АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Научный подход. Олежке поручили сходить в Зоопарк, провести научную работу

Читайте также:
  1. I. Отрочество: исторический подход
  2. Web-сценарии — подход Dreamweaver. Поведения
  3. XV. Мы подходим к самой проблеме.
  4. А. А. ЩЕЛЧКОВ, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН
  5. Акмеологический подход в исследовании развития профессионала
  6. Активное слушание в неподходящее время
  7. Анимация — подход Dreamweaver
  8. Биополитический подход к экологии и охране живой природы (биоразнообразия)
  9. В наглядной форме все подходы и методы приведены в таблице 2.2.
  10. Виды мышления. Мышление и его исследование в основных психологических подходах.
  11. Внешний подход Внутренний подход
  12. Вопрос 10. Алгоритм ситуационного подхода: краткая характеристика

Олежке поручили сходить в Зоопарк, провести научную работу.

Олежка согласился. В Зоопарке у него был приятель, Лёнька Нестеров. Тоже вёл научную работу в КЮБЗе — кружке юных биологов Зоопарка.

В субботу в школе Олежке выдали магнитофон и катушку с плёнкой на тридцать минут.

— Ты, того… осторожней. Магнитофон не грохни.

— Не грохну. Не беспокойтесь.

— Микрофоном пользуйся, как показывали. Вплотную не ставь.

— Ладно. Не буду.

— От этого микрофонные помехи — вибрация. Зарычит кто или зашипит, чтоб в чистом виде, без помех.

— А разве змеи тоже нужны?

— И змеи, и обязательно кинкажу. Говорят, его недавно привезли. Узнай.

— Узнаю.

— Да, Тобика и Чандра не забудь.

— Не забуду.

По дороге домой Олежка обдумывал, как завтра приступит к работе. Вспоминал номер телефона Лёньки Нестерова. А вдруг Лёнька не согласится помочь? Ну и не надо. Пойдёт в дирекцию и добьётся разрешения.

Зоопарк — это ведь не только чтоб глядеть, но и научное учреждение. Сборники докладов выпускают — «Суточный ритм в жизни диких животных», «Консерватизм наследственности» или что-то в этом роде.

Дома Олежка отыскал старую записную книжку, а в ней номер телефона Лёньки Нестерова.

Позвонил.

«Привет!» — «Привет!» То да сё. И наконец о главном: о Зоопарке. «Помогу, приходи, — согласился Лёнька. — Найдёшь меня в лектории».

Утром Олежка встал пораньше, наскоро позавтракал, подхватил магнитофон — и в Зоопарк. Купил в кассе билет и расспросил, где лекторий.

В лектории было тихо. Пахло свежими опилками и зверями.

Посредине лектория стояли на столе две клетки. В одной была морская свинка, в другой — белка.

Перед клеткой с белкой сидел Лёнька Нестеров. На коленях лежала раскрытая тетрадь.

На стук двери Лёнька даже не оглянулся. Он смотрел то на клетку, то на будильник.

Олежка кашлянул.

Не замечает.

Олежка окликнул.

— А-а, значит, пришёл.

— Значит, пришёл.

— Ты вначале без меня. Не могу отлучиться. Я…

Но тут белка начала скакать в колесе, и Лёнька, взглянув на будильник, что-то отметил в тетради.

Колесо заскрипело, закрутилось.

— Сходи пока к птицам. Там просто.

В колесе мелькали беличьи лапы, торчком подпрыгивал хвост.

Стол трясло. Рядом в клетке трясло морскую свинку.

— Я закончу наблюдения. Придёт сменщик и…

Белка перестала скакать. Колесо остановилось.

Морская свинка перестала трястись.

Лёнька опять что-то записал в тетрадь.

— …тогда передам дежурство и поведу тебя в слоновник и к хищникам.

— А что ты наблюдаешь? — осторожно поинтересовался Олежка.

Белка вновь запрыгала в колесе. Морская свинка закачалась в клетке.

— Надо выяснить, сколько времени белка крутится, сколько сидит без движения. Разрабатываю доклад.

— А морская свинка на что?

— За ней наблюдает Вовка Мазухин.

— Тоже разрабатывает доклад?

— Конечно. Не мешай. Через час возвращайся.

Олежка отправился к птицам.

Бодрым шагом подошёл к клетке. Прочитал: «Реполов».

Ну что ж, можно начать и с реполова.

Энергично шевеля локтями, протолкался к барьеру. Поставил магнитофон, открыл крышку.

От зрителей посыпались вопросы: что принёс? Зачем принёс?

— Буду записывать реполова, — сказал Олежка. — На плёнку.

— А для чего записывать? — спросил мальчишка в зелёной вязаной шапке, похожей на чулок с кисточкой.

— Научная работа. Голоса фауны.

Получилось не хуже «суточных ритмов» и «консерватизма наследственности»!

— Это что ж такое? — не понял зелёный чулок с кисточкой.

— Ну, кто как чирикает или рычит, — снисходительно объяснил Олежка.

— А носорог — фауна?

— Да. Травоядная только.

— Я около этой фауны стоял, стоял, а она валяется, как бревно, и храпит.

Олежка вынул микрофон, подключил.

Надо было дотянуться микрофоном к сетке, за которой на срубленном деревце сидел реполов. Невзрачный, серый, побольше воробья.

— Я тебе помогу, — вызвался чулок с кисточкой.

— Держи магнитофон, — согласился Олежка. — А я полезу установлю микрофон.

Реполов дёргал хвостом, вытягивал шею, разглядывал мальчишек и заливисто цокал.

Олежка поставил микрофон у самой сетки и вернулся.

— Тишина! — вдруг бодро крикнул чулок с кисточкой. — Запись!

Зрители почтительно умолкли.

— Ловко ты! — прошептал удивлённый Олежка.

— Я, брат, знаю. Я, брат, в кино снимался. Статистом. Толпу изображал. В «Слоне и верёвочке».

Олежка включил магнитофон, повернул рукоятку громкости.

Реполов цокал, посвистывал.

Катушка с плёнкой вертелась, шла запись.

Олежка считал обороты катушки:

— Один… Два… Три…

Как только реполов нацокал пять оборотов, Олежка магнитофон выключил. Облегчённо вздохнул: первая фауна записана!

После реполова Олежка записал чечёток, золотистую ржанку, пустельгу, зябликов.

В блокноте отмечал, кто за кем поёт.

Клёст растопорщил перья и сердито почёсывался, умывался.

— С левой ноги встал, — сказал статист из «Слона и верёвочки». — Надо подзадорить.

Он замахал своей зелёной шапкой и состроил рожу.

Клёст хлопнул крыльями и закричал. Обиделся на рожу или испугался зелёной шапки.

Олежка запустил плёнку. Хотя клёст и не накричал на все пять оборотов, но на полтора хватило.

Вдвоём работать было весело, и ребята познакомились.

Статиста кино звали Митькой, проще — Митяем. Он взялся делать для Олежки в блокноте отметки.

Волнистые попугайчики с голубыми восковинами клювов трещали оглушительно и бесперебойно.

— Трепачи невозможные, — сказал Митяй. — Всю плёнку займут.

Большой красный попугай ара так гаркнул в микрофон, что Олежка сразу вспомнил о вибрации и отодвинулся подальше от клетки.

А большой белый попугай какаду молчал.

Олежка и Митяй приготовили магнитофон и начали ждать.

Ара всё кричал, а какаду долбил клювом яблоко и помалкивал.

К ребятам подошла служительница, взглянула на магнитофон:

— Чем вы здесь занимаетесь?

— Производим запись птичьих разговоров, — ответил Митяй. — Изучать будем. Фауна. Вот он будет, — показал Митяй на Олежку.

— Работайте, только птиц понапрасну не волнуйте.

— Таких разволнуешь! — кивнул Митяй в сторону ары и волнистых попугайчиков. — Сам психом станешь.

— А почему какаду молчит? — спросил Олежка.

— Носатый этот, — сказал Митяй.

— Вам он тоже на плёнку нужен?

— Обязательно! — подтвердил Митяй. — Нам все нужны, кто чирикает или рычит.

— Тогда приготовьтесь, сейчас он заговорит.

— Мы давно готовы.

Служительница ласково обратилась к носатому:

— Фима, хочешь ещё яблоко?

— Квэ! — ответил Фима. — Квэ!

Поблагодарив служительницу, Олежка и Митяй пошли к клеткам, на которых висела табличка «Семейство ястребиных — сип белоголовый, орлан и кондор».

Ястребиные были угрюмы. Сидели на толстых жердях. Любопытства к ребятам не проявили.

Митяй использовал свой проверенный способ: замахал шапкой. Кондор не выдержал, рассердился на шапку и подал голос.

Записали.

Сип раздирал когтями мясо. На шапку внимания не обратил.

Тогда Митяй достал поблизости из кустов прутик и, чтобы не заметили служители, просунул его в клетку.

Шевельнул мясо.

Сип мгновенно ринулся к решётке и так крикнул, что Митяй отскочил от клетки и едва не свалил Олежку с магнитофоном.

Прутик сип разломал лапами.

— Не повезло! — горевал Олежка. — Ты, Митяй, попал на плёнку. Шум твой, когда отскочил.

— Что — я! Он мой шум перекричал!

Олежка вспомнил: пора идти к Лёньке Нестерову. Он рассказал про Лёньку Митяю, и они заторопились в лекторий.

Лёнька уже освободился от белки. Дежурил сменщик.

Митяй опять представился как статист «Слона и верёвочки».

Лёнька не обратил на «Слона и верёвочку» внимания: он надевал на руку красную повязку с буквами КЮБЗ.

Ребята вышли из лектория.

Олежка сказал Лёньке, что они с Митяем остановились на ястребиных.

— Значит, пойдём в слоновник.

В слоновнике под одной крышей жили слон, тапир, бегемот и носорог. Стояли большие весы и лежали запасы сена и берёзовых веников.

— На что веники? — спросил Митяй у Лёньки.

— Слон ест.

— Ну да!

— А как же ты со слоном снимался и не заметил, что он ест.

— Тот слон не этот был. Тот нажимал на булки.

Лёнька договорился со смотрителями, чтобы микрофон позволили подсовывать палкой за ограду, поближе к животному.

Первому микрофон подсунули носорогу. Но он спал и даже ухом не повёл, чтобы записаться на плёнку.

— Ночное животное, — сказал смотритель. — Днём спит.

— Я же говорил — бревно, — не выдержал Митяй и вычеркнул из блокнота «номер двенадцать — голос носорога».

Слон тоже был молчалив.

Размахивал хоботом, открывал узкий рот и, переминаясь с ноги на ногу, протяжно вздыхал.

Подсунуть ему микрофон побоялись: отнимет ещё.

Записали не голос, а громкое дыхание слона.

Бегемот показал себя во всю мощь. Ребята застали его за едой. Он глотал веники и урчал от удовольствия.

— Ещё один чудак с вениками! — удивился Митяй.

Олежка накрутил все пять оборотов.

С тапиром вначале не повезло. Только Олежка включил магнитофон, и тапир начал жаловаться, что он обижен — бегемот ест, а ему ещё не дают, — как вдруг маленькая девочка спросила на весь слоновник:

— Мама, это лев?

И, пока Лёнька убеждал девочку помолчать, потому что она мешает работать дяде, Олежка пустил плёнку назад, стёр вопрос девочки и начал запись сначала.

Митяй задержался у бегемота. Он был потрясён, с какой быстротой бегемот расправляется с вениками.

У смотрителя Митяй, к своему удивлению, выяснил, что бегемот, кроме веников, ест ещё крапиву и дрожжи.

Обезьянник был закрыт. За окнами вспыхивали огни автогенной сварки: ремонтировали клетки.

Выручил Лёнька. Сходил к заведующему и получил разрешение.

В обезьяннике сразу накрутили двадцать оборотов.

Каждая обезьяна пожелала высказаться о приходе ребят, об автогенной сварке, о соседе по клетке.

Павиан чуть не украл микрофон, а бурый капуцин изловчился и сдёрнул с головы Митяя зелёный чулок.

Митяй опешил от подобной наглости.

А капуцин напялил на себя чулок и повис на перекладине вниз головой. Кисточка чулка дотянулась до пола и обмакнулась в миску с рисовой кашей.

Капуцина долго уговаривали перестать висеть над рисовой кашей и отдать чулок. Но капуцин не соглашался.

И, только когда взамен чулка служительница предложила ему горсть семечек, он согласился и вернул чулок.

— Да-а, тут гляди в оба, — сказал Митяй, отряхивая шапку от каши.

Пока отряхивал и «глядел в оба», макаки вытащили из кармана блокнот и карандаш.

Помогли опять семечки.

После обезьян Олежка, Лёнька и Митяй выпили по стакану газированной воды и устроились передохнуть на скамейке возле будки фотографа.

Фотограф снимал в Зоопарке детей, сажал верхом на пони. Родители едва удерживали желающих сидеть верхом, чтобы соблюдали очередь и не дрались.

Лёнька сказал, что пони очень старый и живёт не в клетке, а в будке фотографа.

Отдохнув, ребята направились к хищникам.

Лёнька опять договорился со смотрителями, чтобы им разрешили войти за барьер, поближе к клеткам.

Время для записи было подходящим: раздавали мясо.

Лёнька, Олежка и Митяй перетаскивали магнитофон от клетки к клетке. Номер девятнадцатый — ягуар. Номер двадцатый — леопард дымчатый.

Рыкнул и лев Чандр, и погавкал его приятель пёс Тобик. Они вместе воспитывались с детства и неразлучны до сих пор.

Тобик часто спит под лапой льва, уткнувшись носом в гриву. По вечерам Тобика выпускают из клетки побегать. Чандр не ложится спать, ждёт.

А Тобик бегает по Зоопарку и пугает в темноте зверей: от него пахнет львом.

Маленький пятнистый оцелот подошёл к микрофону, понюхал его, зевнул, ничего не сказал и ушёл. Он уже поел и разленился.

Медведь-губач при виде ребят повалился на спину и задрал все четыре лапы.

— Балуется, — строго сказал Лёнька. — Очень несерьёзный медведь.

Губач начал кувыркаться и колотить себя лапой по животу.

Митяй сказал:

— Весёлый малый!

Но голос медведь так и не подал.

А когда ребята отошли от клетки, он вдруг обиженно закричал.

Тигр поел и крепко спал. Сквозь прутья клетки свесился длинный хвост.

Ребята долго и терпеливо ждали — тигр не просыпался.

Митяй осторожно подёргал за хвост — не помогло.

— Тоже бревно, — сказал Митяй. — Только полосатое.

Пришлось тигра оставить в покое.

— Мне ещё кинжаку нужен и змеи, — вздохнул Олежка.

— Не кинжаку, а кинкажу, — поправил Лёнька. — Он здесь за углом. А змеи сидят в террариуме под стёклами. Записать их невозможно.

— А если вместо змей крокодила?

— Что крокодилы! — ответил Лёнька. — Скалят зубы!

— Один тип во Франции приручил крокодила, — сказал Митяй, — и ездит с ним в автомобиле купаться. Я читал.

— Реклама, — пожал плечами Лёнька. — Не научный подход.

Митяй замолчал.

Лёнька взглянул на часы, которые висели над клеткой оцелота. Надо было торопиться: скоро его очередь заступать на дежурство в лектории.

Когда Олежка и Митяй увидели кинкажу, то Олежка сказал:

— Медведь с хвостом.

Митяй возразил:

— Нет, обезьяна.

Тогда вмешался Лёнька:

— Кинкажу относится к семейству енотов.

Кинкажу спал в гнезде из мятой бумаги и пакли. Его разбудили, и он пронзительно зашипел, завизжал. Он тоже оказался ночным животным и не любил, чтобы беспокоили днём.

Митяй пришёл в восторг, когда узнал, что кинкажу ест бутерброды с вареньем и повидлом, пьёт крепкий чай и сладкий компот.

— Этот не дурак! Этот знает, что почём!

Олежкина научная работа была закончена. В блокноте значилось двадцать три фауны.

Лёнька быстренько распрощался и побежал в лекторий, где прыгала в колесе тема его доклада.

Олежка и Митяй выбрались от хищников и остановились у пруда.

— А как быть с тигром?

— Подумаешь! — сказал Митяй. — Давай я за него.

— Что — за него?

— Нарычу на плёнку. В кино, брат, знаешь, показывают — ручей звенит, а это вовсе и не ручей звенит: воду из чашки в чашку переливают.

— Ну да?

— Спрашиваешь! Или ветер завывает. А это вентилятор крутится. Техника!

— Нельзя. Наши юннаты изучать будут.

— Изучат и не заметят. Ну, хочешь, нарычу? Р-р-р!

— А потом чавк-чавк — и съел кого-то! — улыбнулся Олежка.

Возле старого пони по-прежнему толкались и ссорились желающие сидеть верхом. На пруду плавали казарки и чёрные лебеди. Окунали глубоко головы. Их красные клювы под водой напоминали поплавки.

Олежка и Митяй вышли за ворота Зоопарка и тоже распрощались.

Олежка проводил взглядом Митяя, зелёная вязаная шапка которого долго ещё мелькала среди прохожих, подхватил магнитофон и зашагал домой.

И вдруг посредине улицы Олежка рассмеялся: представил себе, что будет в квартире, когда он заведёт плёнку!

Гость

Зазвонил звонок.

Кот Мурмыш побежал к дверям. За ним побежал Пашка. Пашке нравится открывать двери. Для этого в коридоре спрятаны два кирпича. Он подставляет их, чтобы удобнее управляться с замком.

Звонил кто-то неизвестный — долго и настойчиво.

Пашка наконец установил кирпичи и открыл дверь.

На пороге стоял большой, высокий человек в мохнатом полушубке и мохнатом капелюхе. На курчавых усах белел иней. В руках — чемодан.

— Кто ты? Чей ты? — спросил незнакомец Пашку. Голос у него был раскатистый, басовитый. — Ну, здравствуй!

— Не хочу! — обиделся Пашка. — Сами вы кто такой?

— Я Тарас Михайлович Антонов, доктор. Слыхал о таком?

— Слыхал. От папы.

— Ну, хоп, и не сердись. Здравствуй.

— Здравствуйте. А я Пашка Демидов. Слыхали о таком?

— Нет, Пашка, не слыхал. Погоди-ка, а сколько тебе лет?

— Вите семь с половиной, и мне тоже скоро будет.

— А сейчас-то сколько?

— Сейчас? Ну… пя-ать… Через два календаря в школу пойду.

— Когда пойдёшь?

— Через два календаря. Я заведующий.

— Какой такой заведующий?

— А что? Я календарём в доме заведующий. Листки отрываю.

— Ага, теперь понятно. Ну, а где старший Демидов?

— Кто, Витя?

— Нет, батька.

— Дом строит на Смоленской площади. Двадцать семь этажей, во!

— Павлуша, ты с кем разговариваешь? — окликнула Пашку мама.

— Да тут к нам доктор один, папу спрашивает.

Мама поспешила в переднюю.

— Галина Владимировна, прошу прощения, — сказал доктор и по-военному козырнул. — Честь имею представиться: нагрянул под Новый год.

— Тарас Михайлович, вы! — радостно воскликнула мама. — Проходите, чего в дверях стоите… Павлуша, да убери с дороги кирпичи!.. Витя! Витя! Иди скорее, посмотри, кто приехал!

Доктор вошёл в коридор и опустил на пол чемодан. Кот Мурмыш взвыл и отбежал на трёх лапах: он давно принюхивался к чемодану.

Доктор снял свой капелюх и нахлобучил на Пашку. Капелюх покрыл Пашку до самых плеч.

— Я в Москве проездом. Ну и решил — надо к старым друзьям понаведаться, узнать, как живут-поживают.

— Давно пора! — засмеялась мама. — Всё где-то путешествуете. А у нас второй сын подрастает, Павлушка.

— Да-а, время… Вот вы, Галина Владимировна, о путешествиях. Что делать, такой характер!

— Знаю, — улыбнулась мама. — Сейчас скажете — дорожный.

— Да, именно дорожный, — улыбнулся и доктор. — Люблю ездить, от старости удирать. Последние два года проработал в Туркмении.

— Ну, а теперь куда направляетесь?

— В Заполярье. Соскучился по Северу, по снегам, по оленьим упряжкам. Как-никак, а Север — родное моё становище.

Подошёл Витя, засопел и подал доктору руку.

— А-а, с тобой-то я знаком, — сказал доктор, оглядывая Витю, — Скажи на милость, в длинных брюках, куртка с карманами, в плечах вершка два… Скоро в студенты выйдешь.

Мурмыш уже на четырёх лапах вернулся донюхивать чемодан. От любопытства и нетерпения дёргался кончик хвоста.

Доктор был в бурках, в кителе и при орденах. Витя внимательно рассмотрел ордена, сказал:

— Ничего!

 

Перетащить чемодан в столовую вызвались Витя и Пашка. По пятам за ними шёл Мурмыш. Он, как и братья, имел кое-какие виды на содержимое чемодана.

И в самом деле, доктор раскрыл чемодан и вывалил на стол груду соблазнительных вещей: сладкую сушёную дыню, сахаристую курагу, земляные орехи, изюм, урюк, вязкие мучные ягоды, которые назывались джюда. Ну, а главное — выложил стопку тюбетеек. Хватило всем: и Пашке, и Вите, и маме, и папе.

Пашка выбрал остроконечную, ковровую, с кисточкой. Витя — из чёрного бархата, четырёхугольную, с серебряными полумесяцами. Он сложил свою тюбетейку — она оказалась у него складной — и убрал в карман. Пашка тюбетейку надел и выпросился пойти в гости к приятелю Жене, который жил в соседней квартире. Мама насыпала в кулёк кураги и урюка, чтобы Пашка угостил Женю.

Пашка вытащил кирпичи на лестницу и, сложив у соседских дверей, дотянулся до звонка.

Дверь открыла бабушка.

— Тебе Женю? — Голос у неё был сердитый. — Сядь обожди.

Пашка сел. Ждал он долго, потому что успел наесться урюка из кулька. Косточки закидывал в чью-то большую галошу.

Наконец появился Женя. Лицо было заплаканное и грязное, как оконное стекло.

— Ты чего? — спросил Пашка.

— В угол поставили. У сестры с киселя пенку съел, а другая не натянулась.

— А много ещё стоять?

— Много. Сейчас у меня перерыв.

— А потом опять в угол?

— Да. В другой.

— А чего в другой?

— В одном стоять скучно.

Пашка протянул кулёк:

— Вот тебе от меня.

Женя повеселел, сунул свой вздёрнутый нос в кулёк и набил полный рот курагой.

Пашка показал Жене тюбетейку и сказал:

— Ты приходи, как из угла выпустят.

Женя вздохнул, кивнул и положил в рот ещё горсть кураги.

Пашка вернулся домой.

Витя сидел, чинил цветные карандаши. Рядом сидел Мурмыш.

Кот Мурмыш был настоящим городским котом — не пугался, когда гудел пылесос, знал, что, когда включают радиоприёмник, на нём будет тепло сидеть. Живот и лапы у Мурмыша были жёлтыми от мастики.

После обеда украшали ёлку. Доктор вешал игрушки. Мама обвязывала нитками конфеты, вафли, яблоки и подавала Пашке и Жене, которого уже выпустили из угла. Женя что повкуснее вешал так, чтобы сам мог достать, когда предложат угощаться. Витя натягивал мишуру, золотой дождь, мастерил из ваты снег.

— А дед-мороз — красный нос? — вспомнил Пашка. — Деда-мороза нету!

— Да, — подумав, ответила мама, — деда-мороза у нас нет.

— Я принесу, — сказал Женя, — у нас есть. Только не дед-мороз, а этот… как его… пингвин.

— Пингвин? — удивился доктор.

— Да. Мы его вместо деда-мороза под ёлку ставим. Он большой. У него и нос красный, и лапы красные.

— Сойдёт, — сказал доктор. — Неси пингвина.

Женя сбегал и принёс. Пингвина поставили под ёлкой.

— Э-э, а это что за оборвыш? — Доктор вертел в руках картонную куклу — мальчугана в заплатанных брюках и больших башмаках.

— Мальчик с пальчик, — объяснил Пашка.

— Какой это мальчик с пальчик! — возмутился доктор. — Разве это он? Я с ним в отряде Ковпака в сорок третьем году встречался. Разведчиком он был.

— Неправда всё это, — усомнился Женя.

— Какая там неправда! — Доктор сердито пыхнул дымом.

— А доктор Айболит? — поинтересовался Пашка. — Тоже хорошо воевал?

— Тоже славно воевал. В одном госпитале под Севастополем работали. С моряками в атаку ходил. В тельняшке, в белом халате, с гранатами. Очки он, кажется, носил, доктор Айболит.

— У него были большие очки, — сказал Женя.

— Н-да… Где бомба упадёт, пожар случится — он первый с носилками. В противогазе, сверху противогаза очки, а на груди автомат.

— А про Золушку вы что-нибудь слыхали? — спросил Женя.

— Слыхал. Регулировщицей была. Подросла, загорела, нос в конопинках, как у тебя.

И доктор тихонько щёлкнул Женю по носу.

Женя грыз вафлю.

— Ну и ну!.. — недоверчиво покачал Женя головой.

Ёлка была почти вся украшена. На ветвях пристроили свечки.

Кот Мурмыш утащил с ёлки кусок печенья.

— Что за кот! — сказал доктор. — Сплошное хулиганство, а не кот! Он у вас хоть мышей ловит?

— Ловит, — сказал Витя, усаживаясь за стол к цветным карандашам. — Но он больше любит сосиски.

— Тарас Михайлович, — сказал Пашка, — хотите, дом покажу, где папа?

— Изволь, показывай.

— Павлуша, ну что ты такой беспокойный! Тарас Михайлович устал с дороги.

— Пустяки. Что вы, Галина Владимировна! Я совсем не устал.

— Ну ма-а… Чего ты мешаешь…

Пашка отворял уже первую раму окна. На стёклах второй рамы намёрз мутный лёд.

Пашка, Женя и доктор подышали на лёд и прогрели «глазок».

— Трубу вон видите? — спросил Пашка.

— Нет, не вижу никакой трубы.

— Ну почему? Я ведь вижу. Ну, вон она.

— Павлик, да оставь ты!

— Ну мамка!..

— Так. Нашёл трубу.

— Нашли? А за трубой высотный дом.

— Теперь вижу.

Большой металлический каркас поднимался высоко в небо над остальными домами. На вершине каркаса горел прожектор.

— Н-да… — задумчиво проговорил доктор. — Высотные дома строим, гиганты-электростанции. А там, глядишь, и финики заставим на севере созревать.

Витя подозвал доктора.

— Вот это я понимаю! — сказал доктор. — Таких и на ёлку не стыдно вешать.

Золушке и Айболиту Витя нарисовал медали. Мальчику с пальчик отрезал башмаки, выкроил из бумаги и наклеил шинель и сапоги.

Перед новогодним ужином Витя и Пашка ни за что не хотели лечь и немного поспать. Но мама сказала, что, если будут упрямиться, она запретит сидеть вечером и ждать Нового года.

На выручку маме подоспел доктор, он сказал, что, пожалуй, отдохнёт. Братья подумали, посовещались и тоже согласились.

Пошёл спать и Женя.

В квартире наступила тишина. Мурмыш побродил, поскучал и тоже уснул.

Ни Витя, ни Пашка не слышали, когда вернулся с работы отец: они спали.

Обычно Витя и Пашка поджидают отца, подают ему свежие газеты и комнатные туфли, после чего затевается борьба. Особенно азартные состязания по борьбе между отцом и сыновьями происходят в те дни, когда у отца на стройке «с бетоном в порядке, с кабелем в порядке, с облицовкой в порядке и даже с бюрократом Суховым тоже в порядке», потому Что тогда отец приезжает домой рано и такой помолодевший, что с ним можно хоть до утра бороться, устраивать кучу малу, воздвигать из старых книг крепости.

В такие дни даже мама не может управиться с папой и уложить его вовремя спать.

Пашка услышал чьи-то тихие шаги и проснулся. Это был отец. Он искал комнатные туфли.

— Витя, папка приехал! — закричал Пашка.

Витя вскочил на кровати и тоже закричал:

— Папа! Папа приехал!

— А ну-ка, — засмеялся отец и зажёг в комнате свет, — поднимайтесь бороться!

Пашка первый прыгнул на шею к отцу:

— Бей! Налетай!

Витя прыгнул вслед за братом.

…Что может быть лучше и увлекательнее праздничной суеты! Беспрерывно бегаешь из кухни к буфету и обратно, несёшь маме то пакетик с перцем, то разливную ложку, то блюдце. Повсюду в комнатах горит свет. Почтальон приносит сразу по пять, по шесть телеграмм, и в каждой телеграмме только самые весёлые и счастливые слова.

Со скрипом раздвигают старый обеденный стол, и он неожиданно делается каким-то торжественным и солидным, а вокруг него выстраиваются разнокалиберные стулья, собранные со всех комнат, и даже где-нибудь, пытаясь быть как можно менее заметной, скромно жмётся маленькая табуреточка, принесённая из ванной комнаты.

Часто звонит телефон, и каждый раз кто-нибудь, путая Витю с Пашкой и Пашку с Витей, требует позвать к телефону маму или папу. А телефонная трубка давно уже испачкана мукой. Это мама испачкала — руки у неё в муке.

Если по телефону разговаривает папа, то он, насколько позволяет шнур от аппарата, расхаживает взад и вперёд по коридору, разговаривает громко, а то вдруг возьмёт и даже присвистнет. Если же по телефону разговаривает мама, то среди разговора она иногда испуганно замолкает и показывает папе знаками, что в кухне на плите что-то надо помешать или совсем снять с огня.

Но ни папа и никто не понимают, что надо помешать, а что совсем снять. И тогда мама безнадёжно машет рукой, извиняется в телефон и бежит на кухню сама, после чего возвращается и снова продолжает разговор.

В такой вечер ни на минуту не затихает радиоприёмник и на всю квартиру звучит музыка. Играет приёмник и у соседей в квартире, и этажом ниже, и этажом выше, и кажется, что весь дом, вся улица — вся Москва пронизана этой радостной, весёлой музыкой.

А на лестнице гулко хлопает парадная дверь, входят люди. Топот ног, смех, говор. Стряхивают с шапок, с воротников пальто снег.

В такой вечер знакомые, которые прежде часто бывали в доме и к которым давно уже все привыкли, вдруг перестают быть обычными знакомыми и превращаются в нарядных, красивых гостей.

 

Часы Кремля пробили полночь.

Кто-то из гостей предложил:

— Новый год только народился. Кто тут самый маленький?

— Павлик самый маленький, — сказала Женина мама.

— Ну вот, пусть он первый всех и поздравит.

Витя, Пашка и Женя, приподняв край скатерти, искали что-то под столом.

— Павлуша, — позвал отец, — где ты там? Покажись.

Пашка вынырнул из-под стола и поспешно сказал:

— Спокойной ночи!

Заигравшись, он забыл, что сегодня праздник и мама разрешила пойти спать поздно.

Все засмеялись:

— Вот так новогодний тост!

Пашка сразу понял, что сказал не то.

— Да чего вы! — покрыл всех своим басом доктор. — Человек пошутил, понимать надо!

Раньше всех в новом году проснулись братья. Витя помог Пашке быстро одеться, и они крадучись пробрались в столовую.

По пятам за братьями пробрался в столовую и вечно бдительный кот Мурмыш. Его так просто не проведёшь. Он всегда должен знать, что там такое затевается втайне от всех.

Витя и Пашка ещё вчера кое о чём договорились.

В столовой было полутемно от спущенной шторы. Мурмыш спрятался за эту штору, выставил оттуда длинные любопытные усы и начал подглядывать за Витей и Пашкой.

Доктор спал на диване. Дышал громко и протяжно.

— Витя, Вить… А мне сон какой интересный снился! — зашептал Пашка, стараясь дотянуться до Витиного уха. — Ну и интересный! Лучше кино. Никогда такого не снилось…

— Шш-шш!.. — оборвал Витя брата, осторожно подходя к кителю доктора.

Китель висел на спинке стула.

Бац! — Пашка опрокинул бурки доктора.

Ребята застыли.

— У-у!.. — погрозил Витя брату.

— Я нечаянно, — вздохнул Пашка, поднимая бурки и стараясь их надеть.

— Да тише ты! — замахал руками Витя. — Брось бурки! Тебе говорят — брось!

Пашка неохотно оставил бурки и подошёл к Вите. Вдвоём они сняли со стула китель и, выбравшись в коридор, проскочили в ванную.

Мурмыш в ванную комнату проскочить не успел, поэтому вернулся в столовую.

— Я буду чистить ордена, а ты пуговицы, — сказал Витя.

Он достал с полки коробку с зубным порошком.

— И я хочу ордена чистить, — упрямо ответил Пашка.

— Ладно, — сказал Витя. — Я почищу те, которые на левой стороне, а ты — которые на правой.

Только устроились и начали тереть порошком ордена, как Витя задумал примерить китель. Натянул прямо на куртку, нахмурился, напыжился и прошёлся туда-сюда перед зеркалом.

Когда ордена и пуговицы были натёрты до блеска, ребята вернулись в столовую.

Пашка влез ногами в бурки, попробовал шагнуть, но чуть не упал.

— Ну к чему ты их надел? — сердито зашептал Витя, пристраивая на место китель. — Кто тебя просил?

— Ты китель мерил, а я бурки хочу. — И Пашка ещё раз попытался шагнуть, но не удержался и свалился на ковёр.

— Уже колдуете? — неожиданно прозвучал голос доктора.

— Мы… — начал было Витя, пытаясь спрятать китель за спину. — Мы вот… это…

— А ну, подойдите ко мне… Оба, оба. Вся шайка-лейка.

Пашка скинул бурки, и братья подошли. Мурмыш на всякий случай ускользнул в коридор.

— Покажите, что с кителем сотворили?.. Ого, живым огнём горят! — Доктор повернул к свету ордена.

— А пуговицы? — спросил Пашка.

— И пуговицы хороши. Хоть сейчас на караул к знамени… Что за богатыри! Ну-ка, встаньте как положено. Ровнее. Головы выше. Руки прижмите. Та-ак-с… А теперь слушай мою команду. Смир-рно! Объявляю благодарность всему удалому воинству.

— Ура! — закричали ребята.

— Сильно кричать не надо, — остановил их доктор. — Отец и мать спят, и пусть себе спят. А мы наскоро закусим — и шагом марш гулять.

Все вместе привели в порядок кровати и сели за стол. Сытного есть ничего не хотелось, поэтому, как предложил Пашка, начали прямо с пирожных, которые остались от вчерашнего торжества.

— Уже зачерствели, — сказал доктор.

— Кто? — спросил Пашка.

— Пирожные.

— А в магазине они тоже засыхают?

— Должно быть, засыхают. Только сухие пирожные не продают.

— А кто же их там доедает?

— Хм!.. Вот так вопрос — кто их там доедает! Придётся зайти в кондитерскую и узнать.

Когда позавтракали, Пашка спросил у доктора разрешения пригласить погулять Женю.

— Нас трое, а хата о четырёх углах, — ответил доктор. — Приглашай.

Узнав, что его зовут гулять, Женя обрадовался и быстро натянул пальто.

На улице было ветрено и морозно. Фонари в снежных шапках, увязнув по колени в сугробы, выстроились вдоль тротуаров. Сверху падали тонкие ледяные иглы, наполняя воздух тихим звоном и блеском.

— Вот что, — сказал доктор, — для дальних прогулок сегодня слишком холодно. Надо поберечь носы. А посему поедем кататься по новой линии метро, которую на днях открыли.

— А в кондитерскую когда? — спросил Пашка.

— В кондитерскую? Ах да… Ну, пойдёмте сперва в кондитерскую.

Отыскали ближайшую кондитерскую и подошли к продавщице в белой крахмальной наколке.

— Гм… видите ли, товарищ продавец, — начал доктор, — у нас к вам один вопрос.

— Вопрос? Пожалуйста!..

— Вопрос от всего нашего общества, — показал доктор на себя и ребят. — Вот у вас, так сказать, имеются свежие пирожные. Ну, а если вы их не продадите и они начнут засыхать, что вы с ними делаете?

— Кто их у вас доедает? — приподнявшись на носки, громко спросил Пашка.

Девушка засмеялась. Засмеялись и другие продавщицы.

— А у нас такого не бывает, чтобы пирожные засыхали. Мы работаем по плану. Сколько пирожных выпекаем, столько и продаём.

— И даже совсем ни одного пирожного не остаётся? — недоверчиво спросил Пашка.

— Ни одного.

— Жалко, — сказал Женя.

— Жалко, — подтвердил Пашка.

 

Новая станция метро была залита, казалось, июльским солнцем. Много люстр с тонкими стеклянными трубками излучали этот свет. Витя заметил в мраморной нише вазу из матового стекла. Она была укреплена на бронзовом цоколе. В ней бился, полыхал солнечный луч.

— Что это горит? — спросил Витя, прикасаясь к вазе. — Она совсем не горячая.

— Это люминесцентная лампа, — объяснил доктор. — В ней светится особый газ, и получается холодный свет.

— Холодный свет? — удивился Витя. — Как это?

— Северное сияние, например, — холодный свет. И радуга. Глубоководные рыбы излучают такой же свет.

— Рыбы?

— Да. Или жуки-светляки.

Пашка и Женя захотели прокатиться на эскалаторе.

Пассажиры вдруг начали улыбаться и показывать на соседний эскалатор. Когда ребята присмотрелись, то оказалось, что на лестнице ехал малыш и держался за перила.

Но он был такой маленький, что за эскалатором его не было видно, а только была заметна на перилах красная варежка. Так и ехала одна эта варежка.

Накатавшись вдосталь на эскалаторе, отправились на следующую станцию. Она была украшена барельефами героев войны: пехотинцев, моряков, лётчиков, танкистов.

В конце станции толпился народ.

Первым полез в толпу Пашка, за ним Витя и Женя. Доктор пробирался последним.

Витя протискался к деревянному барьеру и увидел письменный стол. За столом сидела девушка в форме работника метро, в синем берете, на погонах белые нашивки.

Напротив девушки сидел военный и что-то торопливо писал в большой книге. Когда военный кончил писать и книгу закрыли, Витя прочёл заглавие: «Для записи впечатлений».

Потом сел старик. Расстегнулся, прокашлялся, взял ручку и принялся неторопливо вписывать своё мнение в книгу. Окончив писать, хлопнул по книге ладонью и поднялся.

— Кто ещё, товарищи, пожалуйста, — приглашала девушка в берете. — Кто хочет сделать запись? Какое впечатление произвели на вас станции? Ваши пожелания, советы, пожалуйста.

— Можно мне? — набрался смелости и вышел вперёд Витя.

— А ты писать умеешь?

— Я школьник, — ответил обиженно Витя.

— Ну, тогда садись. Напиши номер школы, в каком ты классе. А как учишься?

— Витя хорошо учится, — вступился Пашка за брата.

Витя придвинул к себе книгу и стал думать.

— Ну, что ты притих? — раздался весёлый голос доктора.

Доктор тоже пробрался к столу.

Витя подумал ещё немного и сказал:

— Я напишу: «Нам понравилось. Ура!»

— Славно придумано, — сказал доктор.

Витя придирчиво оглядел кончик пера и начал выводить букву к букве.

— Теперь подпись, — сказал доктор, заглядывая в книгу через Витино плечо.

— И мы хотим, — выступили тут вперёд Пашка и Женя.

— Вы, наверно, буквы ещё не все знаете? — улыбнулась девушка.

— Я нарисую, — сказал Пашка.

— А я… — грустно вздохнул Женя, — я не умею.

— Не горюй, — со всех сторон утешали Женю. — Он за тебя нарисует.

Кто-то протянул Пашке карандаш.

Пашка на коленках устроился на стуле, подумал и нарисовал ниже Витиной подписи серп и молот.

Когда на следующий день Пашка вернулся из детского сада, а Витя — из школы, с праздничного утренника, их первым вопросом было:

— А где доктор?

— Уехал, — сказала мама. — Вам подарок оставил.

— Уже уехал? Насовсем?

— Да, насовсем.

Витя и Пашка увидели на столе записку и соломенную корзиночку с пирожными. Витя развернул записку и прочитал: «Необходимо съесть, пока свежие».

Пашка вздохнул. Вздохнул и Витя. Их не обрадовали даже пирожные.

Только сейчас ребята почувствовали, как они полюбили этого человека. А он как неожиданно приехал, так неожиданно и уехал.

 


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.064 сек.)