АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

НЕМНОГО ФЕНОМЕНОЛОГИИ

Читайте также:
  1. Глава 3. Постмодернизм, герменевтика, феноменологии.
  2. Глава 3. Постмодернизм, герменевтика, феноменологии.
  3. Глава 3. Постмодернизм, герменевтика, феноменологии... 57
  4. Глава первая Немного о себе
  5. ГлоВо 3. Постмодернизм, герменевтика, феноменологии.
  6. Гуссерль Э. Идеи к чистой феноменологии
  7. Еще немного о том, что работает
  8. Заметки на полях. Немного теории
  9. И немного истории.
  10. И немного напоминало дом. Примечательным было окно в потолке: можно лежать и смотреть на небо и на звезды.
  11. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии
  12. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии

 

Умирает знаменитый человек. У его постели жена. Врач считает пульс

умирающего. В глубине комнаты два других человека: газетчик, которого к

этому смертному ложу привел долг службы, и художник, который оказался здесь

случайно. Супруга, врач, газетчик и художник присутствуют при одном и том же

событии. Однако это одно и то же событие - агония человека - для каждого из

этих людей видится со своей точки зрения. И эти точки зрения столь различны,

что едва ли у них есть что-нибудь общее. Разница между тем, как воспринимает

происходящее убитая горем женщина и художник, бесстрастно наблюдающий эту

сцену, такова, что, они, можно сказать, присутствуют при двух совершенно

различных событиях.

Выходит, стало быть, что одна и та же реальность, рассматриваемая с

разных точек зрения, расщепляется на множество отличных друг от друга

реальностей. И приходится задаваться вопросом: какая же из этих

многочисленных реальностей истинная, подлинная? Любое наше суждение будет

произвольным. Наше предпочтение той или другой реальности может основываться

только на личном вкусе. Все эти реальности равноценны, каждая подлинна с

соответствующей точки зрения. Единственное, что мы можем сделать, - это

классифицировать точки зрения и выбрать среди них ту, которая покажется нам

более достоверной или более близкой. Так мы придем к пониманию, хотя и не

сулящему нам абсолютной истины, но по крайней мере практически удобному,

упорядочивающему действительность.

Наиболее верное средство разграничить точки зрения четырех лиц,

присутствующих при сцене смерти, - это сопоставить их по одному признаку, а

именно рассмотреть ту духовную дистанцию, которая отделяет каждого из

присутствующих от единого для всех события, то есть агонии больного. Для

жены умирающего этой дистанции почти не существует, она минимальна.

Печальное событие так терзает сердце, так захватывает все существо, что она

сливается с этим событием; образно говоря, жена включается в сцену,

становясь частью ее. Чтобы увидеть событие в качестве созерцаемого объекта,

необходимо отдалиться от него. Нужно, чтобы оно перестало задевать нас за

живое. Жена присутствует при этой сцене не как свидетель, поскольку

находится внутри нее; она не созерцает ее, но живет в ней.

Врач отстоит уже несколько дальше. Для него это - профессиональный

случай. Он не переживает ситуацию с той мучительной и ослепляющей скорбью,

которая переполняет душу несчастной женщины. Однако профессия обязывает со

всей серьезностью отнестись к тому, что происходит; он несет определенную

ответственность, и, быть может, на карту поставлен его престиж.

Поэтому, хотя и менее бескорыстно и интимно, нежели женщина, он тоже

принимает участие в происходящем и сцена захватывает его, втягивает в свое

драматическое содержание, затрагивая если не сердце, то профессиональную

сторону личности. Он тоже переживает это печальное событие, хотя переживания

его исходят не из самого сердца, а из периферии чувств, связанных с

профессионализмом.

Встав теперь на точку зрения репортера, мы замечаем, что весьма

удалились от скорбной ситуации. Мы отошли от нее настолько, что наши чувства

потеряли с нею всякий контакт. Газетчик присутствует здесь, как и доктор, по

долгу службы, а не в силу непосредственного и человеческого побуждения. Но

если профессия врача обязывает вмешиваться в происходящее, профессия

газетчика совершенно определенно предписывает не вмешиваться; репортер

должен ограничиться наблюдением. Происходящее является для него, собственно

говоря, просто сценой, отвлеченным зрелищем, которое он потом опишет на

страницах своей газеты. Его чувства не участвуют в том, что происходит, дух

не занят событием, находится вне его; он не живет происходящем, но созерцает

его. Однако созерцает, озабоченный тем, как рассказать обо всем этом

читателям. Он хотел бы заинтересовать, взволновать их и по возможности

добиться того, чтобы подписчики зарыдали, как бы на минуту став

родственниками умирающего. Еще в школе он узнал рецепт Горация: "Si vis me

flere, dolendum est primum ipsi tibi"[6].

Послушный Горацию, газетчик пытается вызвать в своей душе сообразную

случаю скорбь, чтобы потом пропитать ею свое сочинение. Таким образом, хотя

он и не "живет" сценой, но "прикидывается" живущим ею.

Наконец, у художника, безучастного ко всему, одна забота - заглядывать

"за кулисы". То, что здесь происходит, не затрагивает его; он, как

говорится, где-то за сотни миль. Его позиция чисто созерцательная, и мало

того, можно сказать, что происходящего он не созерцает во всей полноте;

печальный внутренний смысл события остается за пределами его восприятия. Он

уделяет внимание только внешнему - свету и тени, хроматическим нюансам. В

лице художника мы имеем максимальную удаленность от события и минимальное

участие в нем чувств.

Неизбежная пространность данного анализа оправданна, если в результате

нам удается с определенной ясностью установить шкалу духовных дистанций

между реальностью и нами. В этой шкале степень близости к нам того или иного

события соответствует степени затронутости наших чувств этим событием,

степень же отдаленности от него, напротив, указывает на степень нашей

независимости от реального события; утверждая эту свободу, мы объективируем

реальность, превращая ее в предмет чистого созерцания. Находясь в одной из

крайних точек этой шкалы, мы имеем дело с определенными явлениями

действительного мира - с людьми, вещами, ситуациями, - они суть "живая"

реальность; наоборот, находясь в другой, мы получаем возможность

воспринимать все как "созерцаемую" реальность.

Дойдя до этого момента, мы должны сделать одно важное для эстетики

замечание, без которого нелегко проникнуть в суть искусства - как нового,

так и старого. Среди разнообразных аспектов реальности, соответствующих

различным точкам зрения, существует один, из которого проистекают все

остальные и который во всех остальных предполагается. Это аспект "живой"

реальностью. Если бы не было никого, кто по-настоящему, обезумев от горя,

переживал агонию умирающего, если, на худой конец, ею бы не был озабочен

даже врач, читатели не восприняли бы патетических жестов газетчика,

описавшего событие, или картины, на которой художник изобразил лежащего в

постели человека, окруженного скорбными фигурами, - событие это осталось бы

им непонятно.

То же самое можно сказать о любом другом объекте, будь то человек или

вещь. Изначальная форма яблока - та, которой яблоко обладает в момент, когда

мы намереваемся его съесть. Во всех остальных формах, которые оно может

принять, - например, в той, какую ему придал художник 1600 года,

скомбинировавший его с орнаментом в стиле барокко; либо в той, какую мы

видим в натюрморте Сезанна; или в простой метафоре, где оно сравнивается с

девичьей щечкой, - везде сохраняется в большей или меньшей степени этот

первоначальный образ. Живопись, поэзия, лишенные "живых" форм, были бы

невразумительны, то есть обратились бы в ничто, как ничего не могла бы

передать речь, где каждое слово было бы лишено своего обычного значения.

Это означает, что в шкале реальностей своеобразное первенство отводится

"живой" реальности, которая обязывает нас оценить ее как "ту самую"

реальность по преимуществу. Вместо "живой" реальности можно говорить о

человеческой реальности. Художник, который бесстрастно наблюдает сцену

смерти, выглядит "бесчеловечным"[7]. Поэтому скажем, что "человеческая"

точка зрения - это та, стоя на которой мы "переживаем" ситуации, людей или

предметы. И обратно, "человеческими", гуманизированными окажутся любые

реальности - женщина, пейзаж, судьба, - когда они предстанут в перспективе,

в которой они обыкновенно "переживаются".

Вот пример, все значение которого читатель уяснит позже. Помимо вещей

мир состоит еще из наших идей. Мы употребляем их "по-человечески", когда при

их посредстве мыслим о предметах; скажем, думая о Наполеоне, мы, само собой,

имеем в виду великого человека, носящего это имя, и только. Напротив,

психолог-теоретик, становясь на точку зрения неестественную,

"без-человечную", мысленно отвлекается, отворачивается от Наполеона и,

вглядываясь в свой внутренний мир, стремится проанализировать имеющуюся у

него идею Наполеона как таковую. Речь идет, стало быть, о направлении

зрения, противоположном тому, которому мы стихийно следуем в повседневной

жизни. Идея здесь, вместо того чтобы быть инструментом, с помощью которого

мы мыслим вещи, сама превращается в предмет и цель нашего мышления. Позднее

мы увидим, какое неожиданное употребление делает из этого поворота к

"без-человечному" новое искусство.

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.007 сек.)