АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Лорен Оливер Делириум 9 страница

Читайте также:
  1. IX. Карашар — Джунгария 1 страница
  2. IX. Карашар — Джунгария 2 страница
  3. IX. Карашар — Джунгария 3 страница
  4. IX. Карашар — Джунгария 4 страница
  5. IX. Карашар — Джунгария 5 страница
  6. IX. Карашар — Джунгария 6 страница
  7. IX. Карашар — Джунгария 7 страница
  8. IX. Карашар — Джунгария 8 страница
  9. IX. Карашар — Джунгария 9 страница
  10. Августа 1981 года 1 страница
  11. Августа 1981 года 2 страница
  12. Августа 1981 года 3 страница

Слева от нас виден белый силуэт лабораторного комплекса, за ним смутно вырисовывается Старый порт с похожими на гигантскую деревянную сороконожку доками. Справа — Тьюки-бридж, по нему и дальше, вдоль границы, выстроилась длинная цепочка сторожевых будок. Алекс перехватывает мой взгляд.

— Правда, красиво?

Мост весь в серо-зеленых пятнах, черных потеках и водорослях, водоросли растут по косой, и кажется, что мост кренится от ветра.

— Тебе не кажется, что он прогнил? — Я морщу нос. — Моя сестра все время говорит, что когда-нибудь он обвалится, просто возьмет и рухнет в океан.

Алекс смеется.

— Я не про мост, — он кивает чуть в сторону от моста. — Я о том, что за мостом. — Тут он на мгновение запинается и продолжает: — О Дикой местности.

За мостом Тьюки-бридж северная граница идет вдоль дальнего берега Глухой бухты. Пока мы стоим в воде у буйков, небо начинает темнеть, и в сторожевых будках один за другим загораются огни — знак того, что скоро надо будет идти домой. Вода начинает прибывать и уже закручивается вокруг меня маленькими водоворотами, но я все равно не могу заставить себя оторваться от буйка. За мостом синхронно, как беспрестанно видоизменяющаяся стена, раскачиваются густые леса Дикой местности, они образуют широкий клин, который направлен в сторону Глухой бухты и разделяет Портленд и Ярмут. Оттуда, где стоим мы с Алексом, видна лишь маленькая его часть — ни огней, ни лодок, ни домов, только загадочная непроницаемая темнота. Но я знаю, что Дикая местность тянется на мили и мили в глубь материка через всю страну и, как монстр, окружает своими щупальцами цивилизованные территории.

Может быть, виной тому наш забег к буйкам, может, моя победа или то, что Алекс не стал критиковать мою семью, когда я рассказала ему о маме, но сейчас мне так хорошо, я так счастлива, что мне хочется рассказать что-нибудь Алексу или спросить его о чем-нибудь.

— Можно, я скажу тебе что-то по секрету? — спрашиваю я.

Ответ мне на самом деле не нужен, и от сознания этого у меня голова идет кругом, я совсем не чувствую страха.

— Я много об этом думала. О Дикой местности, о том, какая она… и о заразных, существуют они на самом деле или нет… — Боковым зрением я вижу, что Алекс вздрогнул, и поэтому продолжаю: — Я думала… то есть я воображала, будто мама не умерла, понимаешь? Будто бы она сбежала в Дикую местность. Понятно, это ничем не лучше. Наверное, мне просто не хотелось, чтобы она исчезла навсегда. Мне становилось легче, когда я представляла, что она живет где-то, поет…



У меня не хватает слов, удивительно, до чего хорошо мне с Алексом. И я ему за это благодарна.

— А ты?

— Что я?

Алекс смотрит на меня как-то странно, как будто я его обидела, но это глупо.

— Ты, когда был маленьким, думал о Дикой местности? Ну, просто так, как будто играешь?

Алекс бросает на меня косой взгляд и кривится.

— Да, конечно. Много раз. — Он протягивает руку в мою сторону и хлопает ладонью по буйку. — Никаких буйков. Никаких стен. Никто за тобой не наблюдает. Свобода и простор, куда ни посмотри. Я до сих пор об этом думаю.

Я удивленно таращусь на Алекса. Сейчас уже никто не пользуется такими словами — «свобода», «простор». Это устаревшие слова.

— До сих пор? Даже после этого?

Непреднамеренно, даже не думая о том, что делаю, я слегка касаюсь шрама на шее Алекса.

Он шарахается от меня как ошпаренный, и я поскорее убираю руку.

— Лина… — У Алекса какой-то странный голос, как будто мое имя неприятное на вкус.

Я знаю, мне не следовало дотрагиваться до него. Есть границы, которые я не имею права преступать, и он должен напомнить мне об этом, о том, что значит быть неисцеленной. Мне кажется, если он начнет читать мне мораль, я умру от унижения, и, чтобы как-то замаскировать свое волнение, начинаю болтать без умолку:

— Большинство исцеленных не думает о таких вещах. Кэрол, моя тетя, всегда говорит, что это пустая трата времени. Она говорит, что там нет никого, только дикие звери и всякие пресмыкающиеся, что все разговоры о заразных — выдумки, детские фантазии. Она говорит, что верить в заразных — это все равно что верить в оборотней или вампиров. Помнишь, раньше люди говорили, что там водятся вампиры?

Алекс улыбается, но сейчас его улыбка больше похожа на недовольную гримасу.

— Лина, я должен тебе кое-что сказать.

Голос Алекса звучит настойчивее, но что-то в его интонации пугает меня, и я не даю ему заговорить. Теперь уже я не могу остановиться.

— Это больно? Я имею в виду — процедура. Сестра говорит, что это они там так накачивают обезболивающим, что ничего не чувствуешь. А моя кузина Марсия, наоборот, говорит, что это жутко больно, даже больнее, чем рожать, а она своего второго рожала пятнадцать часов…

Я замолкаю, начинаю краснеть и мысленно проклинаю себя за то, что свернула разговор на эту тему. Жаль, что нельзя вернуться во времени назад, на вчерашнюю вечеринку, когда в голове у меня было пусто. Такое впечатление, что я тогда сдерживалась на случай словесного поноса.

Алекс собирается что-то сказать, и я почти кричу:

— Вообще-то я не боюсь. Скоро я пройду процедуру. Через шестьдесят дней. Глупо, да? Глупо, что я считаю дни? Но я просто не могу дождаться.

— Лина.

Алекс произносит мое имя громко и настойчиво, и это наконец меня останавливает. Он поворачивается ко мне, и мы оказываемся лицом к лицу. Начинается прилив — мои ноги скользят по дну, вода уже доходит мне до шеи.

— Послушай, я не тот… не тот, кто ты думаешь.

Я с трудом стою на ногах, течение внезапно начинает тянуть меня за собой. Так всегда и бывает. Отлив медленно уводит воду от берега, а прилив стремительно возвращает обратно.

— О чем ты?

Алекс пристально смотрит мне в лицо, глаза у него золотисто-янтарные, как; у дикого зверя, и мне, сама не знаю почему, снова становится страшно.

— Меня не исцеляли, — говорит он.

Я закрываю глаза и представляю, что ослышалась, что приняла плеск волн за голос Алекса. Но когда я открываю глаза, он по-прежнему смотрит на меня, и в глазах его вина и еще что-то… может быть, печаль? И я понимаю, что все расслышала правильно.

— Я не прошел через процедуру, — говорит Алекс.

— Ты хочешь сказать, что процедура на тебя не подействовала? — Я ощущаю покалывание по всему телу, оно начинает неметь, и я наконец осознаю, какая вода холодная. — Ты прошел через процедуру, но она не подействовала? Как с моей мамой?

— Нет, Лина. Я… — Алекс отводит глаза и тихо говорит: — Я не знаю, как тебе объяснить.

Теперь уже я вся от кончиков пальцев до корней волос как будто покрылась коркой льда. В голове мелькают разрозненные картинки, как кадры в смонтированном наобум фильме. Алекс на галерее, его шевелюра похожа на венок из осенних листьев; Алекс поворачивает голову и показывает аккуратный шрам-треугольник под левым ухом; Алекс протягивает мне руку и говорит, что он неопасен, что не причинит мне вреда.

И снова слова льются из меня сплошным потоком, но я их не слышу, я вообще ничего не чувствую.

— Процедура не подействовала, а ты соврал, что подействовала. Соврал, чтобы продолжить учебу, получить работу, чтобы тебе подобрали пару и вообще. Но на самом деле… ты все еще… ты можешь быть…

Я не могу заставить себя произнести это слово. «Заражен». «Неисцеленный». «Больной». Мне кажется, что, если я это скажу, я сама заражусь.

— Нет.

Алекс говорит это так громко, что я пугаюсь и делаю шаг назад. Тенниски скользят по песчаному дну, и я чуть не ухожу под воду, но, когда Алекс делает движение в мою сторону, чтобы помочь, я отшатываюсь еще дальше. Лицо Алекса становится жестким, видно, что он принял решение.

— Говорю тебе — я неисцеленный. Мне никогда не подбирали пару, ничего такого. Я даже через эвалуацию не проходил.

— Это невозможно, — сдавленным голосом говорю я.

Небо кружится у меня над головой, синие, розовые, багровые краски смешиваются, и кажется, что оно начинает кровоточить.

— Это невозможно. У тебя же эти шрамы.

— Просто шрамы, — поправляет меня Алекс уже не таким жестким голосом. — Не эти, а просто шрамы. — Он поворачивает голову и демонстрирует свою шею. — Три крохотных шрама, перевернутый треугольник. Очень легко сделать самому. Скальпелем, перочинным ножиком, чем угодно.

Я снова закрываю глаза. Волны набухают вокруг, поднимают и опускают, и начинает казаться, что меня вот-вот вырвет прямо в воду. Я с трудом подавляю тошноту и стараюсь удержать осознание, которое стучит у меня в голове, осознание того, что иду ко дну. Я открываю глаза и спрашиваю каркающим голосом:

— Как?

— Ты должна понять меня. Лина, я тебе доверяю. Ты понимаешь? — Алекс смотрит на меня так пристально, что я физически чувствую его взгляд, не выдерживаю и отвожу глаза. — Я не хотел… я не хотел тебя обманывать.

— Как? — уже громче повторяю я.

Слово «обман» занозой засело в моем мозгу.

«Без обмана не избежать эвалуации, без обмана невозможно избежать процедуры. Без обмана не обойтись».

Алекс молчит, и я думаю, что он струсил и решил больше ничего мне не говорить. Я почти хочу, чтобы он так решил. Я отчаянно хочу отмотать время назад, вернуться к тому моменту, когда он произнес мое имя таким удивительным голосом, вернуть ощущение триумфа, которое я испытала, когда первой коснулась буйка. Мы наперегонки побежим к берегу. Завтра мы встретимся в доках и будем выпрашивать у рыбаков свежих крабов.

Но Алекс продолжает.

— Я не отсюда, — говорит он. — Я хочу сказать, что я не из Портленда. Не совсем.

Он говорит с интонацией, которой пользуются люди, когда хотят сообщить тебе что-то страшное. Мягко, даже по-доброму, как будто страшные новости будут восприняты иначе, если их сообщать успокаивающим голосом.

«Мне так жаль, Лина, но у твоей мамы были проблемы».

Как будто за этой интонацией можно спрятать жестокость.

— Откуда ты? — спрашиваю я, а сама уже знаю ответ.

Такое знание убивает, опустошает, но какая-то маленькая часть меня надеется, что, если Алекс не произнес вслух, это не так.

Он продолжает не отрываясь смотреть мне в глаза и одновременно кивает назад, в сторону границы, за мост, в сторону полосы постоянно движущихся веток деревьев, листвы, лиан…

— Оттуда, — говорит Алекс.

Или это мне кажется, потому что губы его почти не шевелятся. Но все и так понятно.

— Заразный, — говорю я, и это слово, как наждачная бумага, скребет по моей гортани. — Ты — заразный.

Я даю Алексу последний шанс сказать, что это не так.

Но он только морщится и говорит:

— Ненавижу это слово.

И тут я понимаю кое-что еще: в детстве тетя не случайно смеялась надо мной из-за того, что я верю в заразных. Когда я заводила о них разговор, она только головой качала и даже не отрывала глаз от вязания. «Ты, наверное, и в вампиров с оборотнями веришь?» — говорила она, а спицы продолжали монотонно звякать друг о друга.

Вампиры, оборотни, заразные — существа, способные вцепиться в тебя зубами и разорвать на куски. Существа, несущие смерть.

Я так пугаюсь, что страх, как пресс, начинает давить мне на желудок и дальше на мочевой пузырь, и в этот жуткий, идиотский момент я уверена, что вот-вот описаюсь. На Литтл-Диамонд-айленде загорается маяк, и на темной воде появляется широкая полоса света. Я боюсь, что этот похожий на обличающий перст луч укажет на меня, а потом прилетят правительственные вертолеты, и я услышу усиленные мегафоном крики регуляторов: «Запрещенные действия! Запрещенные действия!» До берега так далеко, что я даже не представляю, как мы смогли преодолеть такое расстояние. Руки наливаются тяжестью и становятся непослушными, я думаю о маме, представляю, как ее куртка постепенно наполнялась водой.

Чтобы как-то восстановить способность трезво думать и сосредоточиться на реальности, я делаю несколько глубоких вдохов. Никто не мог узнать, что Алекс заразный. Я не знала. Он выглядит нормальным, у него правильный шрам на нужном месте. Никто не мог услышать наш разговор.

Волна бьет меня в спину, я еле удерживаюсь на ногах. Алекс хватает меня за руку, но я изворачиваюсь, и уже вторая волна накрывает нас с головой. У меня полный рот воды, от соли жжет глаза, и я на секунду слепну.

— Не смей, — захлебываясь, говорю я, — не смей ко мне прикасаться.

— Лина, клянусь тебе, я не хотел ничего плохого. Я не хотел тебя обманывать.

— Зачем ты это сделал? — Я ничего не могу понять, я даже дышу с трудом. — Что тебе от меня надо?

— Что?

Алекс трясет головой, похоже, он сбит с толку и даже обижен, как будто это я плохо с ним поступила. На какую-то долю секунды он вызывает у меня сочувствие. Наверное, он замечает это, потому что лицо его становится мягче, а в глазах вспыхивает огонь. И в это короткое мгновение, пока я перед ним беззащитна, Алекс сокращает дистанцию между нами и кладет руки мне на плечи. У него такие теплые и сильные пальцы, что я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать.

— Лина, ты мне нравишься. Это не страшно. Просто нравишься.

Низкий гипнотический голос Алекса похож на песню. Я представляю хищников, которые беззвучно спрыгивают с деревьев, представляю огромных кошек с блестящими глазами янтарного цвета, такими же, как у Алекса.

А потом я с трудом отхожу назад и, загребая воду руками, иду от буйков к берегу. Мокрая одежда и тенниски тянут ко дну, сердце больно колотится в груди, в горле саднит, я наполовину бегу, наполовину плыву. Прилив усиливается и тащит меня за собой, я почти не двигаюсь вперед, как будто плыву в черной патоке. Я слышу, как Алекс кричит мое имя, но боюсь оглянуться и увидеть, что он идет за мной. Это как в ночном кошмаре, когда тебя преследует нечто, но ты боишься оглянуться и увидеть, что там такое. Тень уже нависает над тобой, ты слышишь приближающееся дыхание, но тебя как будто парализовало, ты ничего не можешь сделать и чувствуешь, что ледяные пальцы вот-вот сомкнутся на твоем горле.

«Я не смогу, — думаю я. — Я никогда не доберусь до берега».

Что-то царапает меня по щиколотке, и мне уже кажется, что вода вокруг меня кишит разными тварями, акулами и медузами. Я сознаю, что это паника, но все равно готова сдаться — берег так далеко, а руки и ноги такие тяжелые.

Ветер доносит до меня голос Алекса, он звучит все слабее, а когда я наконец набираюсь мужества и оглядываюсь, то вижу, что он все еще качается на тросе у буйка. Я понимаю, что прошла больше, чем мне казалось, и Алекс вовсе меня не преследует. Страх отступает, тугой узел в груди слабеет. Следующая волна такая сильная, что переносит меня через гряду подводных камней и швыряет на колени на песчаное дно. Когда я поднимаюсь на ноги, вода доходит мне уже только до пояса, и я, содрогаясь от холода, обессилевшая, бреду остаток пути до берега.

От слабости у меня трясутся ноги, я падаю на песок, кашляю и пытаюсь восстановить дыхание. Оранжевый, розовый и красный цвета, как языки пламени, окрашивают небо над бухтой, я понимаю, что близится закат, а значит, сейчас около восьми вечера. Какая-то часть меня хочет лечь, расслабиться и проспать на берегу до утра. Я так наглоталась воды, что у меня возникает ощущение, будто она занимает половину моих внутренностей. Кожа после холодной воды горит, а песок проник повсюду — он в лифчике, в трусиках, между пальцами на ногах, под ногтями. Не знаю, что меня оцарапало в воде, но по щиколотке змейкой струится кровь.

Я отрываю голову от песка, смотрю в сторону буйков, и на секунду меня охватывает паника, потому что я не вижу там Алекса. У меня останавливается сердце. А потом я вижу на воде быстро приближающуюся черную точку. Это Алекс — он плывет уверенно и быстро. Я с трудом встаю на ноги, подбираю с песка тенниски, и плетусь к велосипеду. Ноги страшно ослабели, на то, чтобы обрести равновесие, у меня уходит целая минута, и первое время я петляю по дороге, как малыш, который только учится кататься.

До дома еду, не оглядываясь, а когда оказываюсь у ворот, на улицах уже ни души, ночь на подходе и комендантский час вот-вот примет нас в свои объятия, укроет и защитит всех в своих домах.

 

 

Думай об этом так: когда на улице холодно и у тебя зуб не попадает на зуб, ты, чтобы не простудиться, укутываешься в зимнее пальто, наматываешь на шею шарф и надеваешь рукавицы. Так вот, границы — это как пальто, шарфы и шапки для всей страны! Они не пускают к нам болезнь, охраняют наше здоровье!

После возведения границ президент и Консорциум, чтобы мы все были счастливы и могли чувствовать себя в полной безопасности, сделали последний шаг. Они провели Великую санацию[1] (иногда ее называют «блицкриг»). Великая санация длилась меньше месяца, но после нее вся Дикая местность была очищена от заразы. Мы пришли туда и старыми добрыми методами вычистили оттуда всю заразу. Так твоя мама тщательно вытирает губкой кухонный стол — раз, два, три, и все чисто…

Из книги доктора Ричарда «Историческая азбука для детей», глава первая

 

В нашей семье есть тайна — за несколько месяцев до процедуры моя сестра заразилась делирией. Она влюбилась и парня по имени Томас. Томас тоже не был исцеленным. Целые дни они проводили вместе, лежали на лужайках среди полевых цветов, шепотом обещали друг другу то, чего никогда не смогли бы исполнить. Сестра все время плакала. Как-то она призналась мне, что Томас любил поцелуями осушать ее слезы. И до сих пор, когда я думаю о том времени (мне тогда было восемь), мне кажется, что я чувствую на губах вкус соли.

Болезнь с каждым днем набирала силу, она, как дикий зверь, выедала сестру изнутри. Сестра не могла есть. То немногое, что уговаривали ее проглотить, сразу выходило обратно. Я тогда боялась, что она умрет.

Томас разбил ей сердце, это, естественно, никого не удивило. В руководстве «Ббс», в разделе «Последствия» на тридцать второй странице сказано: «Амор делириа нервоза приводит к изменениям в предлобных долях коры головного мозга, в результате у больного возникают фантазии и бред, которые, в свою очередь, приводят к полному разрушению психики».

Потом моя сестра уже не вставала с постели, она страшно исхудала, все время лежала и смотрела, как двигаются тени на стенах.

И даже тогда сестра отказывалась от процедуры и покоя, который она могла ей подарить. А в день, когда ее должны были исцелить, потребовалось четыре врача и несколько уколов с транквилизаторами, чтобы она смирилась и перестала царапаться длинными острыми ногтями (сестра неделями их не подстригала), проклинать всех и звать Томаса. Когда за ней пришли, чтобы забрать в лаборатории, я сидела в углу комнаты и все видела. Сестра плевалась, шипела и брыкалась, а я думала о маме и о папе.

С того дня, хотя до процедуры было больше десяти лет, я начала отсчитывать месяцы до той поры моей жизни, когда я буду в полной безопасности.

В конце концов мою сестру исцелили. Она вернулась домой уравновешенной и удовлетворенной, с аккуратно подстриженными ногтями и с заплетенными в длинную косу волосами. Спустя несколько месяцев ей подобрали жениха, одного инженера по информационным технологиям, и после окончания колледжа они поженились. Во время бракосочетания они вяло держали друг друга за руки и смотрели прямо перед собой в свое будущее без тревог и ссор, будущее из одинаковых, как аккуратно надутые шарики, дней.

Томаса тоже исцелили. Он женился на Элле, которая когда-то была лучшей подругой сестры. Сейчас они все счастливы. Не так давно сестра сказала мне, что обе пары часто встречаются на пикниках или на районных мероприятиях, потому что живут неподалеку друг от друга в Ист-Энде. Они сидят вместе, вежливо беседуют, и ни одно воспоминание из прошлого не омрачает их безмятежное настоящее.

В этом вся прелесть исцеления. Никто не упоминает о тех ушедших жарких днях на лужайках среди полевых цветов, когда Томас осушал слезы сестры поцелуями и выдумывал целые миры, которые мог бы ей подарить. И о том, как она сдирала кожу на руках при одной только мысли о жизни без Томаса, тоже никто больше не упоминает. Я уверена, что сейчас сестре стыдно за свое прошлое, если она вообще его помнит. Правда, теперь я ее не так часто вижу, наверное, раз в два месяца, когда она вспоминает, что надо бы нас навестить. Вы, конечно, можете сказать, что после процедуры я потеряла частичку своей сестры, но это не важно, главное, теперь она защищена от болезни. Главное, она в безопасности.

Я открою вам еще одну тайну. Ради вашего же блага. Вы можете думать, что у прошлого есть что вам рассказать. Вы можете думать, что вам следует прислушиваться, напрягаться, чтобы расслышать его шепот, наклоняться к самой земле, чтобы услышать его замогильное дыхание. Можете думать, что там есть что-то лично для вас, то, что вы должны понять, в чем вы должны разобраться.

Но я знаю правду, ее открыл мне холод, который приходит по ночам. Я знаю — прошлое будет тянуть вас назад и вниз, оно будет вынуждать вас цепляться за шепот ветра и шорох веток деревьев, будет заставлять вас расшифровать некий код, восстанавливать давно уничтоженное. Это все бесполезно. Прошлое — тяжелый груз и больше ничего, оно, как камень на шее, будет тянуть вас ко дну.

Дарю вам совет: если услышите, что прошлое начинает говорить с вами, почувствуете, как оно тянет вас назад, гладит пальцами по спине, лучшее, что вы можете сделать, — бежать.

 

В дни после признания Алекса я постоянно проверяю себя на наличие симптомов делирии. Когда стою за кассой в магазине дяди, я время от времени наклоняюсь вперед, упираюсь локтем в стойку, а ладонь держу у щеки, чтобы можно было пальцем дотронуться до шеи и убедиться, что пульс в норме. Проснувшись утром, я делаю несколько глубоких вдохов и прислушиваюсь, нет ли шумов в легких. Я постоянно мою руки. Я знаю, что делирия не грипп, ею не заразишься, если на тебя кто-то чихнет, но тем не менее она заразна. Когда я проснулась на следующее утро после встречи с Алексом, у меня все еще болели руки и ноги, в горле саднило, а голова была легкой, как воздушный шарик, и моей первой мыслью было: не заразилась ли я делирией?

Прошло несколько дней, и мне стало лучше, только теперь все мои чувства странным образом притупились. Все вокруг поблекло, как на плохой цветной фотопленке. Еда кажется пресной, я солю ее, даже не попробовав, и каждый раз, когда тетя Кэрол что-то мне говорит, ее голос звучит тихо, как будто кто-то приглушил звук. Но я перечитала в руководстве «Ббс» все симптомы делирии и ничего подобного не обнаружила, так что со мной все в порядке.

И все же я соблюдаю меры предосторожности. Я не сделаю ни одного неверного шага и докажу, что не такая, как мама… что наша встреча с Алексом — случайность, ошибка, катастрофа. У меня из головы не идет, как я рисковала. Я даже думать не хочу о том, что будет, если кто-то узнает правду об Алексе, узнает, что мы стояли вместе в воде, дрожали от холода, разговаривали, смеялись, даже касались друг друга. При одной только мысли об этом мне становится дурно. Я вынуждена повторять себе, что до процедуры осталось меньше двух месяцев, надо только вести себя тихо и продержаться еще семь недель, а там со мной все будет в порядке.

Каждый вечер я возвращаюсь домой за два часа до комендантского часа. Я вызвалась работать в магазине на два дня больше и даже не заикаюсь о зарплате восемь долларов в час. Хана не звонит мне, я не звоню Хане. Я помогаю тете готовить ужин и добровольно мою посуду. Грейси ходит в летнюю школу, она только в первом классе, а уже говорят, что ее надо оставить на второй год. Каждый вечер я сажаю ее себе на колени и помогаю преодолеть домашнее задание. Я шепчу ей на ушко, умоляю начать говорить, сосредоточиться, слушать внимательно и в конце концов умудряюсь убедить ее написать в тетрадку с домашними заданиями половину ответов. Спустя неделю еще один груз падает с моих плеч: тетя уже не смотрит на меня с подозрением, когда я вхожу в дом, и не требует отчета о том, где я была, — она снова мне доверяет. Было не просто объяснить ей, почему это вдруг мы с Софией Хеннерсон после большого семейного ужина решили поплавать в океане, причем в одежде. Еще сложнее было объяснить, почему, когда я вернулась домой, я была бледная и стучала зубами от холода. Одно могу сказать точно — тетя не поверила моему вранью. Но со временем она перестает напрягаться в моем присутствии и уже не смотрит на меня как на дикое животное, способное в любой момент вырваться из клетки.

Проходят дни, тикают часы, секундная стрелка движется вперед по принципу домино. Жара становится невыносимой, она ползет по улицам Портленда, пирует на свалке, и город начинает пахнуть как гигантская подмышка. Стены домов в испарине, троллейбусы содрогаются от кашля. Возле муниципальных зданий каждый день собираются люди, они надеются хоть ненадолго попасть в поток холодного воздуха, который вырывается из автоматических дверей всякий раз, когда в здание входит или выходит регулятор, политик или охранник.

Я вынуждена прекратить бегать. Когда я в последний раз бегу полный круг, ноги сами несут меня на Монумент-сквер мимо Губернатора. Солнце стоит высоко в раскаленной добела дымке, четкие силуэты домов на фоне синего неба похожи на ряд металлических зубов. К тому времени, когда я добегаю до статуи, мне уже нечем дышать, а голова идет кругом. Я хватаюсь за руку Губернатора и подтягиваюсь на пьедестал. Металл обжигает, а мир раскачивается, как на качелях, и повсюду зигзаги ослепительного солнечного света. Я смутно понимаю, что надо спрятаться в тень, но мозги у меня не работают, и я просовываю пальцы в пустой кулак Губернатора. Не знаю, что я ищу. Алекс сказал, что записка, которую он оставил там для меня, давно превратилась в разбухший от влаги бумажный комочек. Расплавившаяся от жары жевательная резинка липнет к указательному и большому пальцам, но я не обращаю на это внимания и продолжаю ощупывать внутренности кулака статуи. И наконец прохладный, сложенный вчетверо кусочек бумажки проскальзывает ко мне в ладонь. Записка.

Я почти ничего не соображаю, когда разворачиваю ее, к тому же у меня нет уверенности, что записка от него. Руки у меня трясутся. Я читаю:

 

Лина.

Мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня.

Алекс

 

Не помню, как добежала домой; когда тетя нашла меня в коридоре, я была в полубессознательном состоянии и бормотала что-то бессвязное. Тетя, чтобы сбить жар, укладывает меня в ванну со льдом. Когда я наконец прихожу в себя, записки нигде нет. Наверное, я выронила ее, пока бежала. Меня это радует и одновременно расстраивает. Вечером на установленном на Чепмэн-билдинг электронном табло температура сто два градуса[1]— рекорд этого лета.

Тетя запрещает мне бегать до конца лета. Я не спорю. Я сама себе не доверяю, я не уверена, что ноги не вынесут меня снова на Монумент-сквер к Губернатору, или на Ист-Энд-бич, или к лабораториям.

Приходит уведомление о новом дне эвалуации, и я все вечера репетирую перед зеркалом ответы. Тетя настаивает на том, чтобы снова сопровождать меня в лаборатории, но Хану я там не встречаю и вообще не вижу знакомых лиц. Даже четверка эвалуаторов, эти плавающие овалы лиц, плоские, как карандашный рисунок, оттенки коричневого и розового, — все другое. На этот раз я не боюсь. Я вообще ничего не чувствую.

Я отвечаю на все вопросы именно так, как следует отвечать. Когда меня спрашивают, какой мой любимый цвет, на какую-то крохотную долю секунду в моем сознании возникает картинка — небо цвета отполированного серебра, и мне кажется, что я слышу, как кто-то тихо шепчет мне на ухо: «Серый».

Я говорю:

— Синий.

И все улыбаются.

Я говорю:

— Я бы хотела изучать психологию и социальное регулирование.

Говорю:

— Я люблю слушать музыку, но не очень громко.

Говорю:

— Определение счастья — безопасность.

Улыбки, улыбки, улыбки, все обнажили зубы в улыбке.

Ответив на все вопросы, я иду к дверям. Мне кажется, что боковым зрением я вижу какой-то движущийся силуэт. Я бросаю быстрый взгляд на галерею. Там, естественно, никого нет.

Два дня спустя мы получаем результаты тестов — пройдены. Финальная оценка — восемь. Тетя обнимает меня впервые за многие годы, дядя неловко хлопает по плечу и дает за ужином самый большой кусок цыпленка. Даже Дженни, похоже, под впечатлением. Грейси бодает головой мою ногу, я отступаю и говорю ей, чтобы она перестала. Понятно, что она расстроена из-за того, что я оставлю ее.

Но такова жизнь, и чем быстрее она это поймет, тем лучше.

«Список одобренных кандидатов» я тоже получила, в нем указаны имена и статистика — возраст, баллы, интересы, рекомендованная карьера, перспективы заработка. Все аккуратно отпечатано на белом листе бумаги с гербом Портленда. Ну хоть Эндрю Маркуса там нет. Мне знакомо только одно имя — Крис Макдоннел. Это рыжий парень с торчащими, как у кролика, зубами. Я знаю его только потому, что однажды в прошлом году, когда я играла с Грейси на улице, он начал дразнить нас «тормоз и сиротка». Я, даже не задумываясь, что делаю, подняла с земли камень, развернулась и бросила его в сторону Макдоннелла. И попала в голову. В одну секунду его глаза съехались к переносице и разъехались в стороны. Он поднес руку к голове, а когда убрал, пальцы у него были в крови. Я потом несколько дней боялась выйти из дома, я боялась, что меня арестуют и бросят в «Крипту». Мистер Макдоннел — владелец мастерской техобслуживания и плюс к этому волонтер-регулятор. Я была уверена, что после того, что я сделала с его сыном, он обязательно на меня донесет.

Крис Макдоннел. Финнис Джонстон. Эдвард Ванг. Брайан Шарфф. Я смотрю на эти имена так долго, что буквы начинают меняться местами и список превращается в какую-то тарабарщину.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 |


Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.027 сек.)