АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Глава 18. Смотритель дремал на своей любимой скамейке в тени сапотового дерева

Читайте также:
  1. II. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СТРОЙ И ГЛАВА ГОСУДАРСТВА.
  2. Вторая глава
  3. Высшее должностное лицо (глава) субъекта Федерации: правовое положение и полномочия
  4. Глава 0. МАГИЧЕСКИЙ КРИСТАЛЛ
  5. ГЛАВА 1
  6. Глава 1
  7. Глава 1
  8. ГЛАВА 1
  9. Глава 1
  10. ГЛАВА 1
  11. Глава 1
  12. ГЛАВА 1

Смотритель дремал на своей любимой скамейке в тени сапотового дерева. Это было все, что он делал последние два дня. Он больше не подметал дворики и не сгребал листья, а просто сидел часами на скамейке, подремывая или глядя вдаль, как будто у него было тайное знание о чем-то, что мог видеть лишь он один.

В доме все изменилось. Я бесконечно задавалась вопро­сом, не напрасно ли приехала сюда, и чувствовала себя как обычно виновато и настороженно. Единственное, что я де­лала — это непрерывно спала. А когда просыпалась, то, бесцельно слоняясь по дому, с беспокойством осознавала, что ничто не осталось прежним. Казалось, что-то очень важное для меня исчезло из дома.

Протяжные и громкие вздохи смотрителя вторглись в мои мысли. Не в состоянии сдерживать тревогу дольше, я оттолкнула книгу в сторону, поднялась на ноги и преодоле­ла короткое расстояние между нами.

— Почему ты сегодня не собираешь и не сжигаешь листья? — спросила я.

Вздрогнув, он поднял голову, но не ответил. На нем были очки, сквозь темные стекла которых я не могла видеть выражения его глаз. Я не знала, остаться, или уйти, или дождаться ответа. Боясь, что он может уснуть снова, я спросила громко и нетерпеливо:

— Есть ли какая-нибудь особая причина того, что ты больше не собираешь и не сжигаешь листья?

Он отделался от моего вопроса своим собственным:

— А ты видела, чтобы хоть один лист упал за пос­ледние два дня?

Когда он приподнял очки, его глаза, казалось, прос­верлили меня насквозь.

— Нет, — сказала я.

Серьезность тона и манера поведения скорее, чем его заявление, которое я нашла нелепым, заставили меня удер­жаться от ответа.

Кивком головы он предложил мне сесть рядом с ним на скамейку и, пододвинувшись вплотную, прошептал мне на ухо:

— Эти деревья точно знают, когда позволять листьям опадать.

Он осмотрел все вокруг себя, как будто боялся, что нас могут подслушать, а затем добавил таким же доверитель­ным шепотом:

— А сейчас деревья знают, что их листьям не нужно падать.

— Листья увядают и падают независимо от чего бы то ни было, — важно произнесла я. — Это закон природы.

— Эти деревья крайне капризны, — упорно настаивал он. — У них есть собственный разум. Они не подвластны законам природы.

— Что же заставляет деревья не сбрасывать листья? — спросила я, пытаясь сохранить серьезное выражение.

— Хороший вопрос, — размышлял он, задумчиво потирая подбородок. — Боюсь, что я еще не знаю ответа. Деревья не сказали мне. — Он глупо улыбнулся и добавил: — Я уже говорил тебе, что это не обыкновенные деревья.

Прежде чем я успела возразить, он спросил:

— Ты уже приготовила себе завтрак?

Я чрезвычайно удивилась такой внезапной смене пред­мета разговора.

— Да, — согласилась я, потом запнулась на минуту. Мной овладело почти дерзкое настроение. — Вообще-то я не так уж и забочусь о пище. Мне нравится есть одно и то же и утром, и вечером. Я жила бы на шоколаде и орехах, если бы от этого не появлялись прыщи.

Забыв об осторожности, я по своему обыкновению на­чала жаловаться. Я сказала смотрителю, что очень хотела бы поговорить с женщинами. — Для меня чрезвычайно важно, чтобы они объяснили, что со мной происходит. Тре­вога — вот все, что занимает меня в последнее время. — Я почувствовала себя более спокойно после того, как сказала все, что хотела. — Правда, что они ушли навсегда? — спросила я.

— Да, навсегда, — ответил смотритель. И увидев недо­умение, написанное на моей физиономии, добавил: — Но ведь ты знала об этом, правда? Ты уже разговаривала со мной, не так ли?

Прежде чем я могла оправиться от шока, он спросил меня искренним, но приводящим в замешательство тоном, — Почему же это так шокировало тебя? — Он на минуту остановился, как бы давая мне время подумать, потом сам ответил на свой вопрос. — О, я знаю! Ты бесишься, потому что они взяли с собой Исидоро Балтасара. — Он похлопы­вал меня по спине, как бы подчеркивая каждое слово. По его глазам было видно, что ему все равно, как я отреагирую: яростью или слезами.

Знание, что встречи не будет, дало мне непостижимое чувство самообладания.

— Я не знала этого, — пробормотала я. — Клянусь, я на самом деле ничего не знала. — Я смотрела на него в немом отчаянии и ощущала, как кровь отливает от моего лица. Колени болели. В груди было так тяжело, что я едва могла дышать. В полуобморочном состоянии я обеими руками ухватилась за скамейку.

Голос смотрителя был слышен как очень далекий звук. — Никто не знает, вернется ли он. Даже я. — На­клонившись ко мне, он добавил, — Мое личное мнение: он ушел с ними на время, но он вернется; если не прямо сей­час, то через несколько дней. Это мое мнение.

Я поискала его глаза, — проверить, не смеется ли он надо мной. Его неунывающее лицо излучало искренность и доброжелательность. Глаза были по-детски бесхитростны.

— Но когда он вернется, он уже больше не будет Исидо­ро Балтасаром, — предупредил меня смотритель. — Тот Исидоро Балтасар, которого ты знала, я думаю, уже ушел. И как ты думаешь, что во всем этом самое грустное? — Он остановился, а потом сам ответил на свой вопрос. — Ты приняла его как дар и даже не поблагодарила за все его внимание, помощь и любовь к тебе. Наша самая большая трагедия в том, что мы шуты, не замечающие ничего, кро­ме нашего шутовства.

Я была слишком опустошена, чтобы произнести хоть слово.

Внезапно смотритель поднялся на ноги. Не говоря ни слова, как будто его очень стесняло мое общество, он пошел вдоль тропинки, ведущей к другому дому.

— Не оставляй меня здесь совсем одну, — закричала я ему вслед.

Он повернулся, посмотрел на меня, а потом рассмеялся. Это был громкий, радостный смех, эхо от которого раз­носилось вокруг по кустам чапарраля. Он еще раз посмот­рел на меня, а потом исчез, как будто кусты чапарраля поглотили его.

Будучи не в состоянии следовать за ним, я все еще жда­ла, что он вернется или внезапно появится передо мной, испугав до полусмерти. Я все еще оставалась в напряжении, которое ощущалось скорее телом, чем умом.

Как это всегда случалось, я не слышала, когда подошла Эсперанса, но ощутила ее присутствие. Я обернулась и обна­ружила, что она сидит на скамейке под сапотовым деревом. Я пришла в восторг уже только от того, что вижу ее.

— Я думала, что никогда больше тебя не увижу, — вздохнула я. — Я почти смирилась с этим, думая, что ты тоже ушла.

— Бог милостив! — произнесла она в странном оцепе­нении.

— Ты действительно Зулейка? — воскликнула я.

— Не совсем, — возразила она. — Я Эсперанса. Чем ты занимаешься? Валяешь дурака, разрешая вопросы, на ко­торые никто не в состоянии ответить?

Никогда в жизни я не была так близка к нервному расстройству, как в этот момент. Я чувствовала, что разум не в состоянии перенести обрушившееся на него давление и могла просто не выдержать боли и смятения.

— Соберись, девочка, — строго сказала Эсперанса. — Худшее еще не пришло. Но мы больше не можем оберегать тебя. Сейчас ты близка к помешательству, но маги не могут остановить это давление. Сегодня ты сама приняла вызов и либо будешь жить, либо умрешь. В данном случае я говорю не метафорически.

Я едва могла говорить из-за слез.

— Я никогда не увижу Исидоро Балтасара? — спросила я.

— Я не буду врать, чтобы пощадить твои чувства. Нет, он никогда не возвратится. Исидоро Балтасар — только мгновение в магии. Сон, который ушел после того, как был увиден. Исидоро Балтасар, как сон, уже ушел.

Легкая, почти задумчивая улыбка тронула ее губы. — Чего я еще не знаю, — продолжала она, — так это ушел ли тот человек, новый нагваль, навсегда. Ты понимаешь, ко­нечно, что даже если он вернется, то он уже не будет Исидо­ро Балтасаром. Он будет чем-то таким, чего ты не встречала до сих пор.

— Он будет неизвестен мне? — спросила я, не осознавая до конца, хочу ли я это знать.

— Не знаю, дитя мое, — сказала она неопределенно и безразлично. — Просто не знаю. Я сама в сновидении. То же и с новым нагвалем. Сновидящие, такие как мы, непосто­янны, и именно эта непостоянность позволяет нам сущест­вовать. С нами ничего не происходит, кроме сновидений.

Ослепленная слезами, я просто не видела ее.

— Чтобы облегчить боль, проникни глубже в себя, — тихо сказала она. — Сядь, подожми колени, охвати ло­дыжки скрещенными руками, правую лодыжку — левой рукой. Положи голову на колени и дай печали уйти.

Дай земле смягчить твою боль. Позволь целебным силам земли войти в тебя.

Я села на землю так, как советовала Эсперанса. Спустя мгновение моя печаль исчезла. Глубокое телесное ощу­щение комфорта сменило муку. Я утратила ощущение себя в каком-либо ином контексте, чем здесь и теперь. При отсутствии субъективной памяти у меня не было и боли.

Эсперанса указала мне место на скамейке рядом с со­бой. Как только я села, она взяла мою руку в свои и неко­торое время терла ее, слегка массируя, а потом сказала, что у меня слишком мясистая рука, для такой костлявой девицы. Потом она повернула мою руку ладонью вверх и внимательно ее рассматривала. Не сказав ни слова, она бе­режно сложила мою руку в кулак.

Мы долго сидели молча. Было далеко за полдень; сто­яла тишина, которую нарушал лишь шелест листвы, колеб­лемой бризом.

Я подняла взгляд на Эсперансу, и внезапно совершенно сверхъестественная уверенность осенила меня: я знала, что мы уже говорили подробно и о моем приезде в дом ведьм и об уходе магов.

— Что со мной, Эсперанса? — спросила я. — Я сновижу?

Ну... — начала она медленно. В ее глазах засиял огонек, как будто она предлагала мне проверить, в сновидений ли я. — Сядь на землю и проверь.

Я так и сделала. Единственное, что я чувствовала, — это прохладу камня, на котором сидела. Никакое ощу­щение не было послано мне в ответ. — Я не сновижу, — заявила я. — Но почему тогда я чувствую, что мы уже обо всем говорили? — Я внимательно посмотрела на нее, наде­ясь найти ответ в выражении ее лица. — Я вижу тебя в первый раз со дня моего приезда, но чувствую, что мы бывали вместе каждый день, — пробормотала я больше для себя, а не для того, чтобы меня услышали. — Уже прошло семь дней.

— Значительно больше. Но тебе нужно решить эту за­дачу самостоятельно с минимальной помощью, — сказала Эсперанса.

Я кивнула, соглашаясь. Было так много всего, о чем хотелось спросить, но я знала, что говорить бесполезно. Не имея понятия, каким образом, но я знала, что все мои воп­росы уже предусмотрены. Меня переполняли ответы.

Эсперанса задумчиво смотрела на меня, как будто сом­неваясь в моем понимании. Потом очень медленно, внима­тельно произнося слова, она сказала:

— Я хочу, чтобы ты знала, что состояние осознания, которое ты здесь получаешь, только временное, каким бы глубоким и постоянным оно тебе ни казалось. Ты очень ско­ро вернешься к своим пустякам. Это наша женская судьба, и это особенно трудно.

— Я думаю ты не права, — запротестовала я. — Ты совсем не знаешь меня.

— Именно потому, что я знаю тебя, я все это говорю. — Она остановилась на минуту, и когда заговорила снова, ее голос был строгим и серьезным. — Женщина очень скрытна. Запомни: воспитанная, чтобы вечно быть слугой, она чрезвычайно изворотлива и умна. — Бурный, звонкий хохот Эсперансы предупредил любое желание протестовать.

— Лучшее, что ты можешь сделать, — это не говорить ничего, — заявила она. Взяв меня за руку, она помогла мне подняться и предложила пойти в маленький дом для очень длинного и важного разговора.

Мы не вошли вовнутрь, а сели на скамейке перед глав­ным входом. Молча мы просидели около часа. Потом Эспе­ранса повернулась ко мне; казалось, она совсем не видела меня. Мне даже стало интересно: может быть, она забыла, что я пришла с ней и сижу рядом. Не осознавая моего присутствия, она встала и отошла на пару шагов от меня, внимательно посмотрела на другой дом, скрытый деревь­ями. Прошло еще некоторое время, прежде чем она произнесла:

— Я ухожу далеко.

У меня появилось странное болезненное ощущение в желудке, но я так и не смогла понять его причины: был ли это страх, надежда или волнение. Я знала, что она имеет в виду расстояние не в смысле миль, а говорит о других мирах.

— Меня не заботит, как далеко мы пойдем, — сказала я. Это были просто слова, далекие от того, что я чувствовала на самом деле. Я отчаянно желала знать, но не отважива­лась спросить, что случится в конце нашего путешествия.

Эсперанса раскрыла руки так широко, как будто хоте­ла обнять садящееся солнце. На западе небо было огненно-красным; далекие горы — темно-пурпурными. Легкий бриз прочесывал деревья; листья мелькали и шуршали.

Час молчания истек, но все оставалось на своих местах. Наступление сумерек сделало неподвижным все вокруг нас. Звуки и движения прекратились. Очертания кустов, де­ревьев и холмов вокруг выделялись так четко, что казались выгравированными на небе.

Когда тени уже сползли на нас и охватили потемнев­шее небо, я пододвинулась ближе к Эсперансе. Вид замер­шего за деревьями дома с его огнями, мелькающими, как светляки в темноте, разбудил какие-то очень глубокие чув­ства внутри меня. В тот момент они не соответствовали ни одному из возможных ощущений, но были похожи на смут­ную грусть, ностальгическую память, теряющуюся в де­тстве.

Должно быть, меня полностью поглотили грезы; вне­запно я обнаружила, что иду рядом с Эсперансой. Усталость и прежняя тревога полностью исчезли. Переполненная огромным количеством энергии, я шла в каком-то экстазе, молчаливо счастливая, а ноги не просто по моему желанию, но сами двигались вперед.

Дорога, по которой мы шли, внезапно оборвалась. Зем­ля поднялась и деревья вытянулись над нами. То тут, то там были разбросаны гигантские валуны. Откуда-то изда­лека доносился звук текущей воды, похожий на тихое ус­покаивающее пение. Почувствовав внезапную усталость, я оперлась на один из валунов. Мне захотелось, чтобы наше путешествие тут и закончилось.

— Мы еще не достигли цели! — крикнула Эсперанса. Она уже прошла полпути вверх по скалам и двигалась с проворством горной козы. Она не ждала меня и даже не оборачивалась назад, чтобы посмотреть, иду ли я за ней. Короткий отдых отнял у меня последние силы. Судорожно глотая воздух, я быстро прошла по камням и стала караб­каться вверх.

На половине подъема тропа продолжалась среди огром­ных каменных глыб. Сухие и ломкие растения приятно похрустывали на темной в свете раннего вечера тропе. Воз­дух тоже изменился; он стал влажным и дышать было лег­ко. Эсперанса безошибочно двигалась по узкому проходу, наполненному тенями, шелестом и безмолвием. Она узна­вала каждый таинственный ночной звук и могла опре­делить каждый из этих криков, зовов и свистов.

Путь закончился у нескольких ступеней, вырубленных в скале. Ступени вели на холм, где было разбросано множе­ство камней.

— Возьми один, — предложила она, — и положи в карман.

Истертые, как гладкие булыжники мостовой, камни вначале казались совершенно одинаковыми. Но вниматель­но рассмотрев, я заметила, что все они разные. Некоторые из них были такими гладкими и сияющими, что казались отполированными на станке.

Потребовалось некоторое время, чтобы найти один, ко­торый бы мне понравился больше других. Это был тяжелый камень, который легко ложился в мою ладонь. Он отсвечивал коричневым, пересеченным множеством полуп­розрачных молочных жил, и имел клинообразную форму.

Я уронила камень, испуганная непонятным шумом.

— Кто-то идет за нами, — прошептала я.

— За нами никто не идет! — объявила Эсперанса. В ее взгляде было что-то среднее между удовольствием и скептицизмом. Видя, что я отскочила назад и спряталась за деревом, она тихо засмеялась и сказала, что вероятно это был настоящий лягушачий прыжок.

Я хотела было сказать ей, что лягушки не прыгают в темноте, но не была уверена, что это так. Меня удивило, что я не сказала это сразу же и с абсолютной уверенностью, что соответствовало моей привычке. — Со мной что-то не так, Эсперанса, — сказала я с тревогой в голосе. — Я — это не я.

— С тобой все в порядке, моя дорогая, — рассеянно заверила она. — На самом деле именно сейчас ты больше являешься собой, чем когда-либо.

— Я так странно себя чувствую... — мой голос иссяк. Я начала видеть картины всего, что случилось со мной с того самого времени, когда я приехала в дом ведьм.

— Очень трудно учить такой неконкретной вещи как сновидение, — сказала Эсперанса. — Особенно женщин. Мы слишком скромны и умны. Кроме того, мы были рабами всю нашу жизнь; мы знаем, как точно манипулировать окружающим миром, когда не хотим нарушить что-нибудь из того, что мы с таким трудом приобрели: нашу не­зависимость.

— Ты считаешь, что у мужчин по-другому?

— Нет, так же, но они более открыты. Женщина сра­жается тайком. Ее любимый метод борьбы — маневр раба: казаться безумной. Она слушает, не уделяя внимания, она смотрит, не видя. — Она добавила, что инструктировать женщин — достижение, заслуживающее награды.

— Нам нравится открытость твоей борьбы, — продол­жала она. — Это настоящая надежда для тебя. Больше всего мы опасаемся со всем согласных женщин, которые не дума­ют о будущем и выполняют все, о чем их попросят, а потом возвращаются и обвиняют тебя, как только устанут или им станет скучно от всей этой новизны.

— Мне кажется, я начинаю понимать, — задумчиво и неуверенно проговорила я.

— Конечно ты начала понимать! — ее утверждение бы­ло настолько комически торжественным, что я начала сме­яться. — Ты даже начала понимать, что такое намерение.

Ты считаешь, что я начинаю становиться магом? — спросила я. Все мое тело дрожало, как будто я старалась подавить приступ хохота.

— С самого дня приезда ты все время то входила в состояние сновидения, то выходила из него, — объясняла Эсперанса. — Поэтому ты так часто засыпала. — На ее улы­бающемся лице не было не то что издевательства, но даже следов снисходительности.

Некоторое время мы шли молча, а потом она объяснила, что различие мага и обычного человека в том, что первый может входить в состояние повышенного осоз­нания по желанию. Она часто слегка дергала меня за руку, будто подчеркивая каждое слово своего утверждения, а потом доверительным тоном добавила: — Ты постоянно сновидишь потому, что мы создали что-то вроде защитного кокона вокруг тебя с первой ночи, когда ты приехала, что­бы помочь тебе привести в порядок свою энергию.

Потом она призналась, что с момента, когда они впер­вые встретили меня, они дали мне прозвище Фосфорите, маленький огонек. — Ты сгораешь слишком быстро и бес­полезно. — Она жестом попросила меня сохранять покой и добавила, что я совсем не знала тогда, как сфокусировать свою энергию. — Основным следствием этого было то, что ты постоянно поддерживала образ себя. — Она снова зна­ком попросила меня помолчать и сказала, что то, о чем мы думаем как об индивидуальности, на самом деле только идея. Она заявила, что весь объем нашей энергии расходу­ется в зависимости от этой идеи.

Эсперанса слегка подняла брови и на ее лице появилось выражение некоторой торжественности. — Достичь состо­яния отрешенности, когда личность — только идея, кото­рую можно изменить по желанию, это действительно магическое действие, самое трудное из всех, — сказала она. — Когда идея личности отступает, у магов появляется энергия, чтобы нацелиться на намерение и стать большим, чем то, что мы считаем нормальным человеком.

Женщины, оттого что у них есть матка, во время сна могут фокусировать свое внимание на чем-либо за преде­лами их снов с большой легкостью, — говорила она. — Именно это ты и делала, даже ничего об этом не зная. Объект, на котором фокусируется внимание, становится мо­стом, соединяющим тебя с намерением.

Какой же объект я использовала? — спросила я.

У нее в глазах промелькнула внезапная вспышка раз­дражения. Затем она сказала, что обычно это было окно, или свет, или даже кровать. — Ты так хорошо это делаешь, что предмет становится твоей второй сущностью, — за­верила она меня. — Поэтому у тебя часто бывают ночные кошмары. Обо всем этом мы говорили с тобой, когда ты была глубоко в состоянии повышенного осознания, и тогда ты поняла, что как только перестанешь фокусировать внимание на предметах перед тем как уснуть — тебе пере­станут сниться дурные сны.

— Так это ты исцелила меня? — спросила я.

Конечно же, моей самой первой реакцией было воз­разить ей. Однако спустя мгновение я уже не могла с ней не согласиться. После встречи с ними в Соноре я совершенно освободилась от ночных кошмаров.

— Ты никогда полностью от них не освободишься, пока будешь оставаться собой, — произнесла она. — Тебе безус­ловно следует использовать свои способности к сновидению осмотрительно и разумно. Поэтому ты здесь. И первый урок — это то, что женщина должна через матку сфокусировать свое внимание на предмете. Не на чем-либо из самого сна, но на каком-то независимом предмете из мира, предшест­вующего сну.

Сам по себе объект не важен, — заговорила она быстрее. — Что действительно важно, — это тонкий акт фокусирования внимания на нем по желанию перед сном и во время дальнейшего сновидения. — Она предупредила ме­ня, что хотя все звучит достаточно просто, это на самом деле труднопреодолимая задача, выполнение которой может отнять годы. — Вот что обычно случается: что-то побуждает спящего на мгновение сфокусировать свое внимание на пос­тороннем объекте, — сказала она.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что надо использовать матку? — спросила я. — И как это делается?

— Ты женщина, — мягко сказала Эсперанса. — Ты знаешь, как ощущать при помощи своей матки.

Мне снова хотелось возразить, объяснить, что я ничего подобного не знаю. Но прежде чем я успела что-нибудь ска­зать, она продолжала говорить, что у женщины ощущения возникают в матке.

— У мужчин, — заявила она, — чувства появляются в мозге. — Она ткнула мне в живот и добавила: — Подумай об этом. Женщина безжалостна ко всему, кроме своего потомства, потому что ее чувства рождаются в матке.

Чтобы сфокусировать свое внимание на матке, возьми предмет и положи его на живот, или потрись о него гениталиями. — Она вызывающе засмеялась над моим испуганным взглядом, а потом между приступами смеха пожурила меня. — Я не имела в виду ничего дурного, и это на самом деле не так уж грубо. Я могла бы сказать, что тебе следует смазать предмет своими соками, но я ведь не сдела­ла этого.

— Однажды у тебя установится глубокая близость с предметом, — снова продолжала она серьезным тоном, — и он всегда будет служить тебе в качестве моста.

Мы шли в напряженной тишине. Казалось, Эсперанса глубоко задумалась. Мне очень хотелось сказать что-нибудь, хотя я знала, что говорить ничего не нужно. Когда она наконец заговорила, ее голос был твердым, требователь­ным. — У тебя больше нет времени, чтобы его просто так тратить, — сказала она. — Очень часто в нашей глупости мы упускаем множество вещей. Маги знают это лучше, чем кто-либо другой. Но они также знают, что нет второго шан­са. Тебе нужно научиться контролю и дисциплине, потому что у тебя больше нет возможности делать ошибки.

— Ты ведь тоже ошибаешься. Ты даже не знала, что Исидоро Балтасар ушел.

Легкая преграда, которая сдерживала лавину чувств, рухнула. Память восстановилась, и тоска снова овладела мной. Она навалилась настолько интенсивно, что я даже не заметила, как села и начала погружаться в землю, как буд­то она была сделана из губки. Наконец земля поглотила меня. Состояния удушья или клаустрофобии не было, пото­му что ощущение, что я сижу на поверхности земли, сосу­ществовало с осознанием, что земля меня поглотила. Такое двойственное чувство заставило меня завопить: — Я сновижу! — Громкий крик что-то взорвал внутри меня; и сразу же новая чехарда различных воспоминаний хлынула на поверхность. Я знала, что со мной не так: я раздража­лась и у меня было недостаточно энергии для сновидения. Каждую ночь со дня моего приезда я видела один и тот же сон, который забывала, просыпаясь, и не помнила до насто­ящего момента. Мне снилось, что все женщины-маги приходили в мою комнату и обучали меня в области разум­ных объяснений магов. Они говорили мне снова и снова, что сновидение — это вторая функция матки, первая — восп­роизведение и все, что с ним связано. Они говорили, что сновидение — естественная функция женщины, чистое следствие особенности ее энергетики. Имея достаточно энергии, тело женщины само по себе разбудит вторую функцию матки, и женщина будет видеть непостижимые сны.

Эта требуемая энергия, однако, как помощь для слабо­развитой страны, — она никогда не придет. Что-то в общем устройстве наших общественных структур препятствует ее освобождению и тому, чтобы женщины могли сновидеть.

Если бы эта энергия освободилась, говорили мне женщины-маги, было бы очень легко опрокинуть цивилизованный порядок вещей. Но самая большая тра­гедия женщин в том, что их социальное сознание полно­стью доминирует над индивидуальным. Женщины боятся быть разными и не хотят отойти слишком далеко от ком­форта известного. Социальное давление не позволяет им отклоняться и оказывается всепоглощающим, и вместо то­го, чтобы измениться, они молча соглашаются с тем, что предписано: женщина существует, чтобы служить мужчине. Поэтому они никогда не видят магических снов, хотя имеют естественную предрасположенность к этому.

Жизнь женщины в обществе, ее социальное положение лишило ее всяких шансов. Даже если женщина имеет отно­шение к религии или науке, это все равно не лишает ее того же отпечатка: ее основная функция — деторождение; и да­же если она достигла высокой степени в области политиче­ского, социального или экономического равенства с мужчиной, это в конечном счете не имеет значения.

Женщины говорили мне все это каждую ночь. Чем больше я вспоминала и понимала их слова, тем сильнее становилась печаль. Мое горе было теперь не просто моим личным, но и нашим общим, сумасшедшая гонка жизни в обществе заманила всех нас в ловушку социального поряд­ка, — так мы оказались прикованы к нашей собственной ограниченности. Даже если мы когда-нибудь получаем сво­боду, то это только временное короткое прозрение между погружениями — по собственному желанию или насильно — обратно во тьму.

— Прекрати заниматься этой сентиментальной чепу­хой, — услышала я. Это был мужской голос. Я оглянулась и увидела, как смотритель, наклонившись, всматривается в меня.

— Как ты сюда забрался? — я растерялась и была слег­ка взволнована. — Ты что, шел за нами? — Это был не просто вопрос, это было обвинение.

— Да, я всегда по возможности следую за тобой, — он хитро посмотрел на меня.

Я заглядывала ему в лицо, не веря, потому что знала, что он любит подшучивать надо мной. Меня не раздражал и не пугал мерцающий свет его глаз.

— А где Эсперанса? — спросила я. Ее нигде не было видно. — Где она... — нервно заикалась я, не в состоянии выговорить слова.

— Она вокруг, — сказал он, улыбаясь. — Не бойся. Я тоже твой учитель. И ты в надежных руках.

Я нерешительно дала ему руку. Не прилагая никаких усилий, он вытащил меня на плоский валун, огромный с виду, овальной формы, обточенный водой. Наверное, он долгое время пролежал в ручье, звук которого доносился откуда-то из темноты.

— А сейчас снимай одежду, — сказал он. — Самое вре­мя для твоего космического купания!

— Что снимать? — Конечно же, он шутил, и я засме­ялась.

Но он говорил серьезно. Он слегка ударил меня рукой, точно так, как это делала Эсперанса, и снова предложил мне раздеться. Прежде чем я поняла, что он делает, он уже развязал шнурки на моих кроссовках. — У нас не так много времени, — предупредил он, потом настоял, чтобы я про­должала раздеваться. Взгляд, которым он рассматривал ме­ня, был холодным и клинически безличным. Если бы я могла стать жабой, как говорила Эсперанса, и ускакать от него.

Дурацкая идея, что мне надо идти в темную, холодную воду, без сомнения, переполненную всякими отвратитель­ными тварями, ужаснула меня. Желая положить конец этой нелепой ситуации, я спрыгнула с камня и вошла по щиколотку в воду. — Я ничего не чувствую! — завопила я, в ужасе вылетая обратно. — Что происходит? Это же не вода!

— Не будь ребенком, — прикрикнул на меня смотритель. — Конечно, это вода. Но ты не чувствуешь ее. Вот и все.

Я хотела было выругаться, но вовремя взяла себя в руки. Страх прошел.

— Почему я не чувствую воду? — спросила я, упорно пытаясь выиграть время, хотя и знала, что это бесполезное занятие. Но я не сомневалась, что сразу же скончаюсь в воде, буду чувствовать ее или нет. Однако у меня не возникло желания быть безрассудной.

— Это безводная вода, что-то вроде очищающего раст­вора? — спросила я.

После долгой паузы, перебрав все угрожающие воз­можности, он сказал, что я могу называть ее очищающей жидкостью. — Однако я должен предупредить тебя, что это не ритуальный способ очищения, — подчеркнул он. — Очищение должно прийти изнутри. Это частная и одинокая битва.

— Тогда почему ты хочешь, чтобы я вошла в эту воду? Она кажется слизистой, даже если я не чувствую ее, — ска­зала я со всей силой, которую могла вложить в голос.

Его губы дернулись, как будто он собирался рассмеять­ся, но, по-видимому вынужденный уступить, он снова сде­лал серьезное лицо и сказал: — Я собираюсь прыгнуть в воду вместе с тобой. — И без всяких дальнейших колебаний он полностью разделся.

Он стоял передо мной в каких-нибудь пяти футах, со­вершенно голый. В этом странном свете — казалось был и не день, и не ночь — я могла видеть с совершенной ясно­стью каждый дюйм его тела. Он не делал робких попыток прикрыть свою наготу. Напротив, он, казалось, более чем гордился своими мужскими достоинствами и де­монстрировал их передо мной с вызывающим нахальством.

— Поспеши и снимай свою одежду, — подгонял он ме­ня. — У нас не так много времени.

— Я не собираюсь раздеваться. Это безумие! — проте­стовала я.

— Но ты это сделаешь. Это решение ты примешь всем своим существом. — Он говорил без горячности, без злости, со спокойной настойчивостью. — Сегодня в этом странном мире ты узнаешь, что существует только один способ вести себя: поведение мага. — Он смотрел на меня с любопытной смесью сострадания и радости.

С ухмылкой, которая, по-видимому, означала, что он убеждал меня бесполезно, смотритель сказал, что прыжок в бассейн будет встряской для меня. Он что-то изменит внутри меня. — Эта перемена поможет тебе в будущем понять, кто мы и что мы делаем.

Мимолетная улыбка просияла у него на лице, когда он поспешил заметить, что прыжок в воду не даст мне до­полнительной энергии для сновидения. Он предупредил ме­ня, что процесс сохранения и накопления энергии займет очень много времени и что я могу вообще никогда не добиться успеха. — В мире магов нет никаких гарантий, — сказал он. Потом продолжил, что прыжок в бассейн может увести мое внимание прочь от повседневных забот, — забот, которые постоянно преследуют женщину моего возраста и моего времени.

— Это священный бассейн? — спросила я.

Его брови взметнулись в явном удивлении. — Это магический бассейн, — объяснил он, твердо взглянув на меня. Он, должно быть, заметил, что я уже приняла решение и расстегнул ремешок часов у меня на руке. — Этот бассейн ни божественный, ни дьявольский. — Он пожал своими худыми плечами и надел мои часы себе на руку. — А сейчас посмотри на свои часы, — приказал он. — Они у тебя уже много лет. Ощути их на моей руке. — Он хихикнул, как будто собирался что-то сказать, но переду­мал. — Ну ладно, давай снимай одежду.

— Может быть, я войду в воду в одежде, — пробормо­тала я. Хотя я не стыдилась, но как-то не могла согласиться с мыслью стоять перед ним голой.

Он заметил, что мне понадобится сухая одежда, когда я выйду из воды. — Я не хочу, чтобы ты схватила воспа­ление легких. — Озорная улыбка промелькнула в его гла­зах. — Это самая настоящая вода, хотя ты ее и не чувству­ешь, — сказал он.

Неохотно я сняла джинсы и футболку.

— И трусы тоже, — сказал он.

Я шла вокруг поросшего травой края бассейна, прове­ряя, нужно ли мне сразу прыгнуть в воду, или я могу за­ходить в нее постепенно, сначала черпая руками и поливая себе ноги, руки, живот и наконец голову, как это делала одна старая женщина в Венесуэле, прежде чем войти в мо­ре.

— Я войду здесь! — закричала я, но вместо того, чтобы нырнуть, я обернулась посмотреть на смотрителя.

Меня испугала его неподвижность. Казалось, он прев­ратился в камень, с таким оцепеневшим и напряженным выражением он сидел на валуне. Только в глазах и остава­лась жизнь; они сияли совершенно неотразимо, как будто бы источник света находился внутри, за глазами. Меня ско­рее поразило, чем опечалило, когда я увидела слезы, стека­ющие по его щекам. Не зная почему, я тоже начала тихо плакать. Слезы у смотрителя катились вниз и, как я дога­далась, падали на мои часы на его руке. Я ощутила жуткое давление его убежденности, внезапно страх и нерешитель­ность покинули меня. Я бросилась в бассейн.

Вода оказалась не противной, но нежной как шелк и зеленой. Мне совсем не было холодно. Как и утверждал смотритель, я не чувствовала воду. Фактически я ничего не чувствовала; было так, как будто я, освобожденная от те­лесной оболочки, осознавала себя плавающей в центре бас­сейна с водой, в которой я ощущала жидкость, но не влаж­ность. Я обратила внимание на свет, льющийся из глубины. Я подпрыгнула, как рыба, и, получив толчок, нырнула к источнику света.

Я вынырнула, чтобы набрать воздух. — Насколько глубок этот бассейн?

— Он достигает центра земли. — Голос Эсперансы был ясным и громким; в нем было столько уверенности, что, будучи собой, я сразу же захотела возразить ей. Но в воз­духе было что-то тяжелое, что остановило меня, — какая-то неестественная неподвижность, напряжение, которые вне­запно лопнули с громким хлопком, звук которого шелестом распространился вокруг нас. Какой-то предостерегающий шепот, стремительный и зловещий, возвестил о чем-то странном.

На том самом месте, где стоял смотритель, была Эсперанса; она была тоже совершенно голая.

— А где смотритель? — закричала я искаженным от паники голосом.

— Я смотритель, — сказала она.

Убежденная, что эти двое сыграли со мной какую-то ужасающую шутку, я одним мощным гребком подплыла к валуну, на котором стояла Эсперанса. — Что происходит? — Я хотела во всем разобраться, но мой голос скорее был похож на шепот, так как было тяжело дышать.

Жестом подозвав меня, она подошла ко мне тем бес­плотным, раскованным движением, которое было присуще только ей, вытянула шею, чтобы посмотреть на меня, потом остановилась совсем близко и показала мне мои часы у себя на руке.

— Я смотритель, — повторила она. Я автоматически кивнула. Но тут как раз передо мной вместо Эсперансы опять оказался смотритель, голый как и прежде, указывающий на мои часы. Я не смотрела на часы; все мое внимание сфокусировалось на его половых органах.

Я дотронулась до них, чтобы проверить, не гермафродит ли он. Это было не так. Моя рука все еще касалась его, когда я скорее почувствовала, чем увидела, что его плоть сверну­лась, и я касаюсь влагалища женщины. Я раздвинула его, чтобы проверить, не спрятан ли внутри пенис.

— Эсперанса... — Мой голос замер, как будто что-то сдавило мне горло. Я сразу же почувствовала воду, как буд­то кто-то толкнул меня в глубину бассейна. Мне было хо­лодно. Это было не физическое ощущение холода, но осоз­нание отсутствия тепла, света, звука; отсутствие любых человеческих ощущений в мире, где существовал бассейн.

Меня разбудил звук громкого храпа; рядом со мной на соломенном матрасе, расстеленном на земле, спала Зулей­ка. Она была как и всегда красивой, молодой и сильной, и еще ранимой — в отличие от других женщин-магов, — не­смотря на гармонию и силу, которую она распространяла вокруг себя.

Я долго рассматривала ее, потом села, и все события прошедшей ночи хлынули в мой мозг. Я хотела встряхнуть ее, чтобы она проснулась, и потребовать объяснения того, что же случилось, когда заметила, что мы не рядом с бас­сейном среди холмов, а на том самом месте, где сидели прежде, перед дверью реального дома ведьм.

Решив, что все это был сон, я легко дотронулась до ее плеча.

— Ты наконец проснулась, — сонно пробормотала она. — Что произошло? — спросила я. — Ты должна мне все рассказать.

— Все? — повторила она, шумно зевая.

— Все, что случилось возле бассейна, — нетерпеливо проговорила я.

Она снова зевнула, потом засмеялась. Рассматривая мои часы у себя на руке, она сказала, что что-то во мне изменилось значительно больше, чем она предвидела. — У мира магов есть естественный барьер, который охраняет не­окрепшие души, — объяснила она. — Магу требуется не­превзойденная сила, чтобы манипулировать этим миром. Понимаешь, он населен монстрами, летающими драконами и демоническими существами, которые, конечно же, явля­ются ничем иным, как безличной энергией. Мы, ведомые нашими страхами, превращаем эту безличную энергию в адские создания.

— А как с Эсперансой и смотрителем? — прервала я ее. — Я сновидела, что они оба — это ты.

— Ты права, — сказала она, как будто это была самая естественная вещь в мире. — Я уже говорила тебе. Ты пог­рузилась глубже, чем я предполагала, и вошла в то состо­яние, которое мы называем сновидение в мирах, отличных от нашего.

Мы с тобой сновидели в другом мире. Поэтому ты не чувствовала воду. Это тот самый мир, откуда нагваль Элиас приносил свои изобретения. В том мире я могу быть и мужчиной и женщиной. И точно так же, как нагваль Элиас приносил свои изобретения в этот мир, я приношу либо Эсперансу, либо смотрителя. Или что угодно другое, чем может явиться моя безличная энергия.

Я не могла выразить мысли и чувства словами. Потря­сающее желание убежать мгновенно охватило меня, но я не могла даже двинуться. Контроль над действиями тела боль­ше не подчинялся моей воле. Пытаясь встать, я повалилась на землю.

Зулейка осталась неподвижной, даже не обратив внимания на мое состояние. Она продолжала говорить, как будто не видела, что я валяюсь на земле, а мои колени вы­вернуты, как у тряпичной куклы. — Ты отличная сновидя­щая. Но все равно ты будешь видеть монстров всю свою жизнь. Сейчас самое время достичь такого уровня энергии, чтобы сновидеть, как это делают маги, и видеть безличную энергию.

Я хотела возразить ей, сказав, что не было ничего безличного в моем сне об Эсперансе и смотрителе, что на самом деле они не были монстрами или ночными кошма­рами, но я не могла говорить.

— Сегодня твои часы вывели тебя из самого глубокого сновидения, которое когда-нибудь у тебя было, — продол­жала Зулейка, не обращая внимания на звуки, вырыва­ющиеся из моего горла. — У тебя даже есть камень, чтобы доказать это.

Она подошла туда, где я лежала, разинув рот и смотря на нее. Она проверила мой карман и оказалась права. Там действительно был камень, который я подобрала из кучи камней в сновидении.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.027 сек.)