АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Лорен Оливер Делириум 20 страница

Читайте также:
  1. IX. Карашар — Джунгария 1 страница
  2. IX. Карашар — Джунгария 2 страница
  3. IX. Карашар — Джунгария 3 страница
  4. IX. Карашар — Джунгария 4 страница
  5. IX. Карашар — Джунгария 5 страница
  6. IX. Карашар — Джунгария 6 страница
  7. IX. Карашар — Джунгария 7 страница
  8. IX. Карашар — Джунгария 8 страница
  9. IX. Карашар — Джунгария 9 страница
  10. Августа 1981 года 1 страница
  11. Августа 1981 года 2 страница
  12. Августа 1981 года 3 страница

Тридцать седьмой дом закрыли.

Это так неожиданно, что я даже не пугаюсь и не думаю ничего плохого. Все мои мысли только об Алексе — где он и не Алекс ли навесил замок? Возможно, он не хочет, чтобы кто-нибудь случайно наткнулся на наши вещи. Или я пришла раньше, или, наоборот, опоздала. Я уже собираюсь перелезть через ограду, но тут из темноты бесшумно появляется Алекс.

Мы не виделись всего несколько часов, но я так рада и забываю, что надо вести себя тише. Я бросаюсь к нему навстречу.

— Алекс!

— Тихо-тихо.

Я чуть ли не запрыгиваю на Алекса, он подхватывает меня, немного отстраняется и улыбается. Я вижу, что он счастлив не меньше моего.

— Мы еще в Портленде.

Алекс целует меня в нос.

— Да, но скоро мы будем свободны.

Я встаю на цыпочки и целую его в губы, и, как всегда, когда наши губы соприкасаются, весь мир перестает существовать. Наконец я высвобождаюсь из объятий Алекса и в шутку хлопаю его по руке.

— Кстати, спасибо, что дал мне ключ.

— Ключ? — растерянно переспрашивает Алекс.

— От замка.

Я хочу обнять Алекса, но он отступает на шаг и трясет головой. Его лицо вдруг искажается от ужаса и становится ослепительно белым. В эту секунду я все понимаю, мы оба понимаем. Алекс открывает рот, но у меня такое ощущение, что это длится целую вечность. Я понимаю, почему вдруг так отчетливо его вижу, он замер, как олень на ночной дороге в свете фар надвигающегося грузовика. Сегодня ночью регуляторы используют прожекторы.

— Стоять на месте! Оба! Руки на голову! — ревет в темноте чей-то голос.

И одновременно я слышу, как Алекс кричит:

— Беги! Лина, беги!

Он отпрыгивает в темноту, но мне, для того чтобы сорваться с места, требуется больше времени, и, когда я бегу в сторону ближайшего переулка, улица уже ожила. Тени, сотни теней бегут с холма, возникают из-под земли, из-за деревьев, из воздуха. Они вопят и тянутся ко мне.

— Держи ее! Хватай!

Сердце вырывается из груди, я задыхаюсь, мне никогда не было так страшно, я готова умереть от страха. Тени превращаются в людей с пистолетами, дубинками, с газовыми баллончиками. Я ныряю, петляю, пытаюсь прорваться по склону холма к Брэндон-роуд. Бесполезно. Один регулятор хватает меня сзади, я вырываюсь от него и врезаюсь в другого, в униформе. Второй хватает меня. Страх наваливается, как черное ватное одеяло, не дает дышать.



Позади оживает патрульная машина, яркий свет заливает все вокруг, но только на одну секунду, потом мир вокруг начинает пульсировать и медленно надвигается на меня.

Искаженное криком лицо человека; слева, оскалив клыки, прыгает собака; кто-то кричит:

— Вали ее на землю! Вали!

Нечем дышать. Я задыхаюсь.

Свистящий звук; крик; дубинка регулятора зависает в воздухе.

Дубинка опускается; собака прыгает, рычит; боль, как раскаленный клинок, пронзает меня насквозь.

Темнота.

 

Когда я открываю глаза, кажется, что весь мир рассыпался на тысячи осколков, эти осколки светятся и вращаются, как в калейдоскопе. Я моргаю несколько раз, осколки света перегруппировываются и образуют лампу в форме колокола и кремового цвета потолок с большим, похожим на сову, пятном от протечки. Моя комната. Я дома.

На секунду мне становится легче. Все тело покалывает, как будто меня утыкали иголками, я хочу только одного — погрузиться в сон, забыться, переждать, пока пройдет жуткая боль в голове. А потом я вспоминаю: замок на калитке, засада, бегущие со всех сторон тени регуляторов. И Алекс.

Я не знаю, что с Алексом.

Я пытаюсь сесть, но жуткая боль выстреливает в голову, лишает дыхания и опрокидывает обратно на подушки. Я закрываю глаза и слышу, как со скрипом приоткрывается дверь в комнату. Снизу доносятся голоса. Тетя разговаривает в кухне с каким-то мужчиной. Голос мужчины мне незнаком, наверное, это регулятор.

Кто-то идет через комнату. Я делаю вид, что сплю. Человек наклоняется надо мной, я чувствую на шее теплое дыхание.

Потом кто-то еще поднимается по лестнице. Я слышу голос Дженни.

— Что ты здесь делаешь? — недовольно шипит она от двери. — Тетя Кэрол сказала тебе держаться от нее подальше. Сейчас же спускайся вниз, пока я ей не рассказала.

Легкие шаги тихо топают по полу в сторону коридора. Я приоткрываю глаза и успеваю увидеть, как Грейс ныряет под руку Дженни, которая стоит, облокотившись о притолоку. Наверное, она приходила проведать меня. Дженни с опаской приближается к кровати, и я снова закрываю глаза.

Потом Дженни резко поворачивается кругом, как будто ей не терпится убежать из комнаты, и кричит:

— Еще спит!

Дверь закрывается, но прежде я успеваю услышать голос из кухни.

— Кто это был? Кто ее инфицировал?

На этот раз, несмотря на резкую боль в голове и в шее, несмотря на то, что от каждого моего движения комната, кажется, идет кругом, я заставляю себя сесть. Потом пытаюсь встать с кровати, но ноги не держат, тогда я опускаюсь на четвереньки и ползу к двери. Даже такой способ передвижения отбирает у меня последние силы, и я растягиваюсь на полу. Меня трясет от слабости, а комната продолжает раскачиваться, как дьявольские качели.

Одно хорошо — лежа на полу, я могу слышать, о чем говорят в кухне.

— Вы же его видели!

Тетя, кажется, на грани истерики, это совсем на нее не похоже.

— Не волнуйтесь, — успокаивает ее регулятор, — мы его найдем.

Мне становится легче. Алексу удалось бежать. Если бы регуляторы хотя бы заподозрили, кто был со мной на Брукс-стрит, он был бы уже в тюрьме. Я мысленно благодарю Бога за то, что Он сотворил чудо и Алексу удалось спастись.

— Мы ни о чем таком не догадывались, — говорит тетя.

У нее срывается голос, теперь я понимаю, что это не истерика, тетя насмерть перепугана.

— Вы должны нам верить, мы не подозревали, что она инфицирована. Не было никаких признаков. Аппетит у нее был хороший, на работу она не опаздывала, никаких перепадов настроения…

— Вероятно, она очень старалась, чтобы вы ничего не заметили, — перебивает тетю регулятор. — Инфицированные часто хитрят.

Когда он произносит слово «инфицированные», я явственно слышу в его голосе отвращение, как будто он говорит о тараканах или террористах.

— Что же нам теперь делать?

Голос тети стихает, видимо, они с регулятором перешли в гостиную.

— Мы постараемся действовать быстро, — отвечает регулятор. — Если повезет, до конца недели…

Больше мне ничего не удается разобрать. Я прислоняюсь лбом к двери и стараюсь не обращать внимания на боль и дышать глубже. Потом осторожно поднимаюсь на ноги. Головокружение не прекращается, я хватаюсь за стену, чтобы не упасть, и пытаюсь привести мысли в порядок. Я должна узнать, что именно произошло. Надо выяснить, как давно регуляторы наблюдали за нашим домом. И я должна убедиться в том, что Алекс в безопасности. Надо поговорить с Ханой. Она мне поможет. Она знает, что надо делать. Я хватаюсь за ручку двери и понимаю, что она заперта снаружи.

Естественно. Теперь я под арестом.

Ручка начинает дрожать и поворачиваться. Я быстро, насколько это возможно, ныряю обратно в кровать. Кровать мягкая, но боль от падения все равно адская. Дверь открывается, и в комнату снова входит Дженни.

Я не успеваю закрыть глаза.

— Проснулась! — кричит Дженни в коридор.

Она принесла стакан с водой, но, похоже, ей не хочется проходить в комнату, она стоит на пороге и молча наблюдает за мной.

Я не жажду разговаривать с Дженни, но пить хочу отчаянно, в горле саднит, как будто я проглотила рулон наждачной бумаги.

— Это мне? — спрашиваю я и показываю на стакан.

Дженни кивает, ее губы растягиваются в тонкую белую линию. Кажется, у нее язык отнялся. Вдруг она бросается к прикроватной тумбочке, ставит на нее стакан и так же быстро ретируется к двери.

— Тетя говорит, это поможет.

— Поможет чему?

Я жадно делаю большой глоток, жжение в горле и головная боль немного стихают.

Дженни пожимает плечами.

— Против инфекции, наверное.

Теперь понятно, почему она не желает подходить ко мне и держится возле двери. Я больна, инфицирована, я — грязная. Дженни боится подхватить заразу.

— Это воздушно-капельным путем не передается, — говорю я.

— Знаю, — огрызается Дженни, но стоит на месте, как приколоченная, и с опаской за мной наблюдает.

На меня наваливается страшная усталость.

— Который час? — спрашиваю я.

— Половина третьего.

Это меня удивляет. Значит, с тех пор как я ушла из дома, прошло не так много времени.

— Долго я была без сознания?

Дженни снова пожимает плечами.

— Когда тебя принесли домой, ты уже была без сознания.

Она говорит это таким тоном, будто то, что произошло, вполне обычное явление и не регуляторы избили меня, а я сама огрела себя дубинкой по голове. В этом вся ирония. Дженни смотрит на меня как на опасную сумасшедшую, в то время как тот парень внизу, который чуть не размозжил мне череп, для нее спаситель.

Видеть ее невыносимо, и я отворачиваюсь к стене.

— Где Грейс?

— Внизу, — говорит Дженни, в ее интонации звучат привычные ноющие нотки, — теперь нам придется спать на полу в гостиной.

Естественно, они хотят оградить маленькую впечатлительную Грейси от ее сумасшедшей больной кузины. Я и чувствую себя больной, мне плохо от нервного перенапряжения и омерзения. Я вспоминаю, как хотела поджечь дом тети. Ей повезло, что у меня нет спичек, иначе сейчас я могла бы это сделать.

— Так кто это был? — Дженни переходит на шепот, как будто маленькая змейка засовывает мне в ухо свой раздвоенный язычок. — Кто тебя инфицировал?

— Дженни!

Поразительно, но это голос Рейчел. Я оборачиваюсь и вижу ее в дверях, она стоит и смотрит на нас. Лицо Рейчел абсолютно ничего не выражает.

— Тетя Кэрол хочет, чтобы ты спустилась вниз, — говорит она, обращаясь к Дженни.

Дженни с радостью выбегает из комнаты, но напоследок бросает на меня взгляд через плечо. В ее глазах страх и любопытство. Интересно, я тоже так смотрела на Рейчел, тогда, годы назад, когда потребовалось четверо регуляторов, чтобы повалить ее на пол и утащить в лаборатории?

Рейчел подходит к моей кровати, глаза ее по-прежнему ничего не выражают.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она.

— Сказочно, — отвечаю я.

— Прими вот это, — Рейчел кладет на тумбочку две белые таблетки, она словно не слышит сарказма в моем голосе.

— Что это? Транквилизаторы?

Рейчел моргает.

— Адвил.

В ее голосе появилось раздражение, это меня радует. Мне не нравится, что она стоит здесь и рассматривает меня, как таксидермист тушку для будущего чучела.

— Так, значит, тетя… тебе позвонила?

Я не уверена, что могу доверять ей насчет таблеток, но решаю рискнуть. Боль в голове просто убивает, и транквилизаторы вряд ли смогут мне навредить. В таком состоянии я так и так не смогу вырваться из комнаты. Я глотаю таблетки и запиваю водой.

— Да. И я сразу пришла. — Рейчел присаживается на край моей кровати. — Вообще-то я уже спала.

— Извини за причиненные неудобства. Я не просила бить меня по голове и тащить волоком домой.

Я никогда не говорила с Рейчел таким тоном и теперь вижу, что она растерялась. Она устало массирует лоб и на секунду становится похожей на прежнюю Рейчел, мою старшую сестру, которая щекотала меня, и я задыхалась от смеха, которая заплетала мне косички и жаловалась, что мне всегда достается самая большая порция мороженого.

Но в следующую секунду ее взгляд снова становится безразличным, как будто падает занавес. Просто поразительно, как я с этим мирилась — исцеленные идут по жизни, словно закутавшись в непроницаемый саван сна. Может, я и сама так жила, пока Алекс не разбудил меня и не научил видеть мир таким, какой он есть.

Какое-то врет Рейчел хранит молчание. Мне тоже нечего ей сказать. Я закрываю глаза и жду, когда боль начнет отступать. Снизу долетают чьи-то голоса, шаги, приглушенные восклицания. В кухне включили телевизор. Но ничего конкретного я разобрать не могу.

— Лина, что случилось сегодня ночью? — наконец спрашивает Рейчел.

Я открываю глаза и вижу, что она очень внимательно смотрит на меня.

— Ты думаешь, я тебе расскажу?

Рейчел едва заметно кивает.

— Я — твоя сестра.

— Можно подумать, для тебя это что-то значит.

Рейчел отшатывается от меня, всего на какие-то миллиметры, но когда она снова заговаривает, голос ее звучит твердо.

— Кто он? Кто тебя инфицировал?

— Это вопрос вечера? — Я поворачиваюсь на бок лицом к стене. — Если ты пришла сюда, чтобы допросить меня, зря теряешь время. Могла бы спокойно спать дальше.

— Я пришла сюда, потому что волнуюсь.

— И что тебя волнует? Семья? Репутация? — Мне холодно, я упрямо смотрю в стену и натягиваю летнее одеяло до подбородка. — Или тебя волнует, что все подумают, будто ты знала? Что ты сочувствуешь?

— Как с тобой тяжело, — вздыхает Рейчел. — Я волнуюсь за тебя. Ты мне небезразлична, Лина. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Хочу, чтобы ты была счастлива.

Я поворачиваюсь к Рейчел, меня переполняет злость, даже больше — ненависть. Я ненавижу ее, ненавижу за то, что она лжет мне. Ненавижу за то, что она притворяется, будто волнуется за меня. За то, что она произносит эти слова вслух.

— Ты все врешь, — задыхаясь от злости, говорю я. — Ты знала про маму.

И тут занавес безразличия исчезает. Рейчел вздрагивает.

— О чем ты говоришь?

— Ты знала, что она… ты знала, что она не убивала себя. Ты знала, что они ее забрали.

Рейчел пристально смотрит на меня.

— Лина, ты не понимаешь, о чем говоришь.

Теперь я хоть знаю, что ошибалась насчет Рейчел. Она ничего не знала. Мне жаль ее, и в то же время я чувствую облегчение.

— Рейчел, — уже спокойнее говорю я, — она была в «Крипте». Все это время мама была в «Крипте».

Рейчел смотрит на меня с открытым ртом, потом вдруг встает и стряхивает с брюк несуществующие крошки.

— Послушай, Лина… У тебя травма головы.

Ну вот, снова эта интонация, как будто я сама с собой это сделала.

— Ты устала, ты запуталась.

Я даже не пытаюсь возражать. Это бесполезно. Слишком поздно для Рейчел, она обречена жить как во сне.

— Постарайся поспать, — говорит Рейчел. — Я принесу тебе воды.

Она берет стакан с тумбочки и идет к двери. По пути Рейчел выключает свет в комнате. Она останавливается в дверях, свет падает из коридора и превращает ее в черный расплывчатый силуэт.

— Знаешь, Лина, — Рейчел, помедлив, поворачивается ко мне лицом, — все изменится к лучшему. Я понимаю, сейчас ты злишься, ты думаешь, что мы ничего не понимаем. Но я понимаю. — Рейчел умолкает и смотрит на пустой стакан. — Я была как ты. Я помню эти чувства — злость, страсть. Тебе кажется, что ты не сможешь жить без этого, что ты скорее умрешь. — Рейчел вздыхает. — Поверь мне, Лина, это все симптомы болезни. Ты исцелишься. Пройдет несколько дней, и все это для тебя будет не больше чем сон. Теперь для меня это все сон.

— И ты стала счастливее? Ты рада, что сделала это? — спрашиваю я.

Наверное, Рейчел воспринимает мой вопрос как знак того, что я прислушалась к ее доводам. Так или иначе, она улыбается и говорит:

— Да, очень.

— Ну, тогда ты не такая, как я, — шепотом говорю я. — Ты совсем не такая.

Рейчел собирается что-то ответить, она уже открывает рот, но в этот момент в комнату входит тетя Кэрол. Лицо у нее в красных пятнах, волосы взлохмачены, но, когда она начинает говорить, голос ее звучит ровно.

— Все хорошо, — говорит она, обращаясь к Рейчел. — Мы обо всем договорились.

— Слава богу, — отвечает Рейчел, а потом мрачно добавляет: — Но по доброй воле она не пойдет.

— А кто от них этого ждет? — сухо замечает тетя и снова исчезает.

Интонация тети испугала меня, я пытаюсь приподняться на локте, но руки словно в желе превратились.

— О чем они там договорились? — спрашиваю я.

Просто удивительно, но мне удается изобразить безразличие.

Рейчел секунду молча смотрит на меня, а потом отвечает просто и прямо:

— Я тебе говорила, мы хотим, чтобы ты была в безопасности.

— О чем вы договорились?

Меня охватывает паника, и одновременно все тело как будто наливается свинцом. Даже странно, что я могу держать глаза открытыми.

— Твоя процедура.

Это говорит тетя, она опять вошла в комнату.

— Мы смогли договориться, чтобы ее перенесли. Тебя исцелят в воскресенье. Утром. А потом, мы на это надеемся, у тебя все будет хорошо.

— Ни за что!

Мне не хватает воздуха. До воскресенья осталось меньше сорока восьми часов. Я не успею предупредить Алекса. Мы не успеем спланировать побег.

— Вы меня не заставите! — Я не узнаю собственный голос, это не голос, а какой-то стон.

— Придет время, и ты все поймешь, — говорит тетя. Она и Рейчел приближаются ко мне, и тут я вижу, что у них в руках капроновая веревка.

— Придет время, и ты скажешь нам спасибо, — продолжает тетя.

Я пытаюсь сопротивляться, но тело меня не слушается, перед глазами все плывет, сознание затуманивается.

«Она обманула, это не адвил», — думаю я, а потом ощущаю, как что-то тонкое и острое впивается в мое запястье. Больше я ничего не чувствую.

 

 

 

Это тайна всех тайн, всех бутонов бутон,

Корень дерева жизни и небо небес,

Сердцевина всех почек, надежда надежд,

Самой дерзостной мысли стремительный бег,

Что всегда ты со мной, ты во всем и везде, дорогая.

Это чудо, что звездам упасть не дает,

То, что в сердце моем твое сердце живет[8].

 

Из запрещенного стихотворения Каммингса.

Входит в «Полное собрание запрещенных и опасных идей и высказываний», www.ccdwi.gov.org

 

К реальности меня возвращает чей-то голос. Меня зовут по имени. Я вижу белокурые волосы, они похожи на нимб. Наверное, я умерла, и ученые ошибаются — небеса существуют не только для исцеленных.

А потом черты лица склонившегося надо мной человека приобретают четкость, и я вижу, что это Хана.

— Ты очнулась? — спрашивает она. — Ты меня слышишь?

В ответ я могу только простонать. Хана выпрямляется и с облегчением выдыхает.

— Слава богу, — Хана говорит шепотом, вид у нее испуганный. — Ты лежала так тихо, я даже подумала, что ты… что они… — У Ханы срывается голос. — Как ты себя чувствуешь?

— Дерьмово, — каркающим голосом говорю я.

Хана морщится и смотрит через плечо. За дверью мелькает чья-то тень. Ну конечно — за Ханой приглядывают. Либо за мной установлено круглосуточное наблюдение. Видимо, и то и другое.

Ну хоть голова уже не так болит, правда, теперь боль переместилась в плечи. Я все еще плохо соображаю, поэтому сначала пытаюсь лечь поудобнее и только потом вспоминаю тетю, Рейчел, капроновую веревку и сознаю, что руки у меня привязаны к спинке кровати над головой. Я как будто возношу молитву Всевышнему. Возвращается злость, а за ней волна паники — тетя сказала, что процедуру перенесли на утро воскресенья.

Я поворачиваю голову. Сквозь тонкие пластиковые жалюзи пробивается солнечный свет, в его лучах летают пылинки.

— Который час? — Я пытаюсь сесть, но веревка впивается в запястья, и я вскрикиваю от боли.

— Успокойся. — Хана прижимает меня к подушке и не дает вывернуться. — Сегодня суббота. Три часа дня.

— Ты не понимаешь, — слова скребут по горлу, как колючая проволока, — завтра они заберут меня в лаборатории. Они перенесли процедуру…

— Знаю. Я слышала, — Хана пристально смотрит мне в глаза, словно хочет донести взглядом что-то важное. — Я пришла сразу, как только смогла.

Даже эта слабая попытка вырваться от Ханы забирает у меня последние силы. Я откидываюсь на подушки. Левая рука совсем затекла за ночь, теперь и все тело начинает терять чувствительность, меня как будто льдом обложили. Бесполезно дергаться. И надеяться не на что. Я потеряла Алекса навсегда.

— Как ты узнала? — спрашиваю я Хану.

— Все об этом говорят.

Хана встает с кровати, идет к своей сумке и достает из нее бутылку с водой. Потом она возвращается и садится возле кровати, так что наши глаза оказываются на одном уровне.

— Попей, — говорит Хана, — станет лучше.

Она подносит бутылку к моим губам и поит, как ребенка. Это неловко, но мне плевать.

Вода тушит «пожар» в горле. Хана права, мне становится лучше.

— Они знают… Что они говорят? — Я облизываю губы и смотрю за плечо Ханы, тень по-прежнему у двери, я различаю на ней полосатый передник. — Они говорят — кто?

— Не будь такой упрямой, Лина. Лучше скажи сама, рано или поздно они узнают, кто тебя инфицировал.

Этот спич явно рассчитан на тетю Кэрол, Хана произносит его нарочито громко, а сама в это время подмигивает мне и незаметно качает головой. Значит, Алекс в безопасности. Возможно, у меня еще есть надежда.

«Алекс» — одними губами беззвучно произношу я для Ханы, а потом просто дергаю подбородком в ее сторону. Я надеюсь, Хана поймет: мне надо, чтобы она нашла его и рассказала о произошедшем.

Глаза Ханы вспыхивают, с губ слетает последний намек на улыбку. Легко предположить, что она намерена сообщить мне плохие новости. Все так же нарочито громко и четко она говорит:

— Ты не только упряма, Лина. Ты — эгоистка. Если ты им все расскажешь, возможно, они поймут, что я здесь ни при чем. Мне не нравится, что ко мне приставили круглосуточную няньку.

Я падаю духом — конечно, они следят за Ханой. Должно быть, они подозревают, что она каким-то образом причастна к тому, как я заразилась, или обладает какой-нибудь информацией.

Пусть это эгоистично, но в данный момент я ей не сочувствую и даже не ощущаю вину за то, что у нее из-за меня проблемы. Все, что я чувствую, — это горькое разочарование. Если я попытаюсь через Хану передать весточку Алексу, его тут же арестуют. А если они узнают, что он на самом деле неисцеленный и помогает Сопротивлению… До суда дело вряд ли дойдет. Его сразу казнят.

Должно быть, Хана видит по моему лицу, что я чувствую.

— Мне жаль, Лина, — теперь уже шепотом говорит она, — ты знаешь, если бы я могла, то помогла бы.

— Да уж, помочь ты не можешь.

Я сразу сожалею, что сказала это. Хана выглядит ужасно, так же ужасно, как я себя чувствую. Глаза у нее припухли, нос красный, как будто она недавно плакала. И она явно примчалась сюда, как только узнала, что со мной случилось. На ней растянутая майка, в которой она обычно спит, плиссированная юбка и кроссовки. Понятно, она надела первое, что попалось под руку.

— Прости, — говорю я, — не хотела тебя обидеть.

— Все нормально.

Хана встает и начинает ходить взад-вперед по комнате, она всегда так делает, когда пытается что-то придумать. На секунду, на долю секунды я почти сожалею о том, что встретила Алекса. Если бы можно было отмотать лето к началу, когда все в моей жизни было просто и ясно, или даже еще дальше к прошедшей осени, когда мы с Ханой совершали свои обычные пробежки к Губернатору и готовились к экзамену по математике, а дни по принципу домино приближались к моей процедуре.

Губернатор. Там меня в первый раз увидел Алекс, там он оставил мне записку.

И тут меня осеняет.

— А как там Аллисон Давни? — как можно непринужденнее интересуюсь я. — Она не хочет зайти попрощаться?

Хана резко поворачивается в мою сторону. Имя Аллисон мы использовали, когда надо было упомянуть Алекса в телефонном разговоре или в электронной почте. Хана хмурится.

— Я не смогла с ней связаться, — осторожно говорит она.

А глазами как бы добавляет: «Я же тебе все объяснила». Я взглядом прошу Хану довериться мне.

— Было бы приятно повидаться с ней до процедуры. — Я надеюсь, тетя подслушивает и воспримет это как знак моего смирения с тем, что процедуру перенесли. — Потом все будет уже иначе.

Хана пожимает плечами и разводит руки в стороны: «Что я могу тут сделать?»

Я вздыхаю и вроде как меняю тему разговора, хотя сама иду к намеченной цели.

— Ты помнишь уроки мистера Райдера? В пятом классе. Как мы все время обменивались записками?

— Да-а.

Хана все еще ничего не может понять; похоже, она начинает волноваться, что после удара по голове я стала плохо соображать.

Я снова вздыхаю, как будто на меня нахлынули воспоминания обо всем хорошем, что связывало нас с Ханой.

— Помнишь, как он поймал нас и рассадил в разные концы класса? Каждый раз, когда мы хотели что-то сказать друг другу, мы шли к пустому цветочному горшку, «поточить» карандаш, а сами оставляли там записки. — Я заставляю себя рассмеяться. — Как-то я точила карандаш целых семнадцать раз. А мистер Райдер так ничего и не заподозрил.

В глазах Ханы загорается огонек, она настораживается, как олень, который прислушивается, не идет ли по его следу хищник.

— Да, помню, — она ухмыляется, — бедный недогадливый мистер Райдер.

Хана говорит это беспечно, но сама при этом садится на край кровати Грейс, упирается локтями в колени и пристально смотрит мне в глаза. Теперь я уверена, что она поняла, о чем я пытаюсь ей сказать, когда болтаю об Аллисон Давни и мистере Райдере. Она должна передать записку Алексу.

Я снова меняю тему.

— А помнишь нашу первую длинную пробежку? У меня после нее чуть ноги не отнялись. А когда мы первый раз бежали от Уэст-Энда до Губернатора? Я еще тогда подпрыгнула и хлопнула его по руке, как будто поздоровалась.

Хана прищуривается.

— Мы годами над ним издевались, — говорит она, и я вижу, что она еще не совсем поняла, о чем я.

Я стараюсь изо всех сил, чтобы не выдать голосом моего волнения.

— Знаешь, мне кто-то сказал, что когда-то он нес что-то в руке. Я имею в виду Губернатора. Факел или свиток какой-нибудь. А теперь у него просто в кулаке дырка.

Вот оно — я это сказала. Хана делает глубокий вдох, она поняла, но я для пущей уверенности добавляю:

— Сделай мне одолжение. Пробегись за меня до Губернатора. В последний раз.

— К чему этот драматизм, Лина? Исцеление подействует на твой мозг, а не на ноги. После процедуры ты бегать не разучишься.

Хана говорит насмешливо, так и должно быть, но теперь она улыбается и кивает мне.

«Я все сделаю. Оставлю записку».

— Да, но все будет уже по-другому, — ноющим голосом говорю я.

В дверях мелькает лицо тети, выглядит она довольной, наверное, решила, что я смирилась с мыслью о завтрашней процедуре.

— А вдруг во время операции что-нибудь пойдет не так?

— Все пройдет как надо. — Хана встает и какое-то время молча смотрит на меня, а потом говорит медленно, делая ударение на каждом слове: — Это я тебе обещаю. Все пройдет отлично.

У меня замирает сердце — теперь уже Хана посылает мне сообщение, и я понимаю, что речь в нем не о процедуре.

— Ну, мне пора. — Хана подходит к двери, она чуть не подпрыгивает от нетерпения.

Я понимаю, что если ей удастся передать записку Алексу и если ему удастся освободить меня из превратившегося в тюрьму дома, то мы с ней больше уже никогда не увидимся.

— Подожди.

— Что? — Хана оборачивается.

Она стоит у двери и готова действовать, глаза ее горят от возбуждения. В лучах солнечного света, который проникает в комнату сквозь жалюзи, Хана как будто светится изнутри. Теперь я знаю, для чего придумали слово «любовь». Только им можно выразить те чувства, которые я сейчас испытываю: боль, блаженство, радость и страх одновременно.

— Что-то не так? — спрашивает Хана, изображая бег трусцой на месте.

Я понимаю, что ей не терпится приступить к осуществлению нашего плана.

«Я люблю тебя», — мысленно признаюсь я, а вслух говорю:

— Хорошей тебе пробежки.

— Спасибо, — отвечает Хана и выскакивает за дверь.

 

 

 

Кто пытается взлететь, рискует упасть.

Но может и полететь.

 

Старинная поговорка. Источник неизвестен, входит в «Полное собрание запрещенных и опасных идей и высказываний», www.ccdwi.gov.org

 

Я знала, что время может идти медленно, как расходятся по воде круги, а может нестись вскачь, так что голова идет кругом, но до сегодняшнего дня я и не подозревала, что это может происходить сразу. Минуты разбухают вокруг меня, душат своей неповоротливостью. Я наблюдаю за тем, как солнечный свет сантиметр за сантиметром ползет по потолку, и пытаюсь побороть боль в голове и в плечах. Онемение распространяется с левой руки на правую. Муха кружит по комнате и жужжит, пытаясь протаранить жалюзи. В конце концов бедное насекомое лишается сил и падает на пол.

«Мне жаль тебя, подруга. Сочувствую».

И в то же время я прихожу в ужас, когда понимаю, сколько часов прошло после ухода Ханы. Каждый час приближает процедуру исцеления и расставание с Алексом. Каждая минута тянется как час, а час пролетает как минута. Если бы я как-нибудь могла узнать, удалось Хане спрятать записку в кулак Губернатора или нет. Но даже если ей это удалось, шансов, что Алекс заглянет туда, практически нет.

Хотя надежда пусть крохотная, но существует.

Я далее не думаю о том, что еще может помешать моему побегу из дома. Например, о том, что я связана, или о тете Кэрол, дяде Уильяме, Рейчел, Дженни, постоянно дежурящих у двери в мою комнату. Можно назвать это уходом от реальности, упрямством или обычным сумасшествием, но я просто обязана верить, что Алекс придет за мной и спасет. Как в одной из сказок, которые он рассказывал мне на обратном пути из Дикой местности, там принц вызволял возлюбленную из заточения в высокой башне, убивал драконов, проходил через колючие заросли ядовитого кустарника.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 |


Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.04 сек.)