АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Энн Бенсон 30 страница

Читайте также:
  1. I. Перевести текст. 1 страница
  2. I. Перевести текст. 10 страница
  3. I. Перевести текст. 11 страница
  4. I. Перевести текст. 2 страница
  5. I. Перевести текст. 3 страница
  6. I. Перевести текст. 4 страница
  7. I. Перевести текст. 5 страница
  8. I. Перевести текст. 6 страница
  9. I. Перевести текст. 7 страница
  10. I. Перевести текст. 8 страница
  11. I. Перевести текст. 9 страница
  12. Il pea.M em u ifJy uK/uu 1 страница

Алехандро проснулся от света, который показался для его измученных глаз ослепительной вспышкой. Он знал, что это всего лишь свет из коридора, но смотреть было больно, словно перед ним зажглось солнце во всей своей мощи. Он услышал голос, который его позвал, и поспешно пополз к дверце, защищая глаза рукой.

Голос приказал ему пролезть наружу, и он втиснулся в лаз, благодаря судьбу, радуясь спасению, стремясь скорее вдохнуть глоток чистого воздуха, не пропитанного вонью экскрементов.

— Встань, еврей, — последовала команда.

Пошатываясь, еще полуослепший, он подчинился. Вдруг кто-то с силой толкнул его, и два монаха прижали за плечи к стене, так что он не мог шелохнуться. Третий дернул за подбородок, повернув его голову к себе щекой. Доли секунды Алехандро хватило, чтобы понять, что приближавшийся к нему предмет несет в себе боль и страдание, и этого оказалось достаточно, чтобы он взвился изо всех сил и хватка монахов ослабла. В результате раскаленный докрасна металл лег ровно посередине груди, прожегши дырку в рубахе. Алехандро закричал от страшной боли.

— Лицо! — злобно сказал один из его мучителей. — Придется еще раз.

Но Алехандро, это услышав, принялся вырываться так отчаянно, что тюремщикам было не удержать. Он дрался, царапался, будто дикий зверь, и умудрился вцепиться в руку одному монаху, сильно ее повредив, так что тот невольно его отпустил. Алехандро мгновенно вырвался, забился обратно в камеру и скорчился там, словно младенец в утробе, где никто не сможет его достать.

Монах разглядывал ссадину и, хотя та сильно кровоточила, решил, что она не опасна. Монах встал на ноги, поднял клеймо, собираясь начать все заново, и тут, к своему разочарованию, увидел, что железо остыло. С отвращением отшвырнул он страшный инструмент и захлопнул ногой дверцу.

— Сойдет и на груди, — сказал он.

Алехандро, услышав удаляющиеся шаги, обмяк и повалился на пол. Он пролежал, казалось, целую вечность, зная, что его заклеймили, страдая от боли в обожженной груди и от ярости в оскорбленной душе. Его начало лихорадить, и вскоре в никогда не прогревавшемся каменном мешке он покрылся липким потом. Ему то становилось холодно, то он горел, как в огне. Он решил, что Бог, видно, захотел зло над ним подшутить и бросил его в христианский ад. Злобные монахи оставили на нем свою отметину, будто чтобы стереть печать Господа, который сам отметил его. Он не дал им обезобразить себя на этот раз, а когда они вернутся — он был уверен, что вернутся, — то больше не увидят слабого, послушного еврея. Он будет драться, он одолеет их и сбежит.



Ему снова принесли пищу, и он ел, как раненое животное, полный бурлящей ненависти и мечтая только о мести. Потом еще два дня он только ел и спал, набираясь сил к тому часу, когда за ним придут. Желтоватая сукровица, затянувшая кругообразную рану на его теле, начала подсыхать, превращаясь в корку. Алехандро понял, что выздоравливает, и возблагодарил Бога за продление жизни. Тогда он поклялся перед небом не тратить ее понапрасну.

На третий день дверца неожиданно открылась в неположенное время, когда он не ждал ни воды, ни пищи. Поумневший от ненависти, Алехандро остался на этот раз на месте и терпеливо ждал, когда глазам возвратится способность видеть. Потом он осторожно выглянул в дверцу и увидел по ту сторону лаза фигуру скорчившегося человека, который заглядывал к нему. Он решил ждать, когда тот шелохнется первый, чтобы движение выдало его намерения, или его слабость, или все равно что, но что-нибудь бы выдало. И когда это случится, он воспользуется преимуществом, ринется в открытый проход и бросится на тюремщика со всей яростью полного сил молодого существа, борющегося за свою жизнь.

Тюремщик тем временем просунул голову в лаз.

— Еврей? Покажись, — позвал он.

Алехандро захихикал и подумал, что с той стороны он наверняка кажется сумасшедшим.

— Сам сюда лезь, если я тебе нужен, трус вонючий.

На той стороне захохотали.

— Ты отменно отважен для нехристя, — услышал Алехандро.

— Давай, лезь сюда, и я тебе покажу, как может драться еврей.

— Ты слишком хорошего обо мне мнения, юноша, — ответили ему. — Я тебя в темноте не увижу. Как же я оценю твою храбрость? На отважного еврея нужно смотреть при дневном свете. Выходи, смилуйся надо мной, ибо мои возможности ограниченны. Вылезай оттуда.

‡агрузка...

Что-то дрогнуло в Алехандро, слабый, тоненький луч здравомыслия, который он сохранил в себе несмотря ни на что. Луч стал ярче, и Алехандро рванулся вперед.

— Ну так смотри, свинья христианская, — взревел он в ярости.

Клубком он выкатился из лаза, метнулся в сторону и вскочил, как зверь, готовый к прыжку.

В коридоре его ожидал человек, расхохотавшийся при виде грязного, оборванного еврея, который рычал, будто испуганный зверь, и являл собой весьма жалкое зрелище. Человек легко отклонился в сторону, когда сия драматическая фигура прыгнула на него, начисто пренебрегши откровенными преимуществами противника.

— Давай еще раз, — сказал он, — но должен предупредить: я сильный, тебе со мной не совладать.

Но Алехандро не слушал и слепо рванулся вперед. Незнакомец поймал сначала одну руку, заломил за спину, потом поймал вторую и тоже заломил за спину. Алехандро взревел от боли, когда на груди натянулась обожженная кожа. Он мгновенно успокоился, и по лицу полились слезы — от боли и от нового стыда за то, что не сумел причинить противнику никакого вреда.

— Эдуардо Эрнандес к вашим услугам, дорогой мой юный павлин, — сказал победитель. — Позвольте заметить, что вы мало пошатнули весьма распространенное мнение, будто евреи всего-навсего грязные животные. Посмотрите на себя — на что вы похожи? Царапаетесь, кусаетесь, будто женщина. — Он повернул Алехандро к себе лицом и посмотрел ему прямо в глаза. — Милостью Господа — уж не знаю, твоего или моего, кто же скажет? — я прибыл сюда с тем, чтобы вынуть тебя из этого надежного местечка. Но предупреждаю: я человек честный, благородный, так что советую проявлять ко мне уважение.

Алехандро упал на колени, силы оставили его. Эрнандесу пришлось поддержать его, чтобы тот не стукнулся головой об пол, и тут он заметил, насколько юноша и впрямь грязен. Отвернув нос в сторону, он изрек:

— От тебя несет хуже, чем от французского вельможи. Если ты хочешь, чтобы я сопровождал тебя до Авиньона, придется это как-то исправить. — Он засмеялся и предложил: — Может, мне тебя окрестить? Не бойся, хуже не будет. Идем, мой добрый, прекрасный юноша, навстречу твоей новой жизни. По крайней мере, начнешь ее в чистом белье. А заодно там выясним, что тебе еще требуется.

Они вышли на свет, ослепительный дневной свет, где огромный испанец, который прибыл его сопровождать, повел спотыкавшегося, полуослепшего Алехандро с удивительной для него мягкостью. Эрнандес буквально бросил юношу поперек седла и, сам сев верхом, взял поводья и повел лошадь Алехандро. Они двинулись медленным шагом, и Эрнандес следил, чтобы подопечный не свалился.

Вскоре они добрались до лесного ручья, прохладного и укрытого листвой от посторонних глаз. Эрнандес снял юношу с лошади, усадил на землю и тотчас принялся срывать с него лохмотья. Когда дошло до рубахи и испанец потянул ее, Алехандро, вскрикнув, вцепился в нее обеими руками.

— Ну-ну, приятель. Скромность прекрасна в девицах, а мужчине она ни к чему!

Он еще раз попытался снять рубаху, но Алехандро, наконец заговорив, заявил, что снимет ее сам. Осторожно он вынул сначала одну руку, потом вторую, стараясь как можно меньше беспокоить кожу на груди, а потом кивнул испанцу, чтобы тот тащил через голову грязные лохмотья, не так давно бывшие крепкой рубашкой.

Испанец рот разинул, увидев у него ниже шеи красный воспаленный кружок.

— Матерь Божья, что за преступление ты совершил, юноша?

— Я не совершил никакого преступления, — со злостью ответил тот. — Меня наказали за то, что я искал знаний, чтобы помочь страдающим от болезней.

В голосе у него звучало рвение фанатика. «Ага, — подумал Эрнандес, — так вот это кто!» До него уже дошли слухи о том, как какой-то серверский еврей посмел откопать усопшего христианина ради медицинского вскрытия. Сам Эрнандес, который считал, что нечего человеку соваться в Божьи дела, содрогнулся при мысли о полуразложившемся теле. Он только представил себе, как его можно резать, и с любопытством посмотрел на худого, странного молодого человека, отважившегося сделать то, на что самому Эрнандесу в жизни не хватило бы духа. «Может, он вовсе и не ничтожество», — одобрительно подумал он.

Осторожно он помог Алехандро войти в прохладную воду ручья. «Повезло ему, что он вообще выжил с таким клеймом», — мелькнуло в голове у Эрнандеса. Однажды ему довелось видеть человека с таким же кружком, который покрылся желто-зеленым гноем, быстро вытянувшим все силы из организма, и несчастный умер, не приходя в сознание. Эрнандес смотрел, как молодой человек входит в воду, и не утерпел, чтобы не бросить взгляд на его мужское достоинство, подвергнувшееся известному ритуалу, как у всех еврейских мальчиков. Потом, устыдившись своих мыслей, поднял глаза и заметил, что молодой человек старается осторожно промыть рану. Ему это явно причиняло боль, потому что, когда вода попадала на кожу, он вздрагивал и лицо его морщилось.

Отмокая в ручье, Алехандро повернулся к Эрнандесу и спросил, нет ли у него с собой вина. Тот кивнул, направился к стреноженным лошадям, которые паслись неподалеку, и достал из седельной сумки флягу. Он изрядно удивился, когда Алехандро, откинувшись назад, принялся поливать рану, давая вину впитаться в корку, и таким образом вылил едва ли не все содержимое.

— Эй, молодой человек! — не выдержал он. — Мне, конечно, хорошо заплатили, но не настолько, чтобы позволить тебе обливаться добрым вином!

Еврей, успевший окончательно привести в порядок мысли, твердо сказал:

— Я врач, и я не раз видел, что подобные раны заживали легче и быстрее, если их поливали поочередно водой и вином. Если ты надеялся, что я от нее умру и тем самым облегчу тебе путешествие, ты просчитался. От меня не дождешься. Мне гораздо полезнее облиться этим вином, чем напиться.

Смыв с себя многодневную грязь, освеженный, Алехандро вышел из воды, будто набравшись сил. Провонявшие лохмотья не стоили даже того, чтобы сжечь их, — жаль было тратить время, так что их бросили на берегу возле ручья.

— Надеюсь, у тебя в мешке найдется для меня что-нибудь из одежды?

— Конечно, хотя платье я выбирал сам и уж не знаю, угодил ли.

Из седельного мешка появились штаны, рубаха, чулки, башмаки, пояс и шляпа. До сих пор Алехандро, одевавшийся так, как принято, почти никогда не носил испанской одежды. Последний раз, когда он так оделся, все закончилось катастрофой, приведшей к тем самым плачевным последствиям, которые он сейчас и расхлебывал. Оставалось надеяться, что на этот раз ничего подобного не случится.

— Ну, еврей, теперь у тебя вид почти нормальный. Если бы не твои дурацкие космы, тебя можно было бы даже назвать красавчиком.

Алехандро подошел к воде и посмотрелся в зеркальную гладь ручья. С удивлением он увидел, что Эрнандес отнюдь не преувеличивает. Он был точь-в-точь похож на испанца, и только длинные волосы выдавали в нем еврея. Он содрогнулся от нечестивых мыслей и отошел от берега, потому что для него сама попытка принять другое обличье была позором.

— Я бы тебе посоветовал обрезать волосы, чтобы не привлекать внимания. Иначе все сразу догадаются, что ты еврей в христианском платье, а значит, либо сбежал, либо прячешься от кого-то. Путь наш от этого легче не станет.

Алехандро пришел в ужас.

— Ни за что. Тогда все подумают, что я нарушил Завет Божий.

— Если хочешь блюсти его, юноша, то учти: это лучше удается живым, чем мертвым. Мне заплатили за то, чтобы я доставил тебя в Авиньон целым и невредимым, и я тебе говорю, мы туда доберемся, если ты обрежешь свои лохмы. Подумай еще раз.

Алехандро, больше не желая дискутировать на эту тему, спросил, нет ли у них с собой еды, и Эрнандес достал свежий хлеб и головку сыра. Алехандро ел с такой жадностью, что Эрнандес не выдержал:

— Ты ешь будто в последний раз, еврей. Ты что, никогда не был голодным?

Алехандро ответил, глядя на него с явной опаской:

— У меня богатый отец.

Эрнандес хмыкнул.

— Ага, что знаю, то знаю, — сказал он и вручил подопечному сверток, завернутый в мягкую кожу. — Твой отец просил передать тебе это. Велел тебе открыть его прежде, чем мы тронемся в путь.

Отойдя в сторону, Алехандро развязал веревку, которой был перевязан сверток, и, разворачивая медленно, извлек по очереди отцовские подарки. Первым он нашел кошелек, набитый золотыми монетами, которых там было столько, сколько Алехандро не видел еще ни разу в жизни. Алехандро пощупал желтые кружочки и снова опустил их в кошель, с удовольствием ощущая его тяжесть, но тем не менее позаботившись о том, чтобы его спутник не услышал звяканья золота. Теперь по пути в Авиньон он ни в чем не будет испытывать недостатка. Кроме того, в свертке оказались молельная шаль, отличный острый нож и охранная грамота, подписанная епископом. Еще он нашел там белье, расческу и маленький пузырек с клеверным маслом, которым чистили зубы и врачевали раны. Но самое главное, в свертке лежала его оплетенная в кожу тетрадь с пергаментными листами, которая, как было известно отцу, составляла главное богатство Алехандро. С трепетом он взял ее в руки и с нежностью погладил, прежде чем положить обратно.

Последним, что он там обнаружил, было еще одно письмо, от отца, запечатанное его личной печатью. Алехандро сломал воск и развернул пергамент.

 

* * *

 

«Дорогой мой сын.

Дела наши пошли хуже некуда. Я договорился с епископом о твоем освобождении в надежде на то, что когда-нибудь тебе удастся дать нам знать о семье через своих новых друзей, однако епископ нас предал.

Мы условились, что тебя доставят в Авиньон под охраной человека (с которым ты сейчас путешествуешь и который и передал тебе это письмо). Я на глазах епископа сжег пергамент с записями всех его займов, тем самым выполнив свою часть сделки, и с тем и отбыл.

Однако он, эта свинья, распорядился, чтобы вся наша семья была навсегда выслана из Серверы в течение двух дней. Пришлось спешно продать все наше добро, и твой дядя Иоахим выкупил у меня списки оставшихся должников.

Осведомитель мой подкупил епископского посланника и прочел содержание его письма. Будь осторожнее, они хотят заклеймить тебе лицо каленым железом. Мать твоя при мысли об этом приходит в отчаяние. Я ей говорю, что ты врач и сумеешь себя вылечить, и что клеймо небольшая плата за жизнь. Надеюсь, сейчас ты не страдаешь от боли или от гноящейся раны. Старайся ухаживать за ней, как сам ты не раз говорил мне, и чаще ее промывать.

Мы также вскоре отправимся в Авиньон. Если доберемся благополучно, то оставим тебе весточку у тамошнего раввина, и ты сделай то же.

Возлюбленный сын мой, ты должен понять, что здесь ты не в безопасности, на тебя скоро пойдет охота. Семейство Карлоса Альдерона в гневе на тебя за то, что ты столь непочтительно обошелся с главой семейства, и уже пущен слух о том, что преступный еврей отпущен и направился в Авиньон. Так что не пренебрегай осторожностью. Бог да не покарает тебя более. Сделай все, чтобы добраться до Авиньона, ибо там, если будет на то воля Божья, мы все вновь воссоединимся.

Твой любящий отец».

 

* * *

 

Алехандро почувствовал, как Эрнандес тронул его за плечо. Сделал он это на удивление мягко и осторожно.

— Пора ехать, — сказал наемник.

Алехандро скатал письмо, осторожно, будто это была драгоценность. Сунул письмо за пояс, нож за верх башмака, снова завязал сверток и уложил в седельную сумку. Потом он вспрыгнул в седло, изумив провожатого ловкостью.

— Сеньор Эрнандес, — сказал он, — прошу прощения, но у меня появилось еще одно задание. Отец велел мне до отъезда отправить письмо к епископу.

Эрнандес недовольно крякнул, но спорить не стал. Направившись в сторону монастыря, они пустили лошадей рысью.

Алехандро сам удивился тому, как быстро привык к верховой езде. Он редко садился в седло, обычно отправляясь в путь в повозке, запряженной мулом. Они быстро скакали по неровным пыльным дорогам, и не успел Алехандро опомниться, как они уже были возле стен монастыря, где отец его совершил роковую сделку с епископом.

Он спрыгнул с лошади, снова сам удивившись тому, как ловко это у него вышло, передал Эрнандесу вожжи и направился к воротам монастыря. Но прежде чем войти, достал нож и срезал свои длинные локоны, которые упали на пыльную дорогу, где и остались лежать. Он следил, как падают длинные черные кудри — последнее, что его теперь связывало с этой землей, с людьми, которых он любил, с родней и неродней. И как только они легли ему под ноги, он стал другим человеком, которого ждала иная жизнь, и прошлое было больше над ним не властно.

Оставив их лежать там, где они упали на землю, Алехандро храбро двинулся к массивным монастырским воротам. С монахом, открывшим ему, он поздоровался по-испански, а потом сказал, что привез письмо от одного из кредиторов и обязан вручить его лично. Однако монах его не впустил, потому что епископ как раз молился и его нельзя было беспокоить.

«Скорей валяется в постели с молоденькой красоткой», — подумал Алехандро, вспомнив, что говорила про Иоанна молва. Он достал из-за пояса письма и показал охранную грамоту, требовавшую пропустить его, с епископской печатью, которую монах сейчас же узнал, а потом письмо на иврите, прочесть которое здесь не мог никто, кроме него.

Монах сдался перед печатью и впустил Алехандро. Ему показалось странным, что какой-то нехристь отправил епископу письмо на своем языке через весьма неподобающего юного посланника, однако он решил не забивать себе этим голову и оставить все вопросы для его преосвященства. Он подвел юношу к дверям зала и тихо постучал.

— Войдите, — раздался голос епископа.

Монах открыл тяжелую дверь, и Алехандро оказался в парадном зале. Роскошь убранства его потрясла, и он с изумлением огляделся.

Епископ следил за ним взглядом.

— Итак, молодой человек, да благослови тебя Бог, чем могу быть полезен?

— Господин, я привез вам письмо.

— Дай сюда, поднеси-ка к свету.

Алехандро, приблизившись, вытащил из-за пояса письмо и вручил Иоанну, который развязал тесьму и развернул лист. Недоуменно он поднял глаза на посланника.

— Что за дурацкие шутки, кто мог написать мне письмо на языке иудеев?

— Здесь благодарственное послание от человека по имени Авраам Санчес, который благодарит вас за честность и доброту.

Лицо епископа перекосилось от страха, и Алехандро остался доволен. Церковник съежился в кресле, понимая, что пришел час расплаты. Алехандро не стал терять времени. Он выхватил нож и по рукоять вонзил его в грудь предателя.

Глядя на осевшее на пол тело и растекшуюся лужу крови, Алехандро думал: как же он, врач и целитель, так спокойно и просто лишил человека жизни? Он дал клятву не навредить и всегда ей следовал, а сейчас, в этом, полном роскоши зале, он навредил так, что хуже не бывает, ни на мгновение не усомнившись и не почувствовав жалости. Он увидел себя в зеркале. «Кто этот негодяй?» — спросил он себя, не узнав своего отражения. Он вынул из рук епископа пергамент, сунул в карман рубахи, затем отер следы крови с лезвия и башмаков. И так же быстро, как и вошел, вышел из зала, неслышно закрыв за собой дверь.

Алехандро прошел по монастырским коридорам спокойно, будто не сделал ничего дурного, вернулся к Эрнандесу, и они направили лошадей на восток, в Авиньон.

 

Четыре

 

Джейни и Кэролайн стояли перед столом в главной лаборатории Отделения микробиологии Британского института науки, в кабинете, сверкавшем стеклом, белым ламинатом и хромированным металлом. Лаборатория находилась в старом здании со всеми присущими ему особенностями: высокими потолками, высокими окнами, эхом, подхватывавшим каждый звук… «И, может быть, даже с привидениями», — подумала Джейни. Они, охваченные благоговейным трепетом, стояли в центре кабинета, одинаково славившегося как своей древностью, так и потрясающими новейшими технологиями.

— В жизни не видела ничего подобного, — призналась Джейни. — Чего бы я только не отдала, чтобы с месяц поиграть здесь в эти игрушки.

Лаборант, вызвавший их сюда, посмотреть, что он обнаружил в последней пробе, громко рассмеялся.

— Только убедитесь, что за вами нет хвоста из биополиции. И коли вам и впрямь хочется поиграть, сначала наденьте маскарадные костюмы. — Он показал на вешалку, где висели биозащитные костюмы, все того же мерзкого зеленого цвета, как и в аэропорту.

— Не люблю этот цвет, — сказала она с мрачной улыбкой.

— Никто не любит, — отозвался он, по-приятельски улыбнувшись в ответ. — Не знаю, кто его выбирал, но, должно быть, это был заговор с целью нанести людям визуальную травму.

— Как минимум вызвать головную боль, — добавила Кэролайн.

Лаборант был обаятелен на свой городской и совершенно британский манер.

— Итак, — сказал он, — насколько я понимаю, вот эта игрушка должна вас заинтересовать.

Он передал Джейни клочок ткани, по форме почти круглый, с неровными краями, а по размеру почти точно соответствовавший диаметру бура.

— Судя по тому, что он круглый, можно предположить, что вы его вырвали буром.

— А я сказала бы, что ткань порвалась раньше, чем волокна утратили эластичность, — сказала Джейни. — Видите эти загибы? Чтобы так получилось, ткань должна была слежаться в земле. Может быть, там еще остался клочок побольше.

Сейчас, глядя на обрывок ткани, который держала в руке, Джейни, радовалась серьезной находке и забыла о мучивших ее угрызениях совести из-за «незаконного» вторжения в чужие владения.

— Он на редкость хорошо сохранился, — заметила она.

Она измерила расстояние от верха трубы до маркера, который стоял против места, где была находка.

— Глубина соответствует пяти сотням лет, хотя разложения почти не заметно. Может быть, потому что там торфяники. Торф препятствует доступу воздуха. Готова поспорить: мы, когда нас откопают, сохранимся точно хуже. — Она вернула клочок лаборанту. — То-то в Штатах поднимется переполох, когда мы это привезем.

— Не хотите ли сейчас быстренько взглянуть? — спросил лаборант.

Мысленно Джейни перебирала в уме одни и те же вопросы. «Кто его там оставил? Когда? Откуда он попал туда, где его нашли?» Сопоставляя все неизвестные и почувствовав вдруг азарт, она поняла, что ее вынужденная переквалификация из хирургов в судебные археологи на самом деле не столь беспросветна. Впрочем, пока что это ей лишь показалось.

— Может быть, лучше подождем, — уклончиво сказала она. — У нас собраны все образцы, и пора приступать к обработке. Не хотелось бы раньше времени отвлекаться, хотя, должна признать, находка забавная. Возможно, ее даже удастся включить в дипломную работу, но сейчас мне хочется поскорее закончить то, что уже начато. — Она посмотрела на лаборанта. — Если у вас вдруг сегодня найдется свободное время, мы могли бы начать химический цикл.

Не желая давить, она все же решила дать ему понять, что, если он согласится взяться за дело сегодня же, ее лично это вовсе не огорчит. Однако лаборант, похоже, не понял.

— Мне еще нужно кое-что закончить, а вот потом я уже смогу вгрызаться в вашу работу. Лучше начнем с понедельника. Тогда несколько дней мое драгоценное внимание будет безраздельно принадлежать вам. Но если хотите быстренько взглянуть, что тут у вас получилось, пару минут уделить я могу.

— Пожалуйста, Джейни, давайте, — сказала Кэролайн, явно заинтересовавшись, о чем речь. — Просто посмотрим. Кому это повредит?

Кому это повредит? Наверняка никому. Тем не менее…

Она еще раз посмотрела на кружок старой ткани, удивляясь тому, что при одном лишь взгляде внутри раздается сигнал непонятной тревоги. Ей захотелось отойти от него подальше, будто ее кто-то толкал прочь, хотя она понятия не имела почему. Она сформулировала это лишь как нежелание заниматься именно этим объектом именно в этот день. В отличие от нее Кэролайн, не столь осторожная, желала немедленно удовлетворить любопытство.

— Это же займет всего несколько минут, — продолжала Кэролайн. — Мы же брали все эти пробы, особенно некоторые, должна сказать, при очень забавных обстоятельствах, а толку до сих пор было только грязь под ногтями и клочок тряпки. Провозимся мы с этими образцами еще весь понедельник. Почему бы сейчас просто не позабавиться и не полюбоваться на то, что там получилось?

Джейни была удивлена, распознав в подтексте обиду. Она и впрямь порой забывала о том, что Кэролайн приехала сюда потому, что это была ее единственная возможность чему-нибудь научиться и, быть может, единственная возможность куда-нибудь съездить. Джейни оплатила ей дорогу, и та прибыла первой, все организовала и вообще честно выполняла все пункты договора. И, отчасти проникшись ее нетерпением, не слушая внутренний голос, Джейни сдалась.

— Думаю, мы заслужили небольшое развлечение, — признала она. — Однако проявим благоразумие. Точного оборудования у нас нет, а мы — не забудьте — здесь имеем дело с историей.

Лаборант подвел их к компьютеру в центре комнаты и поставил три стула, так чтобы всем был хорошо виден экран. Потом подготовил микроскоп, прочистил образец легким пылесосом. По размеру клочок оказался немного больше площадки рабочего стола микроскопа, и лаборант немного повозился, его пристраивая. Джейни следила за его движениями и всякий раз, когда он перекладывал образец, морщилась при мысли о том, сколько при этом гибнет микроскопических существ. Наконец подготовка закончилась, и они увидели первое увеличение.

— Ткань действительно отлично сохранилась, — сказала Джейни. — Что наводит на мысль, что это шерсть.

Однако, просмотрев несколько слоев, где явно были видны весьма характерные бороздки, свидетельствовавшие о растительном происхождении, переменила мнение.

— Наверное, лён, — предположила она, — хотя не думаю, лён вряд ли бы так сохранился. Выглядит так, будто он был крашеный и от времени краска выцвела. Но разницы в цвете волокон почти не наблюдается, так что, я думаю, изначально ткань была белой.

Странный кусочек ткани манил к себе, притягивал взгляд. Подчинившись его зову, Джейни подалась к экрану, чтобы лучше рассмотреть изображение. Чем дольше она рассматривала странные переплетения линий, тем больше в ней, против воли, росло любопытство.

— Не могли бы вы немного увеличить? — спросила она.

Лаборант взялся за мышь, вывел меню. Щелкнул курсором по нужной команде и выбрал процент. Экран почти мгновенно мигнул, и на нем появилось новое изображение, увеличенное в два раза.

Рассмотрев его хорошенько, Джейни попросила увеличить еще раз. Лаборант, не заставив себя ждать, повторил операцию и повторял до тех пор, пока изображение волокна не заняло весь экран. Они крутили его вниз и вверх, вперед и назад, разглядывая каждую мелочь и время от времени останавливая прокрутку, когда попадалось что-то особенно любопытное. «Всё как положено, — подумала Джейни, — как ни странно, смотреть почти не на что». Но едва она начала терять интерес, как на экране мелькнуло удивительное одноклеточное существо.

— Остановите здесь, — быстро сказала Джейни, показав на монитор.

Кэролайн и лаборант, у которого на нагрудной бирке значилось «Фрэнк», оба замерли, увидев, на что она смотрит.

— Посмотрим-ка на нее поближе, — сказала Джейни.

Фрэнк, не заставив просить себя дважды, еще раз усилив увеличение, вывел картинку в центр. Изображение оказалось немного расплывчатым, и он включил автоматическую фокусировку.

Однако четкость получилась неважной, и Фрэнк, не скрывая волнения, предложил:

— Если у вас есть несколько минут, я мог бы улучшить. Есть здесь парочка фильтров, можно прогнать сквозь них.

— Давайте, — легко согласилась Джейни.

Он немного подвигал мышью, открывая ряды цифр. Изображение изменилось волной сверху вниз, и на экране появилось совершенно четкое изображение некой бактерии.

Она была похожа на плотную, коротенькую торпеду, со всех сторон топырящуюся тонкими жгутиками. Глядя на эти неподвижные жгутики, Джейни невольно представила себе, как, живая, торпедка бодро машет ими, двигаясь в питательной жидкой среде, где она когда-то жила. Поскольку капель крови на клочке ткани было не видно, Джейни решила, что та попала туда вместе с каплями пота, слюны или, может быть, слез. Это можно будет проверить дома в университетской лаборатории Джона Сэндхауза.

— Трам-тарарам, — сказал Фрэнк, радуясь находке. — Вот так образчик. Похоже на энтеробактерию, хотя я не такой в них знаток, чтобы с ходу определить.

Кэролайн восхищенно присвистнула.

— До чего хорошенькая!

Джейни не стала говорить вслух, о чем она думала. А подумала она только одно: «До чего простая, до чего совершенная и до чего же хорошо сохранилась». Но следом за этой невольно мелькнула еще одна мысль: «Она опасна». Теперь Джейни твердо приняла решение заняться находкой дома. Возможно, ее и впрямь удастся включить в дипломную работу. Однако этот холодок страха в спине, неизвестно откуда и почему… Похоже, ни Кэролайн, ни Фрэнк не чувствовали ничего подобного.

— Можно ли как-то пометить это место? — спросила она, вдруг ощутив желание побыстрее закончить с этим делом. — Мне бы хотелось в следующий раз найти ее сразу, не обыскивая весь образец.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 | 59 | 60 | 61 | 62 | 63 | 64 | 65 | 66 |


При использовании материала, поставите ссылку на Студалл.Орг (0.03 сек.)