АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Лорен Оливер Делириум 8 страница

Читайте также:
  1. IX. Карашар — Джунгария 1 страница
  2. IX. Карашар — Джунгария 2 страница
  3. IX. Карашар — Джунгария 3 страница
  4. IX. Карашар — Джунгария 4 страница
  5. IX. Карашар — Джунгария 5 страница
  6. IX. Карашар — Джунгария 6 страница
  7. IX. Карашар — Джунгария 7 страница
  8. IX. Карашар — Джунгария 8 страница
  9. IX. Карашар — Джунгария 9 страница
  10. Августа 1981 года 1 страница
  11. Августа 1981 года 2 страница
  12. Августа 1981 года 3 страница

Он продолжает смотреть на меня, ждет, и я понимаю, что так и не ответила на его вопрос.

— Пришлось изменить маршрут, этот надоел, — говорю я.

Мимо Губернатора я уже, наверное, с марта не бегаю или с апреля. А потом я не выдерживаю и спрашиваю писклявым голоском:

— Ты меня заметил?

Алекс смеется.

— Тебя трудно не заметить. Ты часто носилась вокруг статуи и подпрыгивала, как победитель.

Горячая волна ползет по моей шее к щекам. Слава богу, мы отошли от ламп на сцене, я, наверное, опять стала красная как рак. Я совсем забыла — когда мы с Ханой пробегали мимо статуи, я, чтобы психологически настроиться на последний рывок до школы, подпрыгивала и пыталась ударить ладонью по кулаку Губернатора. Иногда мы даже вопили при этом: «Халина!» Должно быть, со стороны мы были похожи на спятивших.

— Я не… — У меня пересохло во рту, мне трудно найти объяснение, которое не звучало бы глупо. — Когда бегаешь, иногда делаешь странные вещи. Из-за эндорфинов и всякого такого. Это как наркотик, понимаешь? На мозги действует.

— А мне нравилось на тебя смотреть, — говорит Алекс. — Ты казалась такой…

Он на секунду умолкает. Что-то происходит с его лицом, в темноте я даже не могу разглядеть, что именно, но в эту секунду он такой печальный и неподвижный, и у меня перехватывает дыхание. Как будто он превратился в статую или в какого-то незнакомого человека. Я боюсь, что он не закончит предложение, но он продолжает:

— Ты казалась счастливой.

Некоторое время мы молчим, а потом прежний Алекс, расслабленный и улыбчивый, возвращается.

— Как-то я оставил тебе записку. Ну, знаешь, в кулаке Губернатора.

«Как-то я оставил тебе записку».

Этого не может быть, от этого можно сойти с ума. Я словно со стороны слышу собственный голос:

— Ты оставил мне записку?

— Написал какую-то глупость. Просто привет, смайлик и свое имя. Но ты перестала там бегать, — Алекс пожимает плечами. — Она, наверное, все еще там. Я имею в виду — записка. Сейчас, скорее всего, это просто размокшая скомканная бумажка.

Он оставил мне записку. Он оставил записку мне. Для меня. Мысль об этом, сам факт, что он заметил меня и думал обо мне дольше секунды, настолько меня потрясает, что ноги начинают дрожать, а руки немеют.



А потом мне становится страшно. Вот так это и начинается. Даже если он исцеленный, даже если он не опасен, это еще не значит, что мне ничто не угрожает. Так это начинается.

«Фаза первая: зацикленность на объекте; трудности с концентрацией; сухость во рту; испарина, потные ладони; головокружение, потеря ориентации в пространстве».

Мне становится дурно, и одновременно я чувствую облегчение. Так бывает, когда обнаруживаешь, что твоя самая страшная тайна всем известна и известна с самого начала. Все это время тетя Кэрол была права, мои учителя были правы и кузины тоже. В конечном итоге я пошла в мать. И это внутри меня, эта болезнь готова в любой момент начать разъедать меня изнутри, готова отравить мою кровь.

— Мне надо идти.

Я начинаю подниматься по склону, на этот раз почти бегом, но Алекс снова идет следом.

— Эй, не так быстро.

На вершине холма он протягивает руку и берет меня за запястье, чтобы я остановилась. Его прикосновение обжигает, я быстро отдергиваю руку.

— Лина, подожди секунду.

Я знаю, что не следует этого делать, но все-таки останавливаюсь. Это все из-за того, как он произносит мое имя, это действует на меня словно музыка.

— Тебе не надо волноваться, слышишь? Ты не должна бояться. — И снова у него дрогнул голос. — Я с тобой не заигрываю.

Я в замешательстве. «Заигрывание». Грязное слово. Он думает, что я думаю, будто он заигрывает.

— Я не… Я не думаю, что ты… я бы никогда не стала думать, что ты…

Слова натыкаются друг на друга, и теперь я уверена, что никакая темнота не в силах скрыть прилив крови к моему лицу.

Алекс наклоняет голову набок.

— Тогда ты со мной заигрываешь?

— Что? Нет… — невнятно бормочу я.

Я в панике, мозг работает вхолостую, я ведь даже не знаю, что такое «заигрывать». Я знаю только то, что написано об этом в учебниках. Я знаю, что это плохо. Возможно ли заигрывать и не знать, что заигрываешь? Он заигрывает? Левое веко дергается уже всерьез.

— Расслабься, — говорит Алекс и поднимает обе руки, как будто сдается, — я пошутил.

Он немного поворачивается влево, но при этом не перестает смотреть на меня. Луна освещает шрам на его шее — правильный белый треугольник, символ закона и порядка.

— Я не опасен, ты забыла? Я не могу причинить тебе вред.

Алекс говорит эти слова тихим ровным голосом, и я ему верю. Но сердце у меня в груди не собирается сбавлять обороты, мне кажется, оно готово взлететь и утащить меня вместе с собой.

Такое чувство у меня всегда возникает, когда я оказываюсь на Холме и смотрю вниз на Конгресс-стрит. Весь Портленд лежит позади меня, улицы переливаются зеленым и серым, издалека все кажется незнакомым и прекрасным. А потом я раскидываю руки и бегу, бегу вниз по склону холма, ветер бьет мне в лицо, а я даже не прилагаю никаких усилий, просто позволяю силе тяжести нести меня вперед.

От восторга не хватает дыхания, и я жду, когда закончится полет.

Вдруг я понимаю, какая вокруг тишина. Группа перестала играть, и толпа тоже притихла. Только ветер шуршит в траве. Мы стоим в пятидесяти футах за гребнем холма, отсюда не видно ни амбара, ни собравшихся на вечеринку людей, и я на секунду представляю, что, кроме нас, нет никого во всем городе, во всем мире.

Тонкие нити аккордов начинают плести в воздухе кружево музыки, она нежная и тихая, как дыхание, такая тихая, что сначала я даже принимаю ее за дуновение ветра. Эта музыка совершенно не похожа на ту, что звучала раньше, каждая нота раскручивается в ночном воздухе, как стеклянная или шелковая нить. И снова меня поражает, насколько она прекрасна и ни на что не похожа. Мне почему-то хочется плакать и смеяться одновременно.

Облако набегает на луну, и на лице Алекса пляшут тени. Он по-прежнему не сводит с меня глаз. Хотела бы я знать, о чем он сейчас думает.

— Это моя любимая песня, — говорит Алекс. — Ты когда-нибудь танцевала?

— Нет, — отвечаю я слишком уж категорично.

Алекс тихо смеется.

— Ничего. Я никому не скажу.

Я думаю о маме: вспоминаю ее заботливые руки, когда она скользила вместе со мной по паркету в нашем доме, как будто мы фигуристы; переливы ее голоса, когда она подпевала песням из проигрывателя; ее смех.

— Моя мама любила танцевать, — зачем-то говорю я и тут же об этом жалею.

Но Алекс не начинает расспрашивать и не насмехается. Он просто на меня смотрит. В какой-то момент мне кажется, что он хочет что-то сказать, но вместо этого он протягивает ко мне руку. Через ночь, через пустоту.

— А ты не хотела бы? — тихо, почти шепотом спрашивает он.

— Не хотела бы чего?

Сердце грохочет у меня в ушах, и, хотя между его рукой и моей еще несколько дюймов, мы оказываемся в одном энергетическом поле. Мне становится жарко, как будто мы прижаты друг к другу, ладонь к ладони, щека к щеке.

— Танцевать.

Алекс находит мою руку, притягивает к себе, последние дюймы между нами исчезают, и в эту секунду песня достигает кульминации.

Мы танцуем.

 

Все, даже самые великие события, начинается с чего-то незначительного. Землетрясение, уничтожившее целый город, зарождается от легкой дрожи в недрах земли. Музыку рождает вибрация. Наводнение в Портленде, которое случилось после двух месяцев беспрерывных дождей, началось с того, что в доки проник ручеек не шире пальца. Тогда, двадцать лет назад, затопило больше тысячи домов, потоки воды пронесли по улицам, как трофеи, покрышки, мешки с мусором, старую обувь, а потом еще не один месяц в воздухе воняло гнилью и плесенью.

И Господь сотворил Вселенную из атома не больше мысли.

Жизнь Грейс была разрушена из-за одного-единственного слова — «сочувствующие». Мой мир взорвался из-за другого слова — «самоубийство».

Поправка: тогда мой мир взорвался в первый раз.

Во второй раз мой мир взорвался тоже из-за одного только слова. Из-за слова, которое зародилось во мне и сорвалось губ, прежде чем я успела одуматься и удержать сто.

— Ты согласна встретиться со мной завтра? — такой был вопрос.

— Да, — таким было это слово.

 

 

СИМПТОМЫ АМОР ДЕЛИРИА НЕРВОЗА

ФАЗА ПЕРВАЯ. Зацикленность; трудности с концентрацией внимания; сухость во рту; испарина; потные ладони; приступы головокружения; дезориентация в пространстве; снижение ментального восприятия; непоследовательное мышление; отсутствие логики.

ФАЗА ВТОРАЯ. Периоды эйфории; истерический смех и приступы отчаяния; апатия; изменения аппетита; быстрый набор или потеря веса; отсутствие интересов; аномальная логика; искаженное восприятие реальности; нарушение сна; бессонница или постоянная усталость; навязчивые мысли, маниакальные поступки, паранойя; ненадежность.

ФАЗА ТРЕТЬЯ (КРИТИЧЕСКАЯ). Затрудненное дыхание; боль в груди, в горле, в желудке; трудности с глотанием; отказ от пищи; окончательная потеря способности рационально мыслить; непредсказуемое поведение; ожесточенность; галлюцинации, бред.

ФАЗА ЧЕТВЕРТАЯ (ФАТАЛЬНАЯ). Эмоциональный и физический паралич (частичный или полный); смерть. Если у вас есть опасения, что вы или кто-то, кого вы знаете, заражен делирией, пожалуйста, позвоните по горячей линии «1-800-ПРЕДОТВРАЩЕНИЕ» с целью немедленной изоляции и оказания, помощи. Звонок бесплатный.

 

Я никогда не могла понять, как Хана умудряется обманывать так часто и с такой легкостью. Но тут, как и во всем остальном, дело в опыте — чем чаще ты врешь, тем легче тебе это дается.

Поэтому, когда я на следующий день прихожу домой с работы и тетя Кэрол интересуется, не возражаю ли я против хот-догов четвертый вечер подряд (результат избыточной поставки в магазине дяди; как-то мы две недели каждый день питались тушеными бобами), я говорю, что вообще-то София Хеннерсон пригласила меня и других девочек из школы на ужин. Я даже не подготавливалась. Ложь приходит сама. И хотя ладони мои вспотели, голос у меня не дрожит, и я уверена, что лицо не меняет цвет, потому что тетя дарит мне свою классическую ускользающую улыбку и разрешает пойти в гости.

В шесть тридцать я сажусь на велосипед и направляюсь на Ист-Энд-бич, место нашей встречи с Алексом.

В Портленде хватает пляжей. Ист-Энд-бич, пожалуй, самый непопулярный. Именно по этой причине мама любила его больше всех остальных. Течение здесь сильнее, чем у Виллард-бич или возле Сансет-парка. Не знаю точно почему. Мне все равно — я всегда хорошо плавала. После того первого раза, когда мама перестала держать меня на воде и меня захлестнула волна паники и восторга одновременно, я довольно быстро научилась плавать к четырем годам уже самостоятельно заплывала за волноломы.

Есть еще причины, по которым большинство горожан не жалуют Ист-Энд-бич, хоть он и находится в нескольких минутах пути от Истерн-Пром — самого популярного парка в городе. Этот пляж — всего лишь короткая полоска перемешанного с галькой песка. Он упирается в ту часть лабораторного комплекса, где расположены склады и навесы с мусорными контейнерами — вид не самый привлекательный. А если отплыть от пляжа, можно увидеть Тьюки-бридж и врезавшийся между Портлендом и Ярмутом клин Дикой местности. Многие не любят бывать так близко к неконтролируемым территориям — это действует им на нервы.

Мне тоже это действует на нервы, за исключением той крохотной части моего «я», которой это нравится. Какое-то время после смерти мамы я фантазировала, как будто она на самом деле не умерла и папа тоже не умер, они будто бы убежали в Дикую местность, чтобы быть вместе. Папа ушел туда за пять лет до мамы, чтобы все там подготовить. Он построил маленький домик с дровяной печкой и сделал деревянную мебель. Я даже придумывала себе, что они вернутся и заберут меня с собой. Я представляла свою комнату в мельчайших деталях — на полу темно-красный ковер, на кровати маленькое покрывало из красных и зеленых лоскутов, красный стульчик.

Но вскоре я поняла, все это неправильно. Если мои родители убежали в Дикую местность — значит, они сочувствующие или сопротивляются порядку. Хорошо, что они умерли. Кроме того, я очень быстро усвоила: мои фантазии о Дикой местности — всего лишь детские выдумки. У заразных нет ничего, они не могут купить или обменять на что-то лоскутное одеяло и красный стульчик, вообще ничего не могут ни купить, ни обменять. Рейчел как-то сказала мне, что они живут там, как дикие звери, — вонючие от грязи, голодные и злые. Она сказала, что поэтому правительство из-за них и не волнуется и даже не признает их существование. Они скоро все перемрут. Все перемрут от голода и холода, или болезнь доведет их до того, что они перегрызут друг другу глотки.

Она сказала, что, насколько известно, это уже произошло, сказала, что в Дикой местности теперь, наверное, ни души, только дикие звери бродят в темном лесу.

В деталях Рейчел, когда говорит, что заразные живут, как дикие звери, может, и права, но в главном — нет. Они живы, они там и они не хотят, чтобы мы о них забывали. Поэтому и устраивают всякие акции. Поэтому и запустили коров в лаборатории.

Я не волнуюсь, пока не дохожу до Ист-Энд-бич. Солнце близится к закату у меня за спиной, вода в океане искрится, воздух как будто дрожит и мерцает. Я подношу ладонь козырьком ко лбу и вижу на берегу Алекса, он похож на тонкий мазок черной краской на фоне всей этой синевы. Мысленно я переношусь в прошедшую ночь, к тому моменту, когда его пальцы легко, как будто они мне снятся, касаются моей талии, а вторая рука держит мою. Рука Алекса сухая и крепкая, как согретый солнцем кусок дерева. Мы действительно танцевали, танцевали, как люди на своей свадьбе, после того как формальная часть уже позади. Только у нас это получалось лучше, свободнее и более естественно, что ли.

Меня радует, что Алекс стоит спиной ко мне и смотрит на океан. Я чувствую себя неловко, пока спускаюсь по расшатанной деревянной лестнице с изъеденными морской солью ступенями. На полпути я останавливаюсь, расшнуровываю и снимаю тенниски и несу их дальше в руке. Спустившись, я иду по теплому песку к Алексу.

От воды в мою сторону идет старик с удочкой. Он бросает на меня подозрительный взгляд, потом оборачивается на Алекса, потом снова смотрит на меня и хмурится. Я открываю рот, чтобы сказать ему, что Алекс исцеленный, но старик только ворчит что-то себе под нос и проходит мимо. Не похоже, что он готов бросить все и бежать доносить на нас регуляторам, и поэтому я не пытаюсь ничего ему объяснять. Вряд ли у нас будут реальные неприятности, если нас поймают, — именно это имел в виду Алекс, когда говорил, что не опасен, — но я не хочу отвечать на бесконечные вопросы, не хочу, чтобы мой идентификационный номер проверяли через Эс-эл и все такое прочее. Кроме того, если регуляторы отреагируют на сигнал о «подозрительном поведении», притащат свои задницы из города на Ист-Энд-бич и обнаружат только какого-то исцеленного, который из жалости болтает с семнадцатилетней ничем не примечательной девчонкой, они определенно разозлятся и наверняка выместят свою злость на ком-нибудь другом.

«Из жалости». Я поскорее выбрасываю эти слова из головы, как, оказывается, трудно даже в мыслях их произнести. Весь день я старательно пыталась не думать, с чего бы это Алекс так вдруг ко мне проникся. Я даже представляла — это было секундное помешательство, — что после моей эвалуации мне выберут его в мужья. От этой мысли мне тоже пришлось избавиться. Алекс уже получил свой список рекомендуемых кандидатур для брака, список получают еще до исцеления, сразу после эвалуации. Он еще не женат, потому что еще не закончил учебу, нет и все. Но после окончания учебы он сразу женится.

Естественно, после этого я стала представлять себе, какую девушку ему подобрали. Я решила, что она, наверное, такая, как Хана, — блондинка с блестящими волосами и с этой способностью даже с простым хвостом выглядеть грациозно, как балерина.

На пляже кроме нас еще четверо: мамаша с ребенком в сотне футов от нас и взрослая пара, прогуливающаяся вдоль берега. Мамаша сидит на складном парусиновом стуле и тупо смотрит на горизонт. Малыш тем временем шлепает ножками по воде. Ему не больше трех лет. Вот он падает и взвизгивает (больно или понравилось?), потом с трудом встает на ноги и идет к матери. Пара, мужчина и женщина, гуляют, не касаясь друг друга. Они, должно быть, женаты. Оба смотрят прямо перед собой, не разговаривают и не улыбаются. Они спокойны, как будто находятся внутри невидимого пузыря, который защитит их от любых неприятностей.

Я приближаюсь к Алексу, он оборачивается, видит меня и улыбается. Солнце белым огнем вспыхивает в его волосах, потом гаснет, и они снова становятся золотисто-каштановыми.

— Привет, — говорит Алекс. — Я рад, что ты пришла.

Мне опять неловко, я чувствую себя глупо с этими жалкими теннисками в руке. Щеки у меня начинают краснеть, поэтому я смотрю вниз, бросаю на песок тенниски и переворачиваю их босой ногой.

— Я же сказала, что приду.

Я морщусь и мысленно чертыхаюсь, потому что вовсе не хотела так резко отвечать. У меня в мозгу как будто специальный фильтр установили, только он, вместо того чтобы очищать, наоборот, засоряет, и все, что я говорю, неправильно и совсем не то, что я думаю.

К счастью, Алекс смеется.

— Я только хотел сказать, что в прошлый раз зря тебя прождал. Присядем?

— Конечно, — соглашаюсь я с облегчением.

Когда мы садимся на песок, я чувствую себя увереннее, так у меня меньше шансов сделать какую-нибудь глупость. Я подтягиваю ноги к груди и упираюсь подбородком в колени. Алекс оставил между нами дистанцию в два или даже три фута.

Некоторое время мы сидим молча. Поначалу я лихорадочно пытаюсь придумать тему для разговора. Каждая минута молчания кажется вечностью, Алекс, наверное, думает, что я разучилась говорить. Но потом он подхватывает из песка ракушку и бросает ее в океан, и я понимаю, что он вполне комфортно себя чувствует. И тогда я тоже расслабляюсь. Я даже рада, что не надо ничего говорить.

Порой мне кажется, что если тихо сидеть и просто наблюдать за происходящим вокруг, то, я готова поклясться, время на мгновение останавливается и вся вселенная тоже замирает. Всего на секунду. И если найти способ жить внутри этой секунды, будешь жить вечно.

— Отлив начался, — говорит Алекс.

Он подбирает еще одну ракушку и зашвыривает ее в океан, ракушка описывает высокую дугу и попадает в волнолом.

— Я знаю.

Океан оставляет после себя разбухшие водоросли, веточки, цепких раков-отшельников и острый запах соли и рыбы. Чайка расхаживает по берегу и на каждом шагу что-то клюет, она как будто прокладывает себе дорогу клювом.

— Мама приводила меня сюда, когда я была маленькая. Во время отлива мы уходили от берега, насколько это было возможно. На песке попадалось столько всего интересного — мечехвосты, огромные моллюски, морские анемоны… Они оставались, когда уходила вода. И здесь мама научила меня плавать. — Я говорю без умолку, сама не знаю, почему вдруг у меня появилась потребность рассказывать все это. — Моя сестра оставалась на берегу и строила замки из песка, а мы потом воображали, будто это настоящие города, как будто мы переплыли океан и добрались до другого, неисцеленного мира. Только в наших играх эти города вовсе не были заражены или разрушены, они были прекрасными и мирными, из стекла и света и все такое прочее…

Алекс молчит и рисует что-то пальцем на песке, но я вижу, что он меня слушает.

— Я помню, как мама качала меня на бедре в воде. А потом как-то раз она взяла и отпустила меня. Ну, не просто в воду бросила, у меня на руках были такие специальные надувные нарукавники. Но я все равно страшно перепугалась и вопила как резаная. Я тогда была совсем маленькая, но, честное слово, я хорошо помню этот момент. Я так обрадовалась, когда мама снова взяла меня на руки, но… еще мне стало жалко чего-то. Как будто у меня отобрали шанс сделать какое-то великое открытие. Понимаешь?

Алекс наклоняет голову набок и смотрит на меня.

— И что было потом? Ты больше сюда не приходила? Твоей маме разонравился океан?

Я отворачиваюсь и смотрю на горизонт. В заливе сегодня относительно спокойно. Низкие, плоские волны, синие и фиолетовые, с тихим шипением уходят от берега. Ничто ничему не угрожает.

— Она умерла.

Удивительно, как трудно произнести эти слова вслух. Алекс молчит, и я торопливо добавляю:

— Мама покончила с собой, когда мне было шесть лет.

— Мне очень жаль, — говорит Алекс так тихо, что я едва его слышу.

— Папа умер, когда мне было восемь месяцев. Я совсем его не помню. Я думаю… я думаю, это ее сломало, понимаешь? Я имею в виду мою маму. Она не была исцеленной. На нее это не подействовало. Не знаю почему. Три раза, три раза она проходила через процедуру, но ее это не исправило…

Я замолкаю и делаю глубокий вдох через сжатые зубы. Мне страшно взглянуть на Алекса — он сидит тихо и неподвижно, как статуя, как вырезанный из тени силуэт. И все равно я не могу остановиться. Странно, я ведь никому раньше не рассказывала историю моей мамы. Мне и не надо было этого делать. Все, кто меня окружал в школе, все соседи и друзья тети Кэрол и так знали о моей семье, знали о нашем позоре. Поэтому я постоянно ловлю на себе жалостливые взгляды, и часто, когда вхожу в какую-нибудь комнату, все разговоры сразу обрываются, и я вижу испуганные лица. Даже Хана была в курсе, еще до того, как нас во втором классе посадили за одну парту. Я знаю это наверняка, потому что помню, как она наткнулась на меня в школьном туалете. Я плакала и затыкала себе рот бумажным полотенцем, чтобы меня никто не услышал. Хана ударом ноги захлопнула за собой дверь, стояла и внимательно на меня смотрела. «Это из-за твоей мамы?» — вот первые слова, которые я от нее услышала.

— Я не знала, что с мамой что-то не так. Не знала, что она больна. Я была маленькой девочкой, понимаешь?

Я не отрываю глаз от горизонта, от этой непрерывающейся линии, прямой, как натянутый канат. Вода уходит от нас, и, как когда-то в детстве, я воображаю, что она уже больше никогда не вернется, что океан исчезнет навсегда за краем земли, как губы в оскале обнажают зубы, и останется только твердое холодное дно.

— Если бы я знала, может быть, я бы смогла…

В последнюю секунду голос мне изменяет, я не в силах закончить предложение.

«Может быть, я бы смогла остановить это».

Этого я никогда прежде не говорила, даже не позволяла себе думать такое. Но эта мысль всегда была в моем мозгу, как отвесная скала, которую не пробить и не обойти: я могла остановить это, я должна была остановить это…

Мы сидим и молчим. Пока я рассказывала свою историю, мамаша собрала вещи и увела ребенка домой, мы с Алексом остались на берегу одни. Теперь, когда слова иссякли, я поражаюсь, как много рассказала о себе практически незнакомому человеку, к тому же парню. Мне вдруг становится жутко неловко. Я судорожно пытаюсь придумать, что бы еще такое сказать, что-нибудь безобидное, об отливе или погоде, но, как обычно, мозг, когда он больше всего мне нужен, отказывается включаться в работу. Я боюсь даже взглянуть на Алекса, а когда набираюсь мужества, вижу, что он не отрываясь смотрит на океан. Лицо у него абсолютно непроницаемое, только маленький мускул подергивается на скуле. Ну вот и все, этого я и боялась — теперь он будет стыдиться, что знаком со мной, история моей семьи вызывает у него отвращение, и я с этой заразой в крови теперь тоже ему противна. Он сейчас встанет и скажет, что лучше нам больше не встречаться. Это странно, я ведь даже не знаю Алекса, и между нами непреодолимая пропасть, но меня расстраивает мысль о том, что мы больше не увидимся.

Еще две секунды, и я вскочу на ноги и убегу, лишь бы не кивать и не притворяться, что все понимаю, когда он будет говорить: «Послушай, Лина, мне очень жаль, но…» И посмотрит с тем самым, хорошо знакомым выражением в глазах.

(В прошлом году на Холме появился бешеный пес. Он бросался на всех подряд, кусался, из пасти у него текла пена. Чесоточный и блохастый, он отощал от голода, к тому же у него не было одной лапы, но все равно, чтобы пристрелить его, потребовалось два копа. Поглазеть на это собралась целая толпа. Я тоже там была, возвращалась с пробежки. Тогда я впервые поняла, почему люди всегда так на меня смотрят и кривят губу, когда слышат фамилию Хэлоуэй. Да, им меня жалко, но еще, когда они меня видят, они испытывают отвращение и боятся заразы. Так же они тогда смотрели на того пса, пока он бегал кругами, щелкал пастью и брызгал пеной. А потом, когда третья пуля прикончила его наконец и он перестал дергаться, вся толпа с облегчением вздохнула.)

И когда молчание становится уже совершенно невыносимым, Алекс тихонько касается пальцем моего локтя.

— Давай наперегонки.

Он встает, стряхивает с шорт песок и протягивает руку, чтобы помочь мне встать. И снова улыбается. В эту секунду я ему бесконечно благодарна — он не собирается попрекать меня прошлым моей семьи, он не считает меня грязной или ущербной. Когда Алекс рывком поднимает меня на ноги, мне кажется, что он дважды пожал мне руку. Это так здорово, как наш тайный знак с Ханой.

— Только если ты готов к поражению, — говорю я.

Алекс удивленно поднимает брови.

— Так ты думаешь, что бегаешь быстрее меня?

— Я не думаю, я знаю.

— Посмотрим. — Он склоняет голову набок. — Ну, кто первый до буйка?

Этого я не ожидала. Вода еще не ушла так далеко от берега, буйки плавают на глубине фута в четыре или больше.

— Ты хочешь бежать до буйка?

— Испугалась? — с улыбкой спрашивает Алекс.

— Я не испугалась, просто…

— Вот и отлично. — Алекс двумя пальцами стряхивает невидимую песчинку с моего плеча. — Тогда давай так — меньше болтовни, больше… Побежали!

Он выкрикивает последнее слово и срывается с места. Я не была готова, и проходит целых две секунды, прежде чем я бросаюсь за ним вдогонку.

— Нечестно! Ты не предупредил! — кричу я.

После отлива на оголившемся дне кое-где остались лужицы, брызги летят у нас из под ног, одежда становится мокрой, и мы оба хохочем на бегу. Я запутываюсь ногой в клубке красно-лиловых водорослей и чуть не впечатываюсь лицом в песок, но успеваю выставить вперед руки. Я вскакиваю на ноги и уже почти нагоняю Алекса, а он в этот момент наклонятся, зачерпывает пригоршню мокрого песка, разворачивается и швыряет его в меня. Я с визгом уворачиваюсь, но немного песка все же попадает мне в щеку и стекает вместе с водой по шее.

— Ты жульничаешь! — задыхаясь от бега и смеха, кричу я.

— Нельзя жульничать, если нет правил! — кричит через плечо Алекс.

— Ах нет правил?!

Мы бежим уже по голень в воде, и я начинаю брызгать ему в спину водой. Алекс разворачивается, делает рукой дугу по воде, и брызги веером летят в мою сторону. Я пытаюсь увернуться, но теряю равновесие, падаю и в результате оказываюсь в воде по локоть. Шорты и нижняя половина футболки намокают, а я чуть не задыхаюсь от неожиданности и холода. Алекс продолжает идти вперед, он откидывает назад голову, ослепительно улыбается и смеется так громко, что кажется, его смех способен перелететь через Грейт-Диамонд-айленд, нырнуть за горизонт и долететь через океан до других земель. Я поднимаюсь с четверенек и бросаюсь вперед. До буйков осталось двадцать футов, вода доходит мне до колен, потом до бедер, до пояса, и я уже наполовину бегу, наполовину плыву, загребая руками, как веслами. Я задыхаюсь от смеха и не могу ни о чем думать, все мое внимание сфокусировано на подпрыгивающем на воде ярко-красном буйке. У меня одна цель — победа, я должна победить. До цели остается всего несколько футов, Алекс все еще впереди, мои тенниски стали тяжелыми, словно свинцом налились, одежда тянет ко дну, как будто карманы набиты камнями. Я бросаюсь вперед и, схватив Алекса, погружаю его под воду, потом упираюсь ногой в его бедро, отталкиваюсь и лечу к ближайшему буйку. Я шлепаю по буйку ладонью, и он отскакивает назад. Мы, наверное, в четверти мили от берега, и вода все еще уходит, так что я могу встать на дно. Волны бьют мне в грудь, я торжествующе поднимаю обе руки. Алекс добирается до меня, он трясет головой, и брызги веером разлетаются во все стороны.

— Я выиграла, — выдыхаю я.

— Ты жульничала.

Алекс делает еще два шага и падает спиной на натянутый между буйками трос. Он откидывается назад и смотрит на небо, футболка его намокла, с ресниц на щеки стекают капли воды.

— Если нет правил, — говорю я, — значит, и жульничать нельзя.

Алекс поворачивается ко мне и улыбается.

— Ну, тогда я просто тебе поддался.

— Ага, как же! Ты просто не умеешь проигрывать.

— У меня опыта маловато.

И снова эта уверенность в себе, эта легкость и эта улыбка. Но сегодня меня ничего не раздражает. Сегодня у меня такое чувство, будто эти качества Алекса передаются и мне, и если я пробуду с ним дольше, то уже никогда не буду неловкой, пугливой и неуверенной в себе девчонкой.

— Как скажешь.

Я закатываю глаза и обнимаю одной рукой буек рядом с Алексом. Меня радует все, все доставляет удовольствие: вода, которая с шипением обтекает меня, непривычное ощущение от плавания в одежде, то, как липнет к телу футболка и тенниски к босым ногам. Скоро отлив закончится и вода начнет прибывать. И тогда нам предстоит долгий и тяжелый заплыв к берегу.

Но мне все равно. Мне все нипочем — меня абсолютно не волнует, как я объясню тете, почему пришла домой в мокрой одежде, почему к спине прилипли водоросли, а волосы пахнут солью. Меня не волнует, сколько осталось до комендантского часа или даже почему Алекс так хорошо ко мне относится. Я просто счастлива — это такое незамутненное, искрящееся чувство. Залив за буйками становится темно-фиолетовым, на волнах появляются белые барашки. За буйки заплывать запрещено законом, там острова с наблюдательными вышками, а за островами — открытый океан, океан, за которым лежат неконтролируемые земли, охваченные болезнью и ужасом. Но сейчас я думаю о том, как здорово было бы нырнуть под трос и поплыть в океан.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 |


Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.024 сек.)