АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Лорен Оливер Делириум 13 страница

Читайте также:
  1. IX. Карашар — Джунгария 1 страница
  2. IX. Карашар — Джунгария 2 страница
  3. IX. Карашар — Джунгария 3 страница
  4. IX. Карашар — Джунгария 4 страница
  5. IX. Карашар — Джунгария 5 страница
  6. IX. Карашар — Джунгария 6 страница
  7. IX. Карашар — Джунгария 7 страница
  8. IX. Карашар — Джунгария 8 страница
  9. IX. Карашар — Джунгария 9 страница
  10. Августа 1981 года 1 страница
  11. Августа 1981 года 2 страница
  12. Августа 1981 года 3 страница

Он поднимает на меня свои водянистые глаза.

— Я расставляю товар.

— Но у нас болеутоляющие закончились. Ты разве не заметил?

Несколько долгих секунд он просто молча пялится на меня и моргает. У меня дрожат руки; чтобы не выдать свое волнение, я крепко сцепляю их за спиной. Наконец Джед кивает.

— Пойду посмотрю, может, на складе что-нибудь есть. Постой за кассой, ладно?

Я аккуратно, чтобы не звякнули пузырьки в кармане, выбираюсь из-за прилавка. Остается только, чтобы Джед не заметил, как оттопыривается карман фартука. Это еще один симптом делирии, о котором вам никто никогда не расскажет: подхватив эту болезнь, ты превращаешься в лгуна мирового класса.

Я проскальзываю мимо покосившейся груды сплющенных картонных коробок у задней стены магазина, бочком прохожу на склад и плотно закрываю за собой дверь. К несчастью, дверь не запирается, поэтому я, на случай, если Джед решит проверить, почему так затянулись поиски ибупрофена, подтаскиваю к двери ящик с банками яблочного пюре.

Вскоре раздается стук в дверь, что выходит в переулок. Стучат пять раз: тук-тук-тук-тук-тук.

Дверь кажется тяжелее, чем обычно; чтобы открыть ее, мне требуется приложить немало сил.

— Я же сказала — четыре раза, — говорю я, открыв дверь.

Солнце ослепляет меня, а потом я теряю дар речи.

— Привет.

В переулке стоит Хана. Она бледная и напряженная.

— Я надеялась застать тебя здесь, — говорит Хана и переминается с ноги на ногу.

Секунду я даже не могу ничего ей ответить. Я испытываю невероятное облегчение — Хана здесь, она целая и невредимая. Но одновременно в сердце закрадывается тревога. Я быстро оглядываю переулок. Алекса нигде не видно. Возможно, он увидел Хану и она его спугнула.

— Ну? — Хана морщит лоб. — Ты впустишь меня или как?

— О, извини. Конечно заходи.

Хана быстренько проскальзывает мимо меня, а я еще раз оглядываю переулок и закрываю дверь. Я так счастлива видеть Хану, но в то же время нервничаю — вдруг Алекс появится, пока она здесь.

«Он не придет, — говорю я себе, — он наверняка ее увидел. Он должен знать, что сейчас сюда заходить небезопасно».

Я, конечно, не думаю, что Хана донесет на меня, но все же… После всех моих нотаций на тему безопасности и ответственного поведения я не стану ее винить, если она захочет сообщить об Алексе и обо мне.



Хана задирает блузку на спине.

— Ну и жарища здесь у вас.

На ней просторная белая блузка и джинсы свободного покроя с золотистым ремешком в тон ее волос. Видно, что Хана взволнована и очень устала. Когда она поворачивается кругом, оглядывая склад, я замечаю, что руки у нее в тонких царапинах.

— Помнишь, как я приходила к тебе сюда? Я приносила журналы и тот дурацкий старый радиоприемник. А ты…

— А я утаскивала из магазина чипсы и содовую из холодильника, — подхватываю я. — Да, помню.

Так мы проводили лето в средней школе, тогда я только начала работать в магазине. Я постоянно выдумывала причины, почему мне надо быть на складе, а Хана приходила днем и стучала в дверь пять раз. Очень тихо пять раз. Я должна была догадаться.

— Я получила твое сообщение утром, — говорит Хана.

Она поворачивается ко мне, глаза у нее кажутся больше, чем обычно, может, потому что лицо осунулось.

— Шла мимо, тебя за кассой нет, вот я и решила зайти с переулка. У меня нет настроения общаться с твоим дядей.

— Его сегодня нет, только мы с Джедом.

Я постепенно начинаю успокаиваться; если бы Алекс собирался зайти, он бы уже был здесь. Я не уверена — слышит ли меня Хана. Она нервно грызет ноготь большого пальца (я-то думала она давно бросила эту дурную привычку) и смотрит в пол, как будто увидела самый красивый кусок линолеума в своей жизни.

— Хана? Ты в порядке?

Хана содрогается всем телом, плечи ее сутулятся, она начинает рыдать.

При мне Хана плакала всего два раза. Первый, это было во втором классе, тогда во время игры в «вышибалу» кто-то угодил ей мячом прямо в солнечное сплетение. А второй в прошлом году. Тогда мы гуляли и увидели, как полицейские тащат в лаборатории девушку с делирией. Девушка сопротивлялась, и ее случайно с такой силой ударили головой о тротуар, что даже мы, хотя стояли в двухстах метрах, услышали этот звук.

От неожиданности меня словно парализует, я не знаю, что делать. Хана не закрывает лицо и не вытирает слезы. Она просто стоит с опущенными руками, крепко сжав кулаки, и так яростно трясет головой, что я начинаю опасаться, как бы она не упада на пол.

Я протягиваю к ней руку и касаюсь плеча.

— Тихо, тихо, Хана, все хорошо.

Хана отшатывается.

— Нет, не хорошо…

Она делает глубокий судорожный вздох и начинает говорить, захлебываясь словами.

— Ты была права, Лина. Ты все говорила правильно. Прошлой ночью… это было ужасно. Был рейд… Они накрыли вечеринку. О боже! Крики людей, собаки… Кровь, Лина. Там была кровь. Они избивали ребят, безжалостно били их своими дубинками по головам. Это было так страшно, так страшно…

Хана обхватывает себя за талию и сгибается пополам, как будто ее сейчас вырвет.

Она хочет сказать что-то еще, но слова застревают у нее в горле, а тело содрогается от сдавленных рыданий. Я делаю шаг вперед и обнимаю Хану за плечи. В первую секунду она напрягается — мы не привыкли к объятиям, тем более это не поощряется. Но потом она расслабляется и, уткнувшись лицом мне в плечо, дает волю слезам. Стоять так не очень-то удобно — все-таки Хана намного выше меня, и ей приходится горбиться. Да, это было бы смешно, если бы не было так ужасно.

— Тихо, тихо, все будет хорошо, — снова говорю я и понимаю, как глупо это звучит в данной ситуации.

Так я успокаиваю Грейс, когда она беззвучно плачет в мою подушку. Я обнимаю ее, укачиваю и повторяю те же слова: «Все будет хорошо». Эти слова на самом деле ничего не значат, это просто звуки в черной безвоздушной пустоте, жалкие попытки ухватиться хоть за что-нибудь, когда летишь в пропасть.

Хана говорит что-то еще, но я не могу разобрать слов, потому что она уткнулась лицом мне в ключицу.

А потом раздается стук в дверь. Четыре тихих, но отчетливых удара.

Мы с Ханой мгновенно отходим друг от друга. Она утирает слезы, и на ее предплечье от кисти до локтя остается мокрый след.

— Что это было? — дрожащим голосом спрашивает Хана.

— Что?

Я пытаюсь изобразить, будто ничего не слышала, и молюсь, чтобы Алекс ушел.

Тук, тук, тук. Пауза и снова: тук.

— Вот это.

По голосу Ханы слышно, что она начинает раздражаться. Как я понимаю, надо радоваться, что она больше не рыдает.

— В дверь стучат, — Хана прищуривается и с подозрением смотрит на меня. — Я думала, этой дверью никто не пользуется.

— И не пользуются. То есть… иногда… я хочу сказать, поставщики…

Я спотыкаюсь на каждом слове, мысленно умоляю Алекса уйти и пытаюсь придумать, что бы такого соврать — слишком сложная задача для новичка в этом деле.

А потом Алекс просовывает голову в дверь и зовет:

— Лина?

Первой он видит Хану и застывает на месте — голова на складе, туловище в переулке.

С минуту все молчат. У Ханы в буквальном смысле слова отваливается челюсть. Она волчком поворачивается от Алекса ко мне, потом от меня снова к Алексу, вертится она так быстро, что кажется, у нее голова сейчас «с резьбы сорвется». Алекс тоже не знает, что ему делать, просто стоит, как будто думает, что если не будет шевелиться, то станет невидимым.

А я не нахожу ничего умнее, чем ляпнуть:

— Ты опоздал.

Хана и Алекс реагируют одновременно.

— Ты назначила ему встречу? — спрашивает Хана.

— Патруль остановил. Пришлось показывать удостоверение, — оправдывается Алекс.

Хана мгновенно становится серьезной и берет ситуацию под контроль. Эта ее способность всегда меня восхищала. Только что она истерично рыдала, секунда — и она воплощенное самообладание.

— Заходи, — говорит она Алексу, — и закрой дверь.

Алекс подчиняется, он закрывает за собой дверь, а потом стоит и неловко переминается с нош на ногу. Волосы у него торчат во все стороны, в этот момент он выглядит таким юным и милым, он так нервничает, что мне безумно хочется подойти к нему и поцеловать прямо на глазах у Ханы.

Но Хана быстро гасит этот мой порыв. Она скрещивает руки на груди и одаривает меня взглядом, который могла позаимствовать только у миссис Макинтош, нашей директрисы в школе Святой Анны.

— Лина Элла Хэлоуэй, — говорит она. — По-моему, тебе надо дать объяснение происходящему.

— Твое второе имя Элла? — спрашивает Алекс.

Мы с Ханой обе бросаем на него убийственные взгляды, он отступает на шаг назад и втягивает голову в плечи.

— Мм, — мычу я, слова с трудом пробивают себе дорогу. — Хана, ты помнишь Алекса?

Хана прищуривается, руки у нее по-прежнему скрещены на груди.

— О, Алекса я помню. Я только не помню, по какой причине он здесь.

— Он… ну, он собирался заскочить, чтобы…

Как всегда, в самый ответственный момент мои мозги принимают решение отключиться, и я никак не могу подыскать удобоваримое объяснение. В надежде на помощь я смотрю на Алекса.

Он слегка пожимает плечами, и какое-то время мы просто молча смотрим друг на друга. Я еще не привыкла видеть его, быть рядом, у меня снова возникает ощущение, что я тону в его глазах. Только в этот раз голова у меня не кружится — наоборот, я чувствую уверенность, как будто Алекс мысленно говорит мне, что он здесь, со мной, и ничего с нами не случится.

— Расскажи ей, — говорит Алекс.

Хана прислоняется к полке с рулонами туалетной бумаги и банками консервированных бобов и слегка расслабляет руки. Этого «слегка» достаточно, чтобы я поняла — она на меня не злится. В ее глазах я читаю: «Лучше бы тебе рассказать».

И я рассказываю. Никто не знает, когда Джеду надоест вдруг сидеть за кассой, поэтому я стараюсь говорить короче. Я рассказываю Хане о том, как столкнулась с Алексом на ферме «Роаринг брук»; о том, как мы с ним бегали к буйкам в Глухой бухте и о том, что он мне там рассказал. На слове «заразный» я запинаюсь, глаза у Ханы расширяются, на лице мелькает тревога, но она быстро берет себя в руки. Свою историю я заканчиваю рассказом о вчерашней ночи. О том, как решила предупредить ее о рейде, о собаке, которая меня укусила, и о том, как меня спас Алекс. Рассказывая, как мы прятались в сарайчике, я снова начинаю нервничать (о поцелуе я не говорю, но не могу об этом не думать), но Хана настолько потрясена моей историей, что ничего не замечает.

Дослушав меня, она говорит:

— Так ты там была? Ты была там прошлой ночью?

У Ханы дрожит голос, и я опасаюсь, что она снова начнет рыдать, но в то же время испытываю огромное облегчение — она не злится из-за появления Алекса и не в обиде на меня за то, что я ей не рассказала о нем.

Я киваю в ответ.

Хана встряхивает головой и смотрит на меня, как будто видит впервые в жизни.

— Не могу поверить. Не могу поверить, что ты во время рейда вышла из дома… из-за меня.

— Да, ну вот и все.

Так неловко — я молола языком целую вечность, а Хана с Алексом все это время не спускали с меня глаз. У меня начинают гореть щеки.

Именно в этот момент раздается резкий стук в дверь, которая ведет в магазин, и мы слышим голос Джеда:

— Лина? Ты там?

Я судорожно машу руками на Алекса. Джед пытается пройти на склад, а Хана толкает Алекса в угол между дверью и стенкой. Джед открывает дверь всего на пару дюймов, дальше ее удерживает ящик с яблочным пюре.

В эту щель я вижу глаз Джеда, глаз неодобрительно моргает.

— Что ты там делаешь?

Хана выглядывает в дверь и машет рукой.

— Привет, Джед, — жизнерадостно говорит она, легко, как всегда, переключаясь на режим поведения на публике. — Я тут зашла кое-что Лине передать, ну мы и заболтались.

— У нас покупатели, — недовольным тоном сообщает Джед.

— Выйду через секунду, — говорю я, стараясь выдержать интонацию Ханы.

От одной только мысли, что Джеда и Алекса разделяет тонкая дверь из фанеры, я прихожу в ужас.

Джед бурчит что-то и ретируется, прикрыв за собой дверь. Мы переглядываемся и все втроем одновременно издыхаем от облегчения.

— Я тут кое-что принес для твоей ноги, — говорит Алекс, переходя на шепот.

Он снимает рюкзак, ставит на пол и начинает вытаскивать на свет перекись водорода, бацитрацин, бинты, пластырь и ватные шарики. Потом он опускается передо мной на колени и спрашивает:

— Можно?

Я закатываю джинсы, и Алекс начинает разматывать повязку на моей щиколотке. Мне не верится, что Хана стоит рядом и наблюдает за тем, как какой-то парень… заразный… прикасается ко мне. Я знаю, что она даже представить себе не могла такого, и отвожу глаза, я смущена и одновременно испытываю гордость.

Когда повязка спадает с моей ноги, Хана делает короткий резкий вдох, и я непроизвольно зажмуриваюсь.

— Черт, Лина, — говорит она, — эта псина конкретно тебя укусила.

— С ней все будет в порядке, — говорит Алекс.

От тихой уверенности в его голосе тепло разливается по всему моему телу. Я приоткрываю один глаз и бросаю косой взгляд на собственную щиколотку. Мне становится дурно, похоже, из моей ноги вырвали огромный кусок мяса. Несколько квадратных дюймов кожи вообще исчезли.

— Может, тебе лучше обратиться в больницу? — с сомнением в голосе предлагает Хана.

— И что она им скажет? — Алекс открывает пузырек с перекисью и начинает смачивать ватные шарики. — Что пострадала на запрещенной вечеринке во время ночного рейда?

Хана не отвечает, она понимает, что я не могу обратиться к врачу. Меня привяжут к операционному столу в лабораториях или бросят в «Крипту» еще до того, как я закончу произносить свое имя.

— Вообще-то не очень болит, — вру я.

Хана снова смотрит на меня с этим выражением в глазах. Как будто мы никогда не были знакомы. И тут я понимаю, что, возможно, впервые за все время нашей дружбы я произвела на нее впечатление. Может быть, она сейчас даже восхищается мной.

Алекс накладывает на рану толстый слой дезинфицирующей мази и начинает возиться с марлей и пластырем. Мне необязательно спрашивать его, где он достал все это богатство. Он ведь охранник и имеет доступ в лаборатории.

Хана тоже опускается на колени.

— Ты все неправильно делаешь, — так здорово снова услышать командные нотки в ее голосе. — У меня кузина — медсестра. Дай-ка я.

Она практически чуть ли не отпихивает Алекса локтем в сторону.

— Да, мэм, — Алекс поднимает руки над головой и незаметно мне подмигивает.

И вот тогда я начинаю хихикать. На меня накатывают приступы смеха, и я ради конспирации вынуждена зажимать рот рукой. Секунду Хана и Алекс наблюдают за мной, потом переглядываются и начинают глупо улыбаться.

Я знаю — мы все думаем об одном и том же.

Это сумасшествие. Это глупо. Это опасно. Но, стоя на этом складе, в духоте, окруженные со всех сторон коробками с чизбургерами, с консервированными овощами и детской присыпкой, мы превращаемся в команду.

Мы против них, трое против тысяч и тысяч. Но почему-то, хоть это и абсурдная мысль, мне кажется, что, черт возьми, у нас есть шансы на победу.

 

 

Несчастье — это неволя, следовательно, счастье — это свобода. Путь к счастью лежит через исцеление. Следовательно, только через исцеление можно обрести свободу.

Больно ли это?

Наиболее часто задаваемые вопросы о процедуре.

Издано Ассоциацией американских ученых, 9-е изд.

 

После этого я почти каждый день нахожу способ увидеться с Алексом, даже когда работаю в магазине. Иногда к нам присоединяется Хана. Мы много времени проводим в Глухой бухте, в основном вечером, когда там уже практически никого нет. Алекс во всех списках числится как исцеленный, поэтому технически нет ничего незаконного в том, что мы проводим время вместе. Но, если кто-нибудь узнает, какое количество времени мы проводим вместе, или увидит, как мы хохочем, «топим» друг друга, устраиваем водные бои или бегаем наперегонки вдоль берега, это определенно сочтут подозрительным. Поэтому в городе мы держимся порознь — мы с Ханой идем по одной стороне улицы, Алекс — по противоположной. Плюс к этому мы выбираем места, где нас никто не может увидеть, — самые безлюдные улицы, заброшенные парки и нежилые дома.

Мы возвращаемся в Диринг-Хайлендс, и я наконец понимаю, почему Алекс без труда нашел дорогу к тому сарайчику в ночь рейда, почему он так хорошо ориентировался в темных коридорах дома. Многие годы он проводил по несколько ночей в месяц в покинутых домах, ему нравится хоть ненадолго убегать из шумного и многолюдного Портленда. Алекс об этом не говорит, но я понимаю, что эти ночевки в нежилых домах напоминают ему о жизни в Дикой местности.

Тридцать седьмой дом по Брукс-стрит Алекс любит больше других. Это старый дом в колониальном стиле, когда-то в нем жила семья сочувствующих. Как и большинство домов в Диринг-Хайлендс, этот заколотили и обнесли забором во время большой зачистки, но Алекс показал нам оконный проем на первом этаже, где можно отодвинуть одну из досок. Странно, хоть это место и было разграблено, книги и крупногабаритная мебель остались целы. Если бы не следы гари на стенах и потолке, кажется, что хозяева в любую минуту могут вернуться домой.

Когда мы в первый раз забираемся в этот дом, Хана идет впереди и кричит:

— Эй! Привет! Тут есть кто-нибудь?

В доме прохладно и темно. После ослепительно яркого солнца на улице меня бросает в дрожь. Алекс притягивает меня к себе. Я наконец-то привыкла к тому, что он ко мне прикасается, и уже больше не вздрагиваю и не оглядываюсь по сторонам, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня.

— Хочешь потанцевать? — предлагает Алекс.

— Отстань, ты. — Я в шутку отталкиваю его от себя.

В таком тихом месте как-то жутковато говорить громко. До нас как будто откуда-то издалека долетает голос Ханы. Мне становится любопытно, насколько большой этот дом, сколько здесь задрапированных мраком комнат, где все покрыто толстым слоем пыли.

— Я серьезно, — говорит Алекс и протягивает ко мне руки. — Это идеальное место для танцев.

Мы стоим в центре комнаты, которая, должно быть, когда-то была гостиной. Помещение огромное, оно просторнее, чем весь первый этаж дома дяди Уильяма и тети Кэрол. Потолок теряется где-то в темноте, в проникающих через заколоченные окна лучах света смутно поблескивает гигантская люстра. Если внимательно прислушаться, можно услышать, как в стенах тихонько бегают мыши. Но почему-то у меня это не вызывает ни страха, ни отвращения. Это даже по-своему мило. Я начинаю думать о лесах, о бесконечном цикле «рождение — смерть — рождение», мы словно бы слышим, как дом сантиметр за сантиметром открывается перед нами.

— Здесь нет музыки, — возражаю я Алексу.

Алекс пожимает плечами, подмигивает мне и протягивает руку:

— Музыку переоценивают.

Я позволяю Алексу притянуть меня к себе, и теперь мы стоим друг против друга, моя макушка едва достает ему до плеча, и я слышу, как бьется его сердце. Этого ритма достаточно.

Лучшая часть дома тридцать семь по Брукс-стрит — это сад на заднем дворе. Огромная нестриженая лужайка и старые деревья, которые сцепляют над твоей головой кривые узловатые ветви. Солнечные лучи проникают сквозь этот купол из веток и высвечивают на лужайке пятна блекло-зеленого цвета. В этом саду чувствуешь себя как в тихой и прохладной школьной библиотеке. Алекс принес в дом одеяло, и, когда мы приходим сюда, мы стелем одеяло в саду. Порой мы втроем лежим на нем часами, болтаем ни о чем и смеемся. Иногда Хана и Алекс покупают что-нибудь съестное, и мы устраиваем пикник. Однажды мне удается стащить из магазина три банки содовой и целую упаковку шоколадных батончиков. От такого количества сладкого мы дуреем и резвимся, как дети, — играем в прятки, салки, чехарду…

У некоторых деревьев в саду ствол обхватом в три мусорных контейнера, и я фотографирую Хану, когда она пытается обнять один из них и счастливо хохочет. Алекс говорит, что деревьям в саду лет по сто, это заставляет нас притихнуть. Ведь если им по сто лет, значит, они были здесь еще до всего… До того, как закрылись границы, до того, как возвели стены и изгнали заразу в Дикую местность. Когда Алекс говорит об этом, у меня перехватывает дыхание. Хотела бы я знать, как здесь было до всего этого.

Но вообще большую часть времени я провожу с Алексом, Хана нас прикрывает. Мы столько недель не виделись и вдруг встречаемся каждый день, иногда даже по два раза в день (сначала я встречаюсь не с Ханой, а с Алексом, и потом уже действительно с ней). К счастью, тетя не находит это странным, наверное, думает, что мы с Ханой поссорились, а теперь наверстываем упущенное время. Это недалеко от истины и вполне меня устраивает. Я еще никогда не была так счастлива, даже в мечтах. И когда я говорю Хане, что и за миллион лет не смогу отблагодарить ее за то, что она меня прикрывает, она только усмехается и говорит, мол, я ее уже отблагодарила. Я не совсем понимаю эти ее слова, но я бесконечно рада, что она у меня есть и я могу на нее положиться.

Когда мы с Алексом вдвоем, мы ничем особенным не занимаемся, просто сидим и болтаем, но время все равно летит, сгорает, как бумага в огне. Только что было три часа пополудни, кажется, прошла всего минута, а небо уже темнеет и вот-вот наступит комендантский час.

Алекс рассказывает мне истории из своей жизни: о своих тете и дяде, немного об их работе, хотя о том, к чему стремятся сочувствующие и заразные и как они собираются этого достичь, он по-прежнему умалчивает. Я не против, не уверена, что хочу знать об этом. Когда Алекс говорит о необходимости сопротивляться, голос его становится бесстрастным, а в словах звучит злость. В такие моменты пусть на секунду, но я снова его боюсь, и в ушах у меня звучит слово «заразный».

Но в основном Алекс рассказывает мне о самых обычных вещах: о том, как его тетя готовит «фрито-пай», о том, что, когда они собираются вместе, дядя немного выпивает и ударяется в воспоминания. Они оба исцеленные. Когда я спрашиваю Алекса, стали ли они счастливее после процедуры, он пожимает плечами и говорит, что боли людям тоже не хватает.

Мне это кажется неправдоподобным. Алекс искоса смотрит на меня и добавляет:

— Так бывает. Ты теряешь навсегда близкого человека, а потом боль уходит.

Но больше всего Алекс рассказывает о Дикой местности и о людях, которые там живут. Я кладу голову ему на грудь и рисую в своем воображении женщину, которую все зовут Безумная Кейтлин, она делает «винд-чаймсы» из всякого металлического хлама и банок из-под содовой. Еще я представляю Дедушку Джонса, которому не меньше девяноста лет, а он каждый день ходит в лес, собирает ягоды и охотится. Я воображаю, как люди сидят по ночам у костра, едят, поют и разговаривают до рассвета, а дым от костра поднимается к звездам.

Я знаю, что Алекс иногда возвращается в Дикую местность, и еще я знаю, что он до сих пор считает Дикую местность своим домом. Однажды он практически в этом признается. Я говорю, что хотела бы пойти к нему в гости на Форсис-стрит, где он живет с тех пор, как поступил в университет, вот только если кто-нибудь из соседей меня увидит — нам конец. Но Алекс меня поправляет, он говорит, что его дом не студия на Форсис-стрит.

Алекс признается, что он и другие заразные нашли способ пересекать границу, но, когда я пытаюсь выведать какие-нибудь детали, замыкается.

— Может быть, когда-нибудь ты сама все увидишь, — говорит он.

Эта идея возбуждает меня и одновременно вселяет ужас.

Я спрашиваю Алекса, не слышал ли он что-нибудь о моем дяде, который смог сбежать до суда, но он только хмурится и качает головой.

— Такого имени я не слышал, — отвечает Алекс, — но в Дикой местности люди чаще живут под вымышленными именами.

А еще Алекс говорит, что в Дикой местности по всей стране тысячи и тысячи поселений. Мой дядя мог бежать куда угодно — на север, на юг или на запад. Одно мы знаем точно — на восток он не бежал, там океан. Алекс говорит, что в США площадь Дикой местности не меньше площади признанных законом городов. Мне даже представить такое сложно, и я долгое время не могу в это поверить, а когда я рассказываю об этом Хане, она тоже не верит.

А еще Алекс умеет слушать, он может молчать часами, пока я рассказываю о своей жизни в доме тети Кэрол и о том, что все думают: Грейс не умеет говорить, — все, кроме меня. Он громко хохочет, когда я описываю ему Дженни, как она с видом старой леди поджимает губы и смотрит на меня свысока, как будто мне девять лет, а не семнадцать.

И о маме я тоже могу ему рассказывать. О том, как мы жили до того, как она умерла, только мы трое — я, мама и Рейчел. Я рассказываю о «танцах в носках» и о том, как мама пела нам колыбельные, хотя сама помню только маленькие отрывки из этих песен. Может, это потому, что он не перебивает и спокойно смотрит на меня своими яркими и теплыми глазами и не говорит ни одного осуждающего слова. Я даже рассказываю ему о последних словах, которые сказала мне мама, и, когда чувствую, что сейчас расплачусь, Алекс просто гладит меня по спине, и все проходит. Мне становится легче. Тепло его руки дарит мне облегчение.

И конечно, мы целуемся. Мы целуемся так много, что, когда мы не целуемся, это кажется противоестественным, словно я могу вдыхать и выдыхать только через его губы.

Постепенно мы привыкаем друг к другу, и я начинаю открывать для себя другие части его тела: нежный рисунок ребер; грудную клетку и плечи, словно высеченные из камня; мягкие светлые волосы на ногах; запах его кожи, он всегда немного пахнет океаном. Все это прекрасно и странно. Но еще удивительнее то, что я позволяю ему разглядывать себя. Сначала я позволяю ему только оттянуть футболку и целовать мои плечи и ключицу. Потом позволяю снять футболку. Я лежу, освещенная ярким солнцем, а он просто смотрит на меня.

В первый раз я дрожу, мне хочется закрыть грудь руками, спрятаться… Я вдруг сознаю, какая я бледная, как много родинок у меня на груди, я уверена, что Алекс смотрит на меня и думает, какая я нескладная и уродливая.

— Ты прекрасна, — выдыхает Алекс.

И когда мы встречаемся глазами, я вижу, что он правда так думает.

В тот вечер, когда я стою в ванной перед зеркалом, волосы у меня зачесаны назад, глаза сияют, ночнушка соскользнула с одного плеча, я впервые в жизни не вижу в отражении невзрачную, серенькую девчонку. Я верю в то, что сказал Алекс. Я прекрасна.

Но дело не только во мне. Все вокруг прекрасно. В руководстве «Ббс» сказано, что делирия воздействует на ваше восприятие окружающего мира, лишает способности мыслить и судить здраво. Но там не говорится о том, что любовь делает мир прекраснее. Даже груда искореженного и раскаленного металлолома, даже плавящийся на жаре пластик и прочий вонючий хлам кажутся чем-то чудесным и невиданным, занесенным к нам из других миров. Чайки на крыше ратуши словно нарисованы белой краской на фоне светло-голубого неба, я смотрю на них и думаю, что не видела в своей жизни ничего красивее. А грозы какие! С неба на землю сыпется хрусталь, воздух полон алмазов. Ветер шепчет мне имя Алекса, ветру вторит океан, деревья приглашают меня танцевать. Все, на что я смотрю, все, к чему прикасаюсь, напоминает мне об Алексе, а значит — все, на что я смотрю, и все, к чему прикасаюсь, — прекрасно.

И еще в руководстве «Ббс» не сказано о том, как от влюбленных убегает время.

Время мчится, скачет, бежит вприпрыжку. Оно утекает, как сквозь пальцы вода. Всякий раз, спустившись в кухню и видя, что на перекидном календаре уже значится новая дата, я отказываюсь в это верить. У меня скручивает желудок, и с каждым днем это ощущение все тягостнее.

Тридцать три дня до процедуры.

Тридцать два дня.

Тридцать.

А в промежутках — фрагменты жизни, миги, секунды. Я жалуюсь на жару, и Алекс пачкает мне нос шоколадным мороженым; в саду у нас над головами громко гудят пчелы, а по остаткам нашего пикника тихо марширует цепочка муравьев; Алекс запутался пальцами в моих волосах; его локоть у меня под головой; Алекс шепчет: «Я хочу, чтобы ты осталась со мной». Очередной день, истекая кровью и золотом, исчезает за горизонтом; мы смотрим на облака и выдумываем, на что они похожи — черепаха в шляпе, крот тащит цуккини, золотая рыбка охотится на кролика.

Фрагменты жизни, миги, секунды. Хрупкие, прекрасные и беззащитные, как бабочка перед надвигающейся грозой.

 

 

В научном сообществе ведутся серьезные дебаты — является ли желание симптомом заражения амор делириа нервоза, или это предусловие самой болезни. Однако ученые единодушно пришли к выводу, что любовь и желание находятся в симбиотической связи, то есть одно не может существовать без другого. Желание — враг покоя; желание — болезнь, воспаленное состояние сознания. Может ли испытывающий желание считаться здоровым? Само слово «хотеть» подразумевает недостаток, отсутствие. Это и есть желание — скудость ума, изъян, ошибка. К счастью, теперь это поправимо.

Д-р Филлип Берримэн. Первопричины и последствия воздействия амор делириа нервоза на когнитивное функционирование. 4-е изд.

 

В Портленде август чувствует себя полновластным хозяином — повсюду его горячее зловонное дыхание. Солнце палит немилосердно, и днем на улицах находиться невозможно. В поисках тени и прохлады горожане заполняют пляжи и парки. На Ист-Энд-бич, не самом популярном пляже, даже вечером после работы полно народу. Дважды я прихожу туда, чтобы встретиться с Алексом, но прилюдно общаться слишком рискованно, и мы только киваем друг другу, как случайно встретившиеся знакомые. В результате мы расстилаем наши пляжные полотенца на расстоянии пятнадцати футов друг от друга, Алекс надевает наушники плеера, а я делаю вид, что читаю. Когда наши глаза встречаются, внутри меня как будто загорается огонь, мне кажется, что Алекс лежит рядом и гладит меня по спине. И пусть лицо у него в этот момент ничего не выражает, я вижу по глазам, что он улыбается. Так больно и так сладостно быть рядом и в то же время не иметь возможности прикоснуться друг к другу. Так в жаркий день жадно проглатываешь мороженое, а потом у тебя голова раскалывается от боли. Я начинаю понимать, что имел в виду Алекс, когда говорил о своих дяде и теге: почему после процедуры они тоскуют по боли. Каким-то образом именно боль позволяет лучше и острее ощущать окружающее.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 |


Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.028 сек.)