АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Заказ 56)2 о? 1 страница

Читайте также:
  1. DER JAMMERWOCH 1 страница
  2. DER JAMMERWOCH 10 страница
  3. DER JAMMERWOCH 2 страница
  4. DER JAMMERWOCH 3 страница
  5. DER JAMMERWOCH 4 страница
  6. DER JAMMERWOCH 5 страница
  7. DER JAMMERWOCH 6 страница
  8. DER JAMMERWOCH 7 страница
  9. DER JAMMERWOCH 8 страница
  10. DER JAMMERWOCH 9 страница
  11. II. Semasiology 1 страница
  12. II. Semasiology 2 страница

но допускал наступление любого из этих последствий. По господствующей в советской уголовноправовой литерату­ре точке зрения альтернативный умысел отличается от неопределенного только тем, что количество предвиден­ных виновным общественно опасных последствий его дея­ния ограничено, а сами эти последствия осознаются им с достаточной определенностью (например, смерть или тяжкое увечье при ударе ножом в живот и т. п.).

Судебная практика воздерживается от употребления понятий неопределенного (альтернативного) умысла, но в ряде случаев сталкивается именно с такими ситуация­ми, которые охватываются этими понятиями.

Так, в особом определении Военной коллегии Верхов­ного Суда СССР от 29 января 1964 г. по делу М. и И., нанесших в ходе учиненных ими хулиганских действий семь ножевых ранений А., сказано следующее: «М. и И., как это установлено по делу, нанесли потерпевшему ра­нения не только в брюшную полость, но и в другие жиз­ненно важные органы. Обстоятельства нанесения этих ранений свидетельствуют о том, что каждый из них до­пускал возможность наступления любых последствий, в том числе и причинение тяжких телесных повреждений»'. Из сказанного сделан вывод, что М. и И. следует вме­нить в вину не только хулиганство, но и умышленное на­несение тяжких телесных повреждений (ст. 102 У К Азер­байджанской ССР), ибо такие повреждения были причи­нены фактически.

В приведенном определении Военная коллегия,таким образом, прямо указала на наличие у подсудимых пред­видения и допущения возможности любых последствий их общественно опасных действий, т. е. использовала для обоснования ответственности за фактически причинен­ный здоровью потерпевшего вред конструкцию неопреде­ленного умысла.

Весьма сходная (юридически) ситуация имеет место •по делу М.. осужденного по ч. 2 ст. 108 УК РСФСР.

М. признан виновным в причинении умышленного тяжкого телесного повреждения, повлекшего смерть по­терпевшего — 7-летнего Николая Кч при следующих обстоятельствах. М. находился на платформе движуще­гося поезда, сопровождая перевозимые по железной до-

1 сБюллетень Верховного Суда СССР> 1964 г. № 3, стр. 46.


роге автобусы. Стоявшие у насыпи подростки, среди ко­торых был и потерпевший, стали бросать в автобусы камни. Увидев это, М. бросил в ребят металлический штуцер тормозного рукава и кусок доски. Штуцер попал в голову Николаю К. От полученного повреждения Ни­колай К. через двое суток умер. Отклоняя протест про­курора, ставившего вопрос о переквалификации действий М. с ч. 2 ст. 108 на ст. 106 УК РСФСР, Президиум Вер­ховного Суда РСФСР пояснил свою позицию следующим образом: «Бросая штуцер, М. действовал умышленно, а не неосторожно, сознавал, что мог причинить кому-либо повреждения, и допускал это. При таких обстоятельствах ответственность за свои действия М. должен нести в за­висимости от наступивших последствий»'.-

Как видно из этого постановления, Президиум Вер­ховного Суда РСФСР не конкретизирует какое-либо предвиденное виновным последствие, говоря лишь о «повреждении», и квалифицирует действия М. не по конкретной их целенаправленности (она и не могла быть установлена), а «в зависимости от наступивших послед­ствий». -Налицо опять-таки признаки неопределенного умысла, вызвавшего, как это видно из протеста, известные трудности при квалификации содеянного. •

Эта позиция — квалифицировать преступление, совер­шенное с неопределенным умыслом, по фактически на­ступившим последствиям—была вполне очевидной и при выборочном изучении 50 неопубликованных поста­новлений и определений Верховного Суда РСФСР, выне­сенных в связи с рассмотрением дел об умышленных тяж­ких телесных повреждениях, повлекших смерть потерпе­вшего.

На этой основе можно сделать следующие выводы.

'Вопрос о неопределенном (альтернативном) умысле * возникает перед практикой лишь в связи с так называе-; мыми материальными преступлениями, так как сама классификация видов умысла на определенный и неоп-. ределенный (алъ-тервативный) построена в зависи-. мости от интеллектуального и волевого отношения субъекта к общественно опасным последствиям своего умышленного деяния.

' <Бюллетень Верховного Суда РСФСР» 1967 г. № 3, стр. 4. 7* 99


Теоретически возможно сконструировать неопреде­ленный (альтернативный) умысел и как прямой (когда виновный в равной мере желал наступления любого из предвиденных им последствий), и как косвенный (когда виновный, не желая ни одного из этих последствий, со­знательно допускал наступление любого из них).

Практическое значение выделения прямого неопре­деленного (альтернативного) умысла при условии, ког­да реализовалось наиболее тяжкое из предвиденных и желаемых субъектом последствий, ничтожно, так как в вину всегда будет вменено умышленное причинение имен­но этого последствия. Какие именно еще возможные по­следствия деяния в виде ущерба объекту посягательства охватывались при этом сознанием и волением виновного — несущественно. Действительно, если А., стреляя в Б., желал этим выстрелом причинить потерпевшему либо смерть, либо увечье, либо расстройство здоровья, либо моральную травму (так сказать, «что 'получится») и причинил смерть, он несет ответственность за умышлен­ное убийство, совершенное с прямым умыслом.

Аналогичная ситуация складывается и в тех случаях, когда, действуя с неопределенным (альтернативным) кос­венным умыслом, лицо реально причиняет одно из тех последствий, которые им сознательно допускались. Дей­ствия виновного каждый раз будут квалифицированы именно по этому наступившему последствию как совер­шенные с косвенным умыслом. Можно утверждать, что юридически и практически (с точки зрения доказывания) определенный и неопределенный косвенный умысел вообще невозможно разграничить.

В известном смысле (реальная возможность наступ­ления не одного последствия) любой косвенный умысел может рассматриваться как неопределенный и, по сути дела, в большинстве случаев он и является таковым.

Действительно, если, например, А., производя из хулиганских побуждений стрельбу в людном месте и не принимая при этом никаких мер предосторожности (от­сутствие легкомысленного расчета на предотвращение общественно опасных последствий), причиняет кому-ли­бо смерть, содеянное подлежит квалификации как убий­ство, совершенное с косвенным умыслом. Поскольку же­лание причинить выстрелами данный или иной обще­ственно опасный результат у А. отсутствовало и один из


результатов (смерть потерпевшего) был умышленно при­чинен при сознательном допущении подобного послед­ствия, вопроса о том, какие еще последствия сознавал и сознательно допускал виновный в момент совершения им общественно опасных действий, не возникает. Этот вопрос с точки зрения квалификации содеянного вообще не может иметь смысла, если исходить из невозможности покушения с косвенным умыслом, что представляется бесспорно правильным.

Объективно же подобные и иные действия несут в се­бе возможность наступления различных юридически значимых последствий. Так, в рассматриваемом случае весьма вероятно не только причинение смерти, но и на­несение телесных повреждений различной тяжести.

В ином случае последствием общественно опасных действий может быть либо повреждение, либо уничтоже­ние имущества, причинение смерти, либо одному, либо нескольким людям, причинение ущерба либо менее зна­чительного, либо значительного и т. п.

Конкретный характер наступившего последствия во всех этих случаях определяется случайностью, что не исключает вменения, так как сознание отражало объек­тивную возможность «выпадения» того или иного ре­зультата. Поэтому, констатируя косвенный умысел в от­ношении преступления, включающего то или иное общественно опасное последствие, мы в любом случае не имеем никаких фактических оснований исключать предвидение и сознательное допущение виновным иных (не реализовавшихся) последствий, как, впрочем, с точ­ки зрения квалификации преступления нет и никаких юридических оснований интересоваться этими послед­ствиями. В рамках косвенного- умысла психическое от­ношение к нереализовавшимся последствиям юридиче­ски не существует.

Таким образом, и ситуация, в которой «косвенный умысел» не привел ни к одному из сознательно допу­скавшихся действующим лицом результатов, не вызы­вает никаких затруднений.

В этом случае оснований для ответственности вообще нет, так как преступление не окончено, а отсутствие преступного намерения в отношении результата действия (см. ст. 15 Основ) не позволяет рассматривать содеянное как приготовление или покушение на преступление.


Наиболее сложным и нерешенным судебной прак­тикой в общем виде является вопрос о юридическом зна­чении прямого неопределенного умысла в тех случаях, когда преступные действия виновного не привели ни к одному из желаемых им последствий или вызвали не наиболее тяжкое последствие (разумеется, из круга тех последствий, которые субъект предвидел и желал).

В советской юридической литературе неоднократно высказывалось мнение, что при неопределенном (альтер­нативном) умысле содеянное всегда должно квалифи­цироваться по реально наступившим последствиям.

Так, в учебнике советского уголовного права, напи­санном коллективом авторов ВЮЗИ, применительно к неопределенному умыслу в преступлениях против лично­сти сказано, что «ответственность в этом случае насту­пает за фактически причиненные телесные повреждения, так как возможность тех и других одинаково охватыва­ется умыслом виновного, и он их желает или созна­тельно допускает»'.

Аналогичную позицию занял Б. С. Утевский в отно­шении квалификации действий, совершенных с прямым альтернативным умыслом. «Советское уголовное право, — писал он,— прекрасно обходилось и обходится без альтернативного умысла. Случаи, когда субъект равно предвидел и равно желал наступления одного из двух возможных результатов, не представляют никаких труд­ностей для их квалификации. Поскольку умысел подсу­димого в конкретном деле, в конечном итоге, объективи­зировался в виде одного определенного результата, а наличие у подсудимого умысла в отношении этого ре­зультата доказано, теряет всякое значение умысел под­судимого на другой возможный результат, если он толь­ко не объективизировался в требуемой законом форме»2.

В действительности «легкость» такого решения этого вопроса кажущаяся, а само решение представляется не­правильным. Нельзя согласиться с обоснованием пред­ложенного решения (квалифицировать прямой неопреде­ленный или альтернативный умысел по последствиям деяния) ссылкой на то, что умысел уже «объективизиро-

* <Советское уголовное право. Часть Общая», М., 1964, стр. 133. 2 Б. С. У т ев скип, Вина в советском уголовном праве, М., 1950, стр. 208.


вался в виде одного определенного результата» и по­тому умысел лица на другой возможный результат «те­ряет всякое значение».

Во-первых, умысел мог вообще не объективизиро­ваться «в виде определенного результата». Например, желая в равной мере причинить жертве смерть, увечье или менее тяжкое телесное повреждение, стрелявший промахнулся. Никакой определенный (уголовным зако­ном) результат не достигнут, а основание для ответ­ственности, очевидно, есть.

Во-вторых, степень объективизации (осуществления) прямого умысла (в том числе и неопределенного или альтернативного) может быть различной, как вообще различна степень осуществления преступного намерения в неоконченных преступлениях, совершаемых с простым прямым умыслом.

Почему, если единственным желанием виновного бы­ло, например, причинение смерти потерпевшему, он на основании закона несет ответственность по статье об умышленном убийстве, хотя бы реально не причинил жертве никакого вреда. В случае же, если виновный альтернативно желал причинить или смерть, или телес­ное повреждение и результатом его действий по обстоя­тельствам, не зависящим от воли виновного, явились те­лесные повреждения, он должен освобождаться от от­ветственности за покушение на убийство, хотя причинение смерти охватывалось не только его сознанием, но и же­ланием. Едва ли можно найти удовлетворительные дово­ды для обоснования такого решения вопроса.

Видимо, правильнее считать, что совершение пре­ступлениям прямым неопределенным или альтернативным умыслом, если наиболее опасные из предвиденных и же­лаемых виновным последствий не наступили по обстоя­тельствам, не зависящим от воли виновного, должно рассматриваться как покушение на причинение именно этих, наиболее опасных последствий, так как их дости­жение входило в преступное намерение виновного.

Мы не могли найти прямого подтверждения тому, что подобная точка зрения разделяется судебной практикой. Однако анализ 35 уголовных дел о преступлениях против личности и 50 постановлений Президиума и определений Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР (все по ч. 2 ст. 108 У К РСФСР) позволяет


высказать предположение, что суд практически нередко становится именно на такую позицию, давая юридиче­скую оценку неопределенного (альтернативного) умысла.

Так, Сумской областной суд УССР приговором от 4 ноября 1966 г. признал Николая И. виновным в поку­шении на умышленное убийство из хулиганских побуж­дений. Вид умысла ни в приговоре, ни в материалах дела не назван, однако объективно описаны признаки прямо­го альтернативного умысла. Нанеся удары ножом двум потерпевшим, Николай И. причинил им тяжкие телесные повреждения. И хотя сам виновный отрицал умысел на убийство и по делу не были установлены обстоятельства, свидетельствующие о том, что причинение потерпевшим смерти было единственной целью преступника, суд, исхо­дя из характера действий, пришел к выводу, что этот возможный результат входил в намерение виновного, и квалифицировал деяние как покушение на убийство.

В другом случае Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР не согласилась с выво­дом Ленинградского городского суда, не усмотревшего покушения на убийство в действиях Б., выстрелившего в дверь комнаты, в которой, как ему было известно, на­ходилась потерпевшая Я.

Хотя из материалов дела никак нельзя сделать вывод о том, что в качестве результата своих действий Б. желал "только смерти Я., Судебная коллегия указала, что «при таких обстоятельствах (пуля прошла на уровне челове­ческого тела, выстрелу предшествовали угрозы убий­ством, которые, однако, Б. не привел в исполнение, когда Я. находилась у него на виду) имеются все основания считать, что Б., стреляя в дверь комнаты, в которой на­ходилась Я., не только сознательно допускал возмож­ность ее убийства, но и желал ее смерти, т. е. действо­вал с прямым умыслом... его действия надлежит квали­фицировать по ст.'ст. 15 и 103 УК РСФСР»'. \ И в этом случае не ставится вопрос: желал ли Б. только наступ­ления смерти или удовлетворился бы и иными менее тяжкими последствиями своих действий, хотя по обста­новке происшедшего такой вывод представляется вполне вероятным.

• <Сборник постановлений Пленума, Президиума и определе­ний Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. 1&51—1963 гг.», М., 1964, стр. 87.


Таким образом, умысел неопределенный (альтерна­тивный) как особый вид умысла имеет известное прак­тическое значение при определении ответственности за покушение на материальное.преступление.

Юридическое значение классификации видов умысла и некоторые вопросы совершенствования уголовного законодательства и судебной практики

Изучение судебной практики по делам о преступле­ниях против личности показывает, что суд крайне редко анализирует и почти никогда не называет в приговоре вид умысла.

Только в двух из 35 приговоров было указано, что подсудимый действовал с прямым умыслом и в одном случае назван заранее обдуманный умысел.

В остальных приговорах вид умысла вообще не был назван. Вместе с тем по крайней мере в 12 случаях ма­териалами дела доказывался (объективно) неопределен­ный (альтернативный) умысел, что, однако, не нашло отражения в приговоре.

Интересно отметить, что «бедность» классификации и анализа видов умысла в судебных и следственных до­кументах вовсе не является результатом отсутствия.представлений у судей и следователей относительно ви­дов умысла и юридического значения их разграничения.

Эти представления намного богаче, чем их выражение в практике, и они, несомненно, являются результатом не только знаний, усвоенных в вузе, но и в значительной степени плодом самостоятельных размышлений практи­ческих работников.

Вместе с тем, как видно из результатов специального анкетирования, которым было охвачено 100 юристов-практиков (судей и следователей), понимание видов умысла, их содержания и юридического значения у практических работников далеко не одинаково, причем диаметрально противоположные воззрения по одному и тому же вопросу, тем чаще, чем уже, конкретнее постав­ленный вопрос.

Анкета была анонимной, и вопросы в ней предлага­лись различных уровней — от оценки общего определе­ния умысла и его видов в законе до решения казусов.


Состав работников, которым были розданы анкеты, характеризовался такими данными:

судей — 22 чел. прокурорско-следственных работников — 78 чел.

Все имеют высшее юридическое образование, один — ученую степень кандидата юридических наук.

По стажу работы в органах суда и прокуратуры:

до 3 лет включительно — 16 чел. от 4 до 10 лет — 51» от 11 до 20 лет — 22» свыше 20 лет работают — 11 »

Результаты анкетирования в интересующей нас части оказались следующими.

На вопрос, как они оценивают определение умысла в ст. 8 Основ уголовного законодательства с точки зре­ния его соответствия практическим задачам и возникаю­щих.при его применении трудностей, 48 человек ответи­ли, что это определение вполне отвечает практическим потребностям и никаких трудностей при его применении к нормам Особенной части УК не создает; 37 сочли, что определение умысла в основном отвечает потребностям практики, но с пользой для дела может быть усовершен­ствовано; два человека высказались за то, что ст. 8 Ос­нов страдает недостатками, 'создающими значительные затруднения в практике; 13 человек на вопрос не ответи­ли. Таким образом, 85 из 100 опрошенных считают опре­деление умысла в законе вполне удовлетворительным, серьезных затруднений в практике не создающим.

Однако ответы на последующие вопросы, касающиеся понимания сущности и юридического значения различ­ных видов умысла, показали, что эта убежденность в отсутствии затруднений при применении ст. 8 в значи­тельной степени иллюзорна.

Серьезную трудность для анкетируемых представил вопрос о том, как можно разграничить прямой и косвен­ный умысел при формальных преступлениях (в качестве примера были названы составы, предусмотренные ст.ст. 83, 130, 191 и 206 УК РСФСР).

25 человек вообще оставили этот вопрос без ответа.

Остальные ответы распределились следующим обра­зом: 37 человек считали, что такое деление проводить


можно; 28 отрицали подобную возможность; остальные выразили сомнение в его практической целесообразности'.

На вопрос о том, возможно ли совершение с косвен­ным умыслом такого преступления, как измена Родине, ответили утвердительно 50 человек, отрицательно — 40 человек. Не дали ответа— 10 человек2.

Еще более интересными были ответы на общие воп­росы, касавшиеся юридического значения различных видов умысла (для краткости мы не указываем число не ответивших на каждый вопрос, так как его легко ус­тановить, помня, что всего было опрошено 100 человек).

Возможен ли косвенный умысел при покушении на преступление? Утвердительно на этот вопрос ответили 38 человек (12 судей и 26 прокурорско-следственных ра­ботников), отрицательно—50 чел. (соответственно 10 и 40).

40 человек считали, что подстрекательство может быть совершено и с косвенным умыслом, 49 не были согласны с этим. 47 опрошенных допускали возможность косвен­ного умысла в действиях пособника, 39 отрицали та­кую возможность.

Как удалось установить анкетированием, подавляю­щее большинство опрошенных юристов непосредственно связывают вид умысла со степенью общественной опас­ности преступного деяния, чему, как было сказано выше, нельзя найти подтверждения в действующем законе.

На вопрос, влияет ли вид умысла на степень ответ­ственности виновного, утвердительно ответили 85 чело­век, отрицательно — 9.

Считали, что (при прочих равных условиях) свиде­тельствует о большей общественной опасности содеян­ного:

а) прямой умысел по сравнению с 'косвенным —84 чел.

б) заранее обдуманный — по сравнению с внезапно

возникшим — 80»

в) определенный умысел — по сравнению

с неопределенным — 69»

* Более подробный анализ ответов на этот и другие вопросы анкеты см. в гл. IV.

2 Оценивая ответы на этот вопрос, следует учитывать, что для большинства опрошенных он является скорее теоретическим, чем практическим — ввиду редкости этого преступления и особых пра­вил о подсудности и подследственности дел этой категории.


Соответственно по пунктам «а», «б» и «в» были даны ответы:

<нет» — 7, 6, 13 <не знаю» — 1, 2, 7 «ответить невозможно» — 3, 2, 3.

Наконец, на вопрос о том, правильна ли распростра­ненная точка зрения, согласно которой предвидение ви­новным неизбежности наступления общественно опасных последствий всегда свидетельствует о прямом умысле на совершение преступления, ответили «да» — 66; «нет» — 27 проанкетированных.

Как видно из приведенных данных, эти воззрения характеризуются пестротой, разноречивостью и явно недостаточной определенностью.

Такое положение представляется неслучайным. Оно отражает и недостаточную четкость закона в описании видов умысла, и односторонность науки уголовного пра­ва, которая в своем подходе к проблеме классификации видов умысла в значительной степени «обращена в прошлое» — грешит абстрактным, академическим исто­ризмом. Затруднения практических работников в рас­сматриваемом аспекте можно, видимо, объяснить и тем, что, как было сказано выше, вопросы субъективной сто­роны преступления ни разу не были предметом специаль­ных руководящих разъяснений ни Пленума Верховного Суда СССР, ни Пленума Верховного Суда Российской Федерации. Естественно, что отсутствие в руководящих указаниях высших судебных органов сколько-нибудь обстоятельного и систематизированного истолкования понятия и юридического значения различных видов умысла не способствует достаточной четкости понимания этих вопросов практическими работниками.

Представляется, что удовлетворительное решение проблемы видов умысла в советском уголовном праве, т. е. более точное уяснение того, какие именно виды умысла существенны для уголовного права, каково их содержание и юридическое значение, может быть достиг­нуто, в конечном счете, путем совершенствования всех трех сфер бытия уголовного права: науки, судебной практики (судебного толкования действующего закона) и самого уголовного законодательства.

Что касается научной разработки проблемы, то про­


веденное исследование, как это представляется авторам, позволяет сделать ряд выводов, имеющих некоторое значение V для толкования действующего закона, и для его совершенствования.

Первый из этих выводов заключается в том, что в настоящее время, как это видно из действующего закона и сложившейся, судебной практики, существует весьм.ч ограниченное число видов умысла, имеющих значение для советского уголовного права, различаемых им. Это умысел прямой, косвенный, неопределенный (альтерна­тивный), аффектированный и специальный.

Анализ названных видов умысла и должен составить положительную часть соответствующих учебных курсов, пособий и программ, не смешиваясь с описанием иных видов умысла, представляющих чисто исторический ин­терес.

Второй и, по нашему мнению, наиболее важный науч­ный вывод состоит в том, что вопреки широко распрост­раненным взглядам отнюдь не всякая классификация видов умысла имеет отношение к установлению степени общественной опасности преступного деяния и тяжести вины совершившего его лица. В частности, деление умыс­ла на прямой и косвенный, определенный и неопределен­ный с оценкой общественной опасности преступления непосредственно не связано. Сущность этих классифика­ций иная. Она заключается в стремлении законодателя и теории создать наиболее полную знаковую (словесную) модель умысла и тем самым охватить единым понятием умышленной вины разные формы психологического от­ношения субъекта к своему преступлению, существенная и юридическая тождественность которых не очевидна.

Таким образом, практический смысл разграничения этих видов умысла заключается не в том, что, например, деяние, совершенное с 'косвенным умыслом, является, «как правило», менее опасным, чем такое же деяние, учи­ненное с прямым умыслом (это неверно), а в том, что и желание общественно опасных последствий, и их созна­тельное допущение образуют умысел, являются, так ска­зать, разными формами проявления одного и того же умысла. Это же относится и к таким видам умысла, как определенный и неопределенный.

Только два вида умысла (или, точнее, две классифи­кации) из числа используемых советским уголовным


правом непосредственно характеризуют степень обще­ственной опасности преступного деяния: умысел аффек­тированный и умысел специальный.

Первый — смягчает ответственность.

При этом закон употребляет и в Общей, и в Особен­ной частях в качестве смягчающего ответственность (привилегирующего состава) обстоятельства аффектиро­ванный умысел не сам по себе, а лишь в сочетании с особым основанием возникновения аффекта в виде не­правомерного поведения потерпевшего.

Вместе с тем психологический механизм аффекта (снижение критики, ослабление самоконтроля и сужение сферы восприятия внешних воздействий) дает основания считать аффектированный умысел смягчающим ответ­ственность обстоятельством и в тех случаях, когда его возникновение вообще не связано с действиями потер­певшего.

Что касается специального умысла, он отягчает от­ветственность потому, что по сути своей всегда предпо­лагает осознание виновным особой опасности своих действий и желание посягнуть на объект, лежащий за пределами ближайших непосредственных последствий преступления.

Третий вывод, как было сказано ранее, заключается в том, что «главная» классификация умысла на прямой и косвенный в действующем законе не основана на пол­ном, исчерпывающем делении объема понятия «умысел» и к преступлениям, в состав которых не включены опре­деленные общественно опасные 'последствия, вообще неприменима.

В области судебного толкования уголовного законо­дательства представляется полезным разъяснить сле­дующие основные положения, которые могут, на наш взгляд, облегчить применение действующего закона.

1. Вопрос о том, с прямым или косвенным умыслом совершено преступление, может быть на основании зако­ла (ст. 8 Основ) разрешен только в случае совершения материального преступления. В этих случаях разграни­чение названных видов умысла может иметь существен­ное значение при определении ответственности за не­оконченное преступление, так как покушение или приго­товление к преступлению, в состав которого включены определенные общественно опасные последствия деяния,


без желания достигнуть этих последствий (т. е. без пря­мого умысла) невозможно.

2. Прй\совершении формального преступления умыш­ленно действует тот, кто совершает общественно опасное деяние, сознавая его общественную опасность.

Для ответственности за приготовление или покушение на подобные преступления с субъективной стороны дос­таточно, чтобы 'лицо имело намерение совершить запре­щенные законом действия, общественную опасность ко­торых оно осознает.

Разграничить прямой и косвенный умысел в этих случаях невозможно.

3. Такие виды умысла, как прямой и косвенный, на степень опасности преступления и тяжесть ответственно­сти за него не влияют.

4. По смыслу ст. 33 Основ уголовного законодатель­ства, содержащей открытый перечень смягчающих от­ветственность обстоятельств, суд вправе рассматривать как обстоятельство, смягчающее ответственность, совер­шение преступления под влиянием сильного душевного волнения, даже в тех случаях, когда это состояние было вызвано не действиями потерпевшего, а иными причи­нами.

5. Если лицо, совершающее преступление, сознает общественно опасный характер своих действий, предви­дит возможность наступления нескольких различных общественно опасных последствий и не рассчитывает на их предотвращение, оно действует с неопределенным (альтернативным) умыслом.

Если это лицо, не желая ни одного из предвиденных им общественно опасных последствий, сознательно до­пускало наступление любого из них, оно действовало с неопределенным (альтернативным) косвенным умыслом и должно отвечать за умышленное причинение реально наступившего последствия.

Если виновный в равной степени желал наступления любого из предвиденных им последствий, он действовал с прямым неопределенным (альтернативным) умыслом и несет ответственность за умышленное причинение наи­более тяжкого из этих последствий либо за покушение на причинение, если наиболее тяжкое последствие не наступило.

Наибольшую трудность представляет в рассматри-


ваемом отношении дальнейшее совершенствование уго­ловного законодательства, направленное на более четкое. выражение в законе содержания и юридического значе­ния различных видов умысла. Едва ли это возможно без структурного усложнения и стилистического утяжеления некоторых норм Общей части уголовного/законодатель­ства, однако соображения, касающиеся лапидарности и стиля нормативной формулировки, должны, по нашему убеждению, отступать перед требованиями полноты и' точности нормы как словесной модели ее содержания.


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 |

Поиск по сайту:



Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.014 сек.)