стенки, на которой сидела, и сжала кулаки. Мари-Терез перепугалась, но не отступила.

– Твоя мать разводка…

– Ну и что? А ты мещанка!

– Твоя мать разводка, твой отец богатый развратник, а ты подзаборница, слышишь, Катарина де Шавиньи?

Кэт прыгнула на нее, сбила с ног, и они покатились по земле, визжа, брыкаясь, осыпая друг друга ударами, пока не уткнулись в черный край монашеского одеяния. Развязка не заставила себя ждать.

Они обе стояли перед настоятельницей – Мари-Терез потупив глаза, Катарина упрямо уставившись в стенку.

– Катарина, я хотела бы выслушать объяснения. Кэт не отвела глаз от стены и ничего не сказала.

– Мари-Терез, может быть, ты объяснишь?

И Мари-Терез объяснила. У нее нашлось много что сказать – и все полностью ее оправдывало. Настоятельница выслушала ее, а потом, оставшись с Кэт наедине, в последний раз попыталась добиться от нее объяснения. Кэт упорно молчала, и настоятельница, вздохнув, спокойным голосом сказала, что подобное непослушание не оставляет ей выбора. Она отнюдь не верит всему, что говорила Мари-Терез, но, попросив Кэт объяснить, она ждет повиновения – ведь дело очень серьезное, ждет объяснения. Но она его не получила, как не получили его Эдуард с Элен. В тот же день после вихря встреч и переговоров Кэт исключили.

Оставшиеся до лета месяца она занималась дома с учителями, а потом Элен и Эдуард объяснили ей – ласково и бережно, – что решили отдать ее в английский пансион. В сентябре она начнет учиться в знаменитой школе, а лето они проведут в Англии, в Куэрсе.

Все это Кэт выслушала в молчании. Она не в силах была взглянуть на отца – такая боль, такая любовь, такое негодование бушевали в ней. Она чуть было не рассказала им все, ей очень хотелось рассказать, но она знала, что эти слова ранят их так же сильно, как ранили ее, когда Мари-Терез их выкрикнула. А потому она не сказала ничего.

– Но, Кэт, ты ведь понимаешь? – нежно спросила Элен. – Нам кажется, тебе будет лучше начать сначала где-то еще.

Она замолчала, а Кэт, которая видела, как тяжело матери, почувствовала себя еще хуже.

– Мы уедем в Куэрс-Мэнор, – сказал Эдуард. – Проведем там все лето. Оно будет чудесным. И тогда ты забудешь, Кэт. Все это уйдет в прошлое.

Нет, не уйдет! Кэт знала то, что знала. Но ответила только:

– Я понимаю.

О, да! Она понимала! Лето в Куэрсе. А потом изгнание.

Они уехали в Англию в середине июля.

 

Крокетная площадка в Куэрсе к юго-востоку от дома купалась в лучах летнего солнца. Было почти одиннадцать часов безоблачного утра. Кристиан в мятом полотняном костюме стоял в центре площадки и задумчиво помахивал молотком, оценивая положение шаров. Элен, которую он научил играть в крокет, внимательно за ним следила – по ее мнению, ей только что удался очень коварный удар.

С террасы у них за спиной за ними наблюдал Эдуард, блаженно нежась на солнце. Утренние газеты были небрежно отброшены.

Кристиан нахмурился. Галантность покидала его, когда он играл и хотел выиграть. Ласково улыбнувшись Элен, он прицелился. Молоток резко щелкнул о шар, и Кристиан вперевалку направился взглянуть на лавры, которые подал. Он присел на корточки и, когда Элен подошла к нему, взглянул на нее с ленивой усмешкой.

– Пожалуй, тебе конец. Пожалуй, я выиграл.

– Черт тебя возьми, Кристиан! – Элен посмотрела на свой шар, который был ловко отбит в сторону, и на шар Кристиана, прокатившийся сквозь нужные воротца. Положение ее шара было практически безнадежным. Она вздохнула:

– Ну хорошо. Признаю себя побежденной. В крокете ты просто дьявол, Кристиан. Я никогда у тебя не выиграю…

Кристиан засмеялся, обнял ее за плечи, и вдвоем они неторопливо направились по траве к террасе.

– Радость моя, у тебя не было ни малейшего шанса. Он твердо решил побыстрее разделаться с тобой, и я знаю, почему. Сейчас начнется крикетный репортаж. И ты намерен его слушать, Кристиан. Ну, признайся!

– Каюсь! – Кристиан бросился в кресло.

– Так ты же можешь посмотреть его по телевизору, Кристиан, – начала Элен.

– Посмотреть? Посмотреть? Да ни в коем случае. Это нарушение всех традиций. Акме современности. Абсолютно не по-английски. Нет, с вашего разрешения я посижу и послушаю радио. И буду плодотворно занят до самого вечера. Будь у Эдуарда хоть капля здравого смысла, он последовал бы моему примеру. Уехать в Лондон в такой день – нет, Эдуард, ты сумасшедший…

– Он хочет сказать, что полчасика послушает с глубочайшим вниманием, а потом заснет. – Эдуард встал и улыбнулся Элен. – Я совершенно не хочу ехать в Лондон, но это много времени не займет. – Он взглянул на часы. – У Смит-Кемпа я пробуду час, не больше, а потом заеду на Итон-сквер взять справочники по садоводству… Если не попаду в затор, то вернусь около трех. Примерно в то время, когда Англия безнадежно отстанет в счете…

Кристиан схватил подушку и запустил в него.

– Чепуха! Я ожидаю внушительной победы. – Он зевнул. – Кланяйся Чарлзу Смит-Кемпу. Не премини напомнить о традиционной рюмке хереса. Его бы поместить в роман Агаты Кристи. Ты этого ему никогда не говорил? Образец семейного поверенного, который имеет шанс – маленький такой шанс – оказаться иксом, совершившим злодейство в библиотеке полковника…

– Было, но прошло. – Эдуард улыбнулся. – У Чарлза новая страсть. Он влюбился в современный мир, в хитрую технику. И не только. Они переехали в новое помещение – зеркальные стекла, фикусы и последние модели того, что он все еще называет пишущими машинками. Мне устроят экскурсию…

– Бог мой! Неужто не осталось ничего святого? – Кристиан приоткрыл один глаз. – А старая контора?

– Сносится. Страховое общество возведет на ее месте башню. Говорю с сожалением, Кристиан. Мне это тоже не нравится.

– Ну, хотя бы здесь ничего не меняется, – проворчал Кристиан и лениво помахал рукой. – Ну, до скорого свидания. – Он включил свой транзистор – одну из немногих своих уступок натиску современности.

Когда Элен с Эдуардом входили в приятную прохладу дома, у них за спиной зазвучал убаюкивающий голос радиокомментатора.

Эдуард обнял Элен за талию. Она положила голову ему на плечо.

– Все будет хорошо, Эдуард?

– Безусловно, любовь моя. В случае необходимости мы обратимся в суд, но, думаю, этого не понадобится. Не тревожься, родная. Я абсолютно спокоен, и Смит-Кемп тоже. Он говорит, что даже вопроса не встает. Фильм снят не будет. Никогда. – Он нагнул голову и поцеловал ее. – А что будешь делать ты? Может быть, все-таки поедешь со мной?

– Эдуард, я бы очень хотела. Но разумнее остаться. Я обещала Флориану просмотреть новые эскизы, и еще нужно разобраться с предварительной оценкой/Если сесть сейчас, я успею кончить к твоему возвращению…

Эдуард улыбнулся.

– Нельзя же так надрываться!

Это была их обычная шутка, и Элен оттолкнула его в притворной досаде, что завершилось новым объятием. Потом Эдуард спросил:

– А дети?

– Ну, им есть чем заняться. Люсьен с Александром устраивают пикник в древесном домике. Я тоже приглашена. – Она засмеялась. – А Кэт сказала, что, наверное, покатается верхом. Если я кончу до того времени, то поеду с ней.

– Только не позволяй ей подходить к Хану. Я знаю, ей не терпится проскакать на нем. Но это опасно.

– Эдуард, не беспокойся. В подобных вещах Кэт очень разумна. И перестань тревожиться. Тебе пора ехать. Ты опоздаешь.

– О, черт! Уезжать в такой прекрасный день! Черт бы побрал Ангелини!.. – Он умолк и крепче обнял ее за талию. – Мы правильно поступили, что приехали на лето сюда, правда?

– Еще бы! Я знала, что все уладится. В этом месте есть что-то особенное. Какое-то волшебство. Оно дарит покой и безмятежность. Пробуждает в людях радость. Даже в Кэт. Она стала гораздо веселее, ты заметил? Мне кажется, она начинает забывать эту школьную историю. Последнюю неделю она стала совсем прежней. Ей так нравится тут… – Элен откинула голову, чтобы поглядеть ему в лицо. – Разве ты не чувствуешь?

– Безусловно. Да, я заметил. Пожалуй, как ты говоришь, просто трудный возраст, и ничего больше… – Он посмотрел на свои часы. – Господи! Ты права, я уже опаздываю. Не забудь вино для Кристиана. Он предпочитает «Монтраше». В холодильнике есть пара бутылок. Да, и попробуй убедить Касси не трогать моих рубашек. Гладить их Джордж считает своей обязанностью. Утром он опять напомнил мне об этом.

– Им нравится грызться между собой. Оба извлекают массу удовольствия.

Элен улыбнулась. Они вышли на усыпанную гравием площадку перед домом, и Эдуард открыл дверцу черного «Астон-Мартина».

– Я знаю. – Он помолчал. – В отличие от нас.

– В отличие от нас.

Их взгляды встретились. Элен положила руку на его руку.

– Я люблю тебя, – сказал Эдуард, поцеловал ее в ладонь и загнул ей пальцы, словно сберегая отпечаток своих губ.

Он сел в машину, мотор заурчал. Эдуард помахал ей, и она стояла, глядя вслед черному автомобилю, пока он не скрылся за поворотом.

Элен радостно подставила лицо солнцу и глубоко вдохнула душистый воздух. На деревьях подъездной аллеи расположилась стайка горлиц. Несколько секунд она прислушивалась к их нежному воркованию, потом повернулась и вошла в прохладу дома.

В холле навстречу ей по лестнице стремительно сбежала Кэт, одетая для верховой езды – брюки и рубашка с открытым воротом. С локтя на резинке свисала шляпа.

– Замечательный день, правда? – Она подбежала к Элен и порывисто ее поцеловала. – Я решила прокатиться сейчас. До жары.

– Я бы могла поехать с тобой, Кэт. Только попозже…

– Ничего. Я ненадолго. А потом поедем еще раз вечером вместе с папой. Я вернусь к завтраку… голодная-преголодная. Ну, пожалуйста!

– Конечно. Как хочешь. Только далеко не забирайся. – Элен улыбнулась. – И не подходи к Хану, хорошо, Кэт? Папа специально просил напомнить тебе.

– Само собой. Я поеду на Гермионе. Бедная старушка! Ей надо поразмяться, а то она толстеет. Я уже давно на ней не ездила. Где я оставила хлыст?

– Там же, где всегда, – на полу. По-моему, Касси убрала его в шкаф с куртками и сапогами…

– Ага!

Кэт остановилась и с улыбкой оглянулась. Она откинула голову быстрым, нетерпеливым, очень для нее характерным движением, и Элен, глядя на ее тоненькую высокую фигурку, на загорелое жизнерадостное лицо, на волосы, которые уже отросли после свирепой стрижки и вновь мягкими волнами падали ей на плечи, внезапно подумала: «Как она красива, моя дочка!»

Кэт выбежала из дома и свернула в сторону конюшни, а Элен следила за ней, испытывая почти болезненный прилив любви.

Когда Кэт скрылась из вида, Элен отнесла вино Кристиану, который действительно уже заснул, и по тихому дому прошла в комнату, которая служила ей кабинетом.

Окна выходили на запад, и в отдалении она различила фигурки Люсьена и Александра, семенящие по траве в сопровождении Касси и няни. Они несли для пикника множество всякой всячины – корзины, коврики, подушки, крикетную биту… Элен с улыбкой принялась раскладывать на столе эскизы новой коллекции Флориана и предварительный анализ возможной цены каждого украшения.

Целый час она работала неторопливо и с удовольствием. А тогда в начале первого зазвонил телефон.

Она взяла трубку, полагая, что это Эдуард. Он как раз должен был добраться до Лондона. Но это был не Эдуард. В трубке пожужжало. Потом наступила дышащая тишина. И вдруг без предупреждения раздался голос Тэда. Он звонил из аэропорта Хитроу.

От удивления Элен онемела. Слова Тэда не доходили до ее сознания.

– А потому я приеду сейчас же. Меня ждет машина. Буду минут через сорок пять. Твой муж там?

– Нет, Тэд. Откуда ты узнал наш номер?

– Кажется, мне его кто-то дал. И адрес тоже. Послушай, я должен увидеть тебя, мне необходимо поговорить с тобой.

– Тэд, можешь все передать через моего адвоката.

– Нет. Не люблю адвокатов. Только гадят. Мне нужно тебя увидеть. Не только из-за этого. Есть кое-что поважнее.

– Тэд, подожди…

– Ты всегда можешь захлопнуть передо мной дверь! Он хихикнул. Элен услышала знакомый ржавый звук на восходящей ноте, потом запищали гудки отбоя. Он повесил трубку. Элен с раздражением положила трубку и выдвинула ящик стола. Там лежал экземпляр сценария, присланного Тэдом. Один экземпляр. Второй экземпляр был у Смит-Кемпа. Париж и Лондон, любовная история – в своем роде: еще раз обработанные Тэдом эпизоды ее жизни. Но она твердо решила, что этот фильм снят не будет. Задвинув ящик, Элен вернулась к работе.

Было время, когда назойливость Тэда так ее расстроила бы, что она не могла бы ни на чем сосредоточиться. Но не теперь. Теперь Эдуард поручил ей курировать эту коллекцию, возложил на нее ответственность за успехи всего ювелирного отдела де Шавиньи. Для нее это главное, даже Тэду не удастся ее отвлечь. Она наклонилась над эскизами и через четверть часа совсем забыла про него.

Потом с другой стороны дома донесся стук копыт. Кэт отправилась на прогулку. Элен подняла голову, улыбнулась и опять вернулась к коллекции Выспянского.

…Кэт сама не знала, когда у нее возникло это решение. Еще в доме? Или когда она вошла в конюшню и посмотрела на кроткую Гермиону – как скучно было ездить на ней! Или когда, колеблясь, не взять ли другую лошадь, она подошла к стойлу Хана, а он заржал, увидев ее поднятую руку. Тогда она слегка его погладила, зная, что он непредсказуем, но Хан ласково фыркнул и ткнул ее бархатистым носом – Хан, вороной жеребец шестнадцати ладоней в холке, самый красивый конь, какого она когда-либо видела… и садиться на которого ей было строжайше запрещено.

Даже тогда она не сознавала, что приняла решение. Просто через секунду она уже принесла седло и сбрую. Он смирно позволил себя оседлать. А когда она вывела его из стойла, шел послушно, как ягненок. Кэт посмотрела на него с сомнением: еще не поздно было передумать. Но день был такой чудесный, и он был такой чудесный, а она знала, что ездит верхом хорошо. Ей представилось, как позже днем она скажет: «Да, кстати, папа, я ездила на Хане…»

Он, наверное, рассердится, но и почувствует к ней уважение. Искушение было слишком велико. Она взобралась в седло, и Хан ей это позволил и даже ухом не повел. Едва Кэт оказалась у него на спине, как ее охватила пьянящая уверенность. Она прижала колени к его бокам и дернула уздечку. Хан послушно прошел шагом через двор, по задней аллее, по проселку и свернул на верховую тропу, уводившую далеко в холмы.

Вокруг не было ни души. В голубом небе – ни облачка, солнечные лучи припекали ей плечи. Хан чутко отзывался на каждое прикосновение. В упоении она перевела его на рысцу, и, как всегда, когда она сидела на лошади, все заботы и тревоги исчезли. Ничто не казалось ужасным – даже то, что наговорила Мари-Терез. Недели, проведенные в этом месте, которое она любила, отодвинули их в прошлое. Да и какое ей дело до Мари-Терез? Мелкая пакостница. И просто повторяла мерзкие сплетни. И в любом случае Мари-Терез она никогда больше не увидит.

Впереди вспорхнул жаворонок и взлетел высоко в небо. Кэт наклонилась и погладила могучую шею Хана, а потом начала вполголоса декламировать поэму Колриджа, откуда было взято его имя.

– «Чертог прекрасный Кубла-Хан велел воздвигнуть в Ксанаду…»

Она очень любила эти стихи, и Хану они как будто нравились. Он насторожил уши и плавно пошел размашистой рысью. Это было так волшебно, что Кэт захотелось кричать во весь голос. Она наклонялась, приподнималась и опускалась в такт его движениям. Хан пошел быстрее.

Ах, если бы отец увидел ее сейчас! Но мысль эта, мелькнув, исчезла: Кэт вдруг уколол страх – впервые за все это время. Хан сменил рысь на галоп и несся быстрее… быстрее… Кэт еще никогда не скакала так стремительно. Сначала она дала ему полную волю, но затем устала и дернула поводья. Это ничего не дало. Наоборот: чем сильнее натягивала она поводья, тем стремительнее несся Хан. Вот тут она испугалась, почувствовала себя до ужаса беззащитной. И Хан уловил ее страх – лошади всегда его чуют.

Она увидела, как он повел глазами и прижал уши, она ощутила дрожь, волной пробежавшую по его телу, и вся подобралась. А он пошел карьером. Они уже были не меньше чем в трех милях от дома.

 

– Поразительно, – сказал Чарлз Смит-Кемп с томным энтузиазмом. – Просто поразительно, чего только не умеют нынешние пишущие машинки. – Он наклонился над столом секретарши и заглянул в ее машинку, словно гадатель, прорицающий будущее по внутренностям жертвенного животного. Потом выпрямился, и молоденькая секретарша ответила ему стандартной улыбкой.

– Кофе, мистер Смит-Кемп?

– Минут через двадцать, Камилла. – Он умолк и посмотрел на Эдуарда. – Или, может быть, рюмочку хереса?

– Ни то ни другое, благодарю вас. Я тороплюсь вернуться…

Эдуард сдержал улыбку. Рюмки хереса явно отошли в прошлое с кабинетами в дубовых панелях, почтенной мебелью, потертыми кожаными креслами и атмосферой старинного клуба. Возможно, кофе лучше сочетается с зеркальными стеклами и фикусами, с сияющим хромом и стеклянными перегородками, подумал он почему-то.

Потом он проследовал за Чарлзом Смит-Кемпом во внутреннее святилище, откуда открывался великолепный вид на непотребности, чинимые в Сити новым поколением архитекторов. Он сел в не слишком удобное кресло по одну сторону стола, Смит-Кемп сел в кресло по другую его сторону. Кресло это тоже было новым, из чего-то вроде черной матовой кожи, и оно вращалось. Смит-Кемп как будто наслаждался этой новинкой, потому что немножко повращался, точно ребенок, набрасывающийся на новую игрушку, прежде чем перейти к делу. Воспитывался Смит-Кемп в Винчестере и обладал надменностью, которую эта старинная аристократическая школа прививает своим питомцам. Хотя и тщательно прятал ее под привычной томностью манер. Обычно лицо его хранило сонное выражение. И теперь он оперся о стол, словно опасаясь уснуть без этой поддержки. Однако говорил он всегда кратко и исчерпывающе.

На этот раз он разрешил себе легкую улыбку.

– Мы выиграли дело, – начал он без предисловий. – Во всяком случае, по существу. Вот письмо от кинокомпании Ангелини. Оно пришло сегодня утром. Переслано его адвокатом с нарочным. – Он коснулся пальцем названия адвокатской конторы на конверте. – Фирма не из самых солидных.

Эдуард взял протянутое ему письмо и быстро его прочел.

– Они собираются отступить, – сказал он. – Мне уже приходилось читать подобные письма.

– О, без сомнения! – Смит-Кемп словно подавил зевок. – В любом случае, насколько я понял, у него не очень получалось с финансовой поддержкой. Этот свой товар он предлагал в Лондоне всем, а зачем бы ему это делать, если у него уже есть спонсор в Штатах? Эта кинокомпания договора еще не подписывала, а теперь и не подпишет. Я знал, что они уступят при первом намеке на судебный иск. Теперь остается изъять все экземпляры сценария, а это никаких затруднений составить не должно. Очевидная клевета. Адвокат убежден в этом категорически, и я тоже. – Он помолчал. – Но наглость этого человека превосходит всякое вероятие. Одного сценария уже совершенно достаточно, но считать, что ему удастся убедить Элен сняться в этой роли, – нет, он просто сумасшедший.

– Уравновешенным человеком я его не назвал бы.

– Вы можете полностью успокоить Элен. Этот фильм снят не будет.

– Вы уверены, что никакой лазейки не найдется?

– Лазейки? Мой дорогой Эдуард! Разумеется, нет.

– Отлично. – Эдуард наклонился вперед и посмотрел на свои часы. – Вы упомянули еще какие-то дела?

– Пустячные, Эдуард. Собственно, нужна ваша подпись…

Смит-Кемп продолжал говорить, но Эдуард слушал его рассеянно. Мысли его перенеслись в прошлое, в тот старый обшитый дубовыми панелями кабинет, в тот день десятки лет назад, когда он сидел в потертом кожаном кресле и пытался объяснить отцу Чарлза Смит-Кемпа, что он считал бы нужным сделать касательно мадам Селестины Бьяншон и дома на Мейда-Вейл, где она проживает.

Он тогда заикался и краснел; пытался говорить небрежно; пытался говорить, как Жан-Поль. А Генри Смит-Кемп, несомненно подготовленный Жан-Полем, был сама тактичность…

«Не будете ли вы так добры проверить, правильно ли я написал фамилию. Бьяншон. Селестина. Прелестно. Прелестно. Полагаю, через три-четыре недели. Если вы напомните Жан-Полю, что мне потребуется его подпись…»

Эдуард закрыл глаза. За зеркальными стеклами окон слышался ровный шум уличного движения. На мгновение прошлое почти вернулось: он мог протянуть руку, мог прикоснуться к нему.

Он открыл глаза. Чарлз Смит-Кемп пододвинул к нему через стол какие-то документы. Эдуард быстро их прочел, вынул ручку с платиновым пером и расписался. Он покосился на свои часы. Половина первого.

– Вы говорили еще о чем-то, касающемся моего брата.

– А, да! Ну, конечно.

К удивлению Эдуарда, томности в Смит-Кемпе поубыло. Он выглядел смущенным, насколько это было для него возможно. Обернувшись, он отпер шкаф у себя за спиной и извлек черный металлический ящик с замком – старомодный сейф для хранения документов. Смит-Кемп поставил ящик на стол перед собой. Каллиграфическая надпись на передней стенке гласила: «Барон де Шавиньи».

– Его обнаружили во время переезда. – Чарлз Смит-Кемп вздохнул. – Именно такие неожиданности убеждают меня, что нам следовало переехать давным-давно. Старая контора была просто невозможной. Негде было хранить архив. Крайне беспорядочная система. Мы полагались на старейших клерков, а когда они один за другим удалились на покой, боюсь, началась путаница. Что-то пропало. – Он помолчал. – Вы должны были получить это вместе с остальными бумагами вашего покойного брата сразу после его кончины. С нашей стороны это был непростительный недосмотр. Я прошу у вас извинения, Эдуард.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 |


При использовании материала, поставите ссылку на Студалл.Орг (0.037 сек.)