АвтоАвтоматизацияАрхитектураАстрономияАудитБиологияБухгалтерияВоенное делоГенетикаГеографияГеологияГосударствоДомДругоеЖурналистика и СМИИзобретательствоИностранные языкиИнформатикаИскусствоИсторияКомпьютерыКулинарияКультураЛексикологияЛитератураЛогикаМаркетингМатематикаМашиностроениеМедицинаМенеджментМеталлы и СваркаМеханикаМузыкаНаселениеОбразованиеОхрана безопасности жизниОхрана ТрудаПедагогикаПолитикаПравоПриборостроениеПрограммированиеПроизводствоПромышленностьПсихологияРадиоРегилияСвязьСоциологияСпортСтандартизацияСтроительствоТехнологииТорговляТуризмФизикаФизиологияФилософияФинансыХимияХозяйствоЦеннообразованиеЧерчениеЭкологияЭконометрикаЭкономикаЭлектроникаЮриспунденкция

Споры о зарубежной литературе

Читайте также:
  1. VI, 1: О ЛИТЕРАТУРЕ ТАНТРИЗМА
  2. Антропогенез. Споры о возрасте человека и его прародине.
  3. Внутренний монолог в литературе.
  4. Вопрос 73: Индивидуальные трудовые споры.
  5. Глава 1. Теоретические аспекты изучения зарубежной литературы в современной школе.
  6. Институт зарубежной филологии и регионоведении
  7. Историческое своеобразие русской культуры. Современные споры.
  8. История происхождения корейской диаспоры в Японии 1910 – 1930 гг.
  9. Кафедра зарубежной литературы
  10. Лагерная» тема в литературе второй половины 20 века
  11. Материализация Спорыша.
  12. Материальное положение зарубежной литературы

С периодом расцвета зарубежной литературы совпал, как это ни стран­но, и период наиболее ожесточенных споров о ней, о самом ее бытии и смысле, сомнений в возможности и нужности ее существования. Этот затя­нувшийся на несколько лет и в сущности и до сих пор не прекратившийся спор начался примерно в 1926 году. В нем приняли участие и В.Ф.Ходасевич, который в 1927 году стал главным литературным критиком «Возрождения», и Г.В.Адамович, присяжный критик «Последних новостей», и редактор «Во­ли России» М.Л.Слоним, и проживавший в Праге литературовед и критик А.Л.Бем, и З.Н.Гиппиус, и многие другие. Эта тема явилась потом одной из главных тем журнала «Числа», к ней возвращались до конца 30-х годов и молодые и старшие писатели. Речь шла о самой возможности существования литературы в изгнании, в отрыве от родины, от русских тем, от развивающе­гося языка, и прежде всего о возможности смены для обреченного на смерть старшего поколения. К этому присоединился вопрос о темах эмигрантской литературы, об отношениях между «отцами» и «детьми» и — позднее — о соотношении между литературой «столичной», т.е. парижской, и «провинци­альной», о притязаниях Парижа на гегемонию.

Попытку подвести некоторые итоги спору в самой первой его стадии сделал в одной из своих статей в «Современных записках» М.О.Цетлин, который редактировал в журнале отдел стихов4. Свою статью он начинал с того, что ему приходилось уже высказываться скептически о возможности появления в эмиграции достойной смены старшему поколению писателей-беллетристов (Цетлин явно хотел отделить последних от поэтов), ибо «очень многое мешает в Зарубежье здоровому росту молодого художественного да­рования». Цетлин отмечал затем, что книг на эмигрантские темы, собственно говоря, еще не появилось, и писал:

«У скептиков есть сильные аргументы априори, у оптимистов — апелляция к робким еще литературным росткам, к еле намечающимся литературным фактам. Некоторые критики, ослепленные политическими страстями, распространяют свой скептицизм и на старшее поколение писателей-эмигрантов*. Но тут и априорные аргументы не на их стороне, и факты во всей неопровержимой полноте свидетельствуют об ином. Эмиграция означает не то же самое для писателя, созревшего в России, и для молодого эмигранта. Старшие писатели не нуждаются в эмигрантских темах. Один знаменитый беллетрист пошутил как-то над критиками, жалующимися на оскудение талантов за границей: "Почему, как только выехал из Белевского уезда, так и кончено, погиб талант. Нет, сиди смирно в Белевском уезде!"6. Б шутке этой есть правда, и разумеется, писатели



3 Философов не включил в число академиков писателей-небеллетристов, например Шестова.

4 «Эмигрантское», «Совр. записки», XXXII, 1927, стр. 435-441.

5 Здесь, очевидно, имеется в виду МЛ.Слоним и та линия, которую занимала «Воля России», а
может быть, и Д.П.Святополк-Мирский. — Г.С.

6 Слова эти принадлежали И А. Бунину. — Г. С.

 

старшего поколения не зачахли, выехав за границу. Но они принесли на подошвах комочек земли из своих уездов, унесли с собою родину. Ну а как же те, которые никогда ни в каком Белевском уезде не были, заменят ли им Париж и Алжир, Китай и Константинополь — бесценные, художе­ственно пережитые, живущие в душе, в художественной памяти белевские уезды?»

Цетлин приходил к выводу, что не заменят, что каждому писателю необходим его «Белевский уезд», что как для восприятия электрического тока нужен особый вольтаж, так и русский писатель приспособлен на рус­ский вольтаж, на Россию:

«Только родная почва делает творчество писателя радиоактивным, а без этого — что ему все сокровища Голконды?!»

Дальше Цетлин поднимал вопрос о возможных «эмигрантских» темах для молодых писателей:

«Одну тему я вижу ясно и верю, что она еще будет использована, один роман ждет своего воплощения. Его заглавием или эпиграфом к нему я взял бы слова молитвы "хлеб наш насущный даждь нам днесь ". Неужели никто и никогда не сумеет рассказать о героической борьбе за существование в чуждой обстановке, среди чужих людей, о сотнях разнообразных и неожи­данных профессий, о скитаниях и приключениях, о нужде, о победе над жизнью и ужасных поражениях. Коммунисты мечтают о пролетарской литературе, об отражении в литературе труда. Каким парадоксом было бы, если бы повесть труда, фабричного, заводского труда, написал бы временный пролетарий из бывших "помещиков и белогвардейцев"... Если только возможно вообще отражение современного машинного труда в литературе, возможно оно скорее под пером бывшего гвардейца или адвоката, чем природного заправского пролетария, у которого привычка притупила восприятие его повседневной работы».

‡агрузка...

Указывая, что такого романа еще нет, что только кое-где и случайно мелькают черты этой темы, Цетлин восклицал:

«Почему это? Потому ли, что труд, современный, городской труд вообще не может быть художественно изображен? Потому ли что его можно только ненавидеть ? Потому ли, что те, кто знает его на опыте, не имеют душевных сил и физического досуга для писательства? Или он будет изображен позже, людьми, освобожденными от его проклятия, как Достоевский на свободе описал Мертвый дом?»

И отмечая первые, предварительные, черновые наброски эмигрантской темы в произведениях некоторых писателей молодого поколения, Цетлин зада­вался вопросом: «Расцветут ли эти дарования, что будет питать их — эмиграция, воспоминания о России, фантазия?» И в заключение указывал на пользу, которую могла бы принести молодому писателю эмиграция, если бы она помог­ла ему «войти в литературную жизнь Запада и тем обогатить и осложнить свои приемы и формы», но должен был признать, что «увы! и этого нет».

Забегая вперед, скажем, что, хотя эмигрантская молодая литература (а отчасти и старшие писатели) дала немало произведений из эмигрантской жизни, тот роман, которого хотел дождаться Цетлин, так написан и не был. Косвенным ответом Цетлину послужил напечатанный в «Современных за-

 

писках» через три года роман Н.Н.Берберовой «Последние и первые», первое большое и настоящее литературное произведение на эмигрантскую тему, из трудовой эмигрантской жизни. В основе этого романа лежала проповедь бегства из города, от городского труда, и оседания на земле. Но изображения машин­ного городского труда в нем не было, и написан он был непролетарием из адвокатов или гвардейцев. Да и большинство парижских молодых писателей либо не имели к такому труду отношения, либо чурались его как темы.

Не произошло и настоящего стыка между молодыми писателями Зару­бежья и литературной жизнью Запада. Поскольку отдельные из них в конце концов вошли в нее, они оказались более или менее потеряны для литерату­ры русской.

Георгий Адамович, которого многие считали и считают самым тонким критиком в эмиграции, много писал о судьбах и смысле зарубежной литера­туры. Как у критика крайне субъективного, часто грешащего, с одной сторо­ны, неискоренимой любовью к парадоксам, а с другой — стремлением «пере­тончить», у него можно найти много противоречий и неувязок. Но, если упрощать, можно все же сказать, что взгляд Адамовича на зарубежную лите­ратуру, в которой он сам играл большую роль и как критик, и как поэт, и как — главное — наставник молодых поэтов, был пессимистический.

В одной из своих очередных критических статей в «Последних новостях» (11 июня 1931 года) Адамович привел отрицательный отзыв Горького о зарубежной литературе (старые писатели, мол, исписались, а новые бледны и похожи на перевод с третьестепенного французского оригинала). Не подписываясь под этим отзывом, Адамович и сам склонен был смотреть скептически на будущее зарубеж­ной литературы. Он протестовал против тех, кто приклеивает ярлык «пораженца» всем отказывающимся верить, что Сирин — эмигрантский Лев Толстой, а Газда-нов — Достоевский. Но, говоря так, Адамович, путем намеренного преувеличе­ния, высмеивал защитников зарубежной литературы. Сам он отвергал ссылки на французскую эмиграцию как на пример возможности существования литературы в изгнании, указывая (и исторически он был прав), что французская эмиграция не была так разобщена с Францией, как русская — с Россией. Литература, утверждал Адамович, не может питаться ни только воспоминаниями, ни только воображением, «ей нужна помощь жизни». Внешне жизнь не дает помощи моло­дым зарубежным писателям, а потому они ищут и находят выход в крайнем увлечении «психологизмом», в уходе в самих себя. Адамович приводил слова, сказанные ему одним молодым писателем: «Если я буду писать о внешнем, я в нем растворюсь, я перестану существовать». Возвращаясь к той же теме две недели спустя и допуская, что замечательный писатель (очевидно, как исключе­ние) может появиться в зарубежной литературе, Адамович вместе с тем утверж­дал уже более решительно, что эмигрантская литература в целом «обречена». Причину этого он видел в том, что у нее нет «пафоса общности». В этом, говорил он, невыгода ее положения по сравнению с литературой советской. Задача зару­бежной литературы скромная — «додержаться до лучших дней», то есть до воз­вращения в Россию. Тему о «пафосе общности» Адамович развил и дополнил в статье «О литературе в эмиграции» в «Современных записках» (L, 1932, стр. 327-339). Пафос общности, которого недостает зарубежной литературе (и которо­го, по Адамовичу, у нее и не может быть), нужно искать в литературе советской, где нетрудно различить пафос искренний и поддельный:

«Есть в некоторых новых русских книгах увлечение подлинное. Оно возни­кает от того, что один советский беллетрист назвал "упразднением празд­ности ", от вкуса к работе и от бодрости, которая вместе с работой к человеку приходит. Еще: от направления "вперед", взятого сейчас Россией...»

 

Здесь неважно, прав ли Адамович в своем анализе советского «искрен­него пафоса»7 — важно то, что он этот пафос, отличающий советскую лите­ратуру от зарубежной, усмотрел. Об эмигрантской литературе Адамович по­вторял, что она должна «додержаться». Он даже признавал, что она уже дала замечательные произведения, что в ней не заметно «снижения» по сравне­нию с дореволюционным уровнем, что лучшие книги Бунина, например, написаны в эмиграции. Но все же, писал он, она «не живет, а скорее "влачит существование", грустное и томительное». Новым был упрек, который Ада­мович бросал зарубежной литературе, — в том, что она не сумела наладить «разговор с Россией»:

«...наша литература свободна. Ей надо было бы этой свободой восполь­зоваться. Она прошла через все, что бывает дано людям видеть и испытать... и какой мог бы у нее сложиться разговор с Россией, если бы только она пожелала и сумела говорить! И какая возникла бы связь!»

Дальше этих восклицательных фраз Адамович не пошел; из чего такой разговор состоял бы, как он возник бы, почему вина за невозникновение лежала на эмиграции — он не объяснил, если не считать указания на то, что такой разговор предусматривал бы принятие всяких «поправок» к революции, «любо­го пересмотра» — со стороны эмиграции. Что это значило, было непонятно8. Год спустя в статье на ту же тему («Поел, новости», 7 сентября 1933) Адамович писал довольно туманно и витиевато о том, что эмигрантская литература «еще не вплетается в мировой оркестр», что она «еще ничего не говорит», но кончал статью призывом не отмахиваться «презрительно и брезгливо» от советской литературы, хотя сам не раз делал это, говоря о том, как советская литература скучна и примитивна.

Как это ни странно, Адамович стал проявлять особый интерес к советской литературе в годы первой пятилетки и в начале периода социалистического реализма, когда для некоторых других зарубежных критиков отчетливо наме­тился упадок этой литературы. Так, А.Л.Бем в одной из своих статей в «Руле» в начале 30-х годов писал, что если до конца 20-х годов советская литература показывала большую жизненность, была интересна своими исканиями новых форм, и по сравнению с ней литература зарубежная казалась худосочной, то после 1928 года (одним из последних интересных произведений советской литературы Бем считал вышедшую в 1927 году «Зависть» Олеши) положение изменилось в пользу эмигрантской литературы, в которой появились и новые имена, и новые веяния. Это изменение положения отразилось в 30-х годах на критической деятельности самого Бема, на темах его статей. Интересно, что в 1931 году в ответах на анкету одного из недолговечных эмигрантских изданий,

7 При желании в этих и дальнейших рассуждениях на ту же тему можно увидеть зародыш тех
настроений, которые после войны привели Адамовича к приятию — на расстоянии — советского
режима, сотрудничеству в течение нескольких лет в просоветских «Русских новостях» и к «оправда­
нию» — если не прославлению — Сталина в книге, написанной для французов: «L'Autre Patrie», Paris,
1947 (см. стр. 316-320).

8 Больше чем двадцать лет спустя, в статье «Одиночество и свобода», являющейся как бы введением
к его книге критических этюдов о зарубежной литературе («Одиночество и свобода», Издательство
имени Чехова, Нью-Йорк, 1955), Адамович снова возвращался к этой мысли, несколько варьируя ее,
но опять без всяких пояснений: «...жаль становится все-таки, что диалога с Советской Россией в
эмигрантской литературе не наладилось. Или хотя бы — монолога, туда обращенного, без надежды и
расчета на внятный ответ, с одним лишь вычитыванием между строк в приходящих оттуда книгах»
(стр. 22-23). Адамовичу можно было бы ответить, что в каком-то смысле многое, если не все, в
зарубежной литературе является «монологом», обращенным туда и остающимся без ответа, а также,
что «вычитывание между строк» и без того шло все время. Но ведь он все время с наивным упрямством
настаивал на «разговоре», на диалоге, а это совсем не то. Для диалога необходимы две стороны с
одинаковой волей к разговору.

 

выходившего в Париже двухнедельника «Новая газета», о «самом замечатель­ном произведении русской литературы последнего пятилетия» несколько из отвечавших назвали произведения советских авторов. Впрочем, только четверо из ответивших на анкету десяти писателей старшего и младшего поколения без колебаний остановили свой выбор на одной книге: двое (Осоргин и Сосин­ский), назвали «Взвихренную Русь» Ремизова, один (Цветаева) — «Охранную грамоту» Пастернака и один (Юрий Фельзен) — отрывки из напечатанных в «Числах» романов Шаршуна9.

Одним из главных и наиболее последовательных противников Адамовича был В.Ф.Ходасевич, который в 1925-1926 годах печатал литературно-критиче­ские статьи и заметки в газете «Дни», а с 1927 года и до самой своей смерти был главным литературным критиком «Возрождения», где напечатал несколько сот статей и заметок историко-литературного характера (в том числе особенно много о Пушкине) и о текущей литературе, как советской, за которой он внимательно следил, так и зарубежной (мало было писателей в эмиграции, произведения которых Ходасевич не рассмотрел бы в «Возрождении»)10.

Как критик — а после 1927 года он смотрел на себя прежде всего как на критика, и здесь было главное поле его деятельности — Ходасевич был во многом полной противоположностью Адамовичу. Он мог быть (и бывал) не­справедлив; он слыл — и заслуженно — критиком суровым и язвительным, иногда, в полемике, беспощадным. Но в нем не было капризной субъективно­сти Адамовича. Он был последователен, его критическим высказываниям пред­лежали твердые теоретические понятия и исторические знания. Его сильной стороной как критика было именно органическое сочетание определенных воззрений на литературу с историческим подходом. Ходасевич мог ошибаться, с его взглядами (особенно некоторыми резко отрицательными суждениями) можно не соглашаться, но у него не было, как у Адамовича, семи пятниц на неделе, ему не случалось на протяжении короткого времени менять свои взгля­ды на 180 градусов, как случалось Адамовичу (в отношении хотя бы Есенина, Гумилева, Брюсова, Цветаевой). У Ходасевича не было иллюзий насчет реаль­ного состояния зарубежной литературы — он вообще не впадал в иллюзии, был склонен к пессимизму — но он считал скептическое отношение к самой возможности существования эмигрантской литературы теоретически несостоя­тельным. Трагедию эмигрантской литературы он видел в другом — не в том, что она эмигрантская, а в забвении ею своего «эмигрантства». С наибольшей пол­нотой и последовательностью эта точка зрения была выражена им в статье «Литература в изгнании»11, из которой необходимо поэтому привести довольно длинные выдержки. Ходасевич отбрасывал мрачные предсказания насчет зару­бежной литературы, исходившие из ее отрыва от национальной почвы:

«Национальность литературы создается ее языком и духом, а не территорией, на которой протекает ее жизнь, и не бытом, в ней

9 См. «Новая газета», № 3, 1 апреля 1931 года. Четыре запрошенных писателя (Бунин, Зайцев, Алданов
и Георгий Иванов) отказались отвечать на анкету. Из ответивших двое — Шмелев и Ремизов — дали
пространные ответы, но ни одного произведения не назвали. К интересному ответу Ремизова мы еще
вернемся в другой связи. Трое назвали по несколько книг: Куприн — и зарубежные и^ советские
(«Солнечный удар» Бунина, «Защиту Лужина» Сирина и «Растратчиков» Катаева), Ладинский — только
советские, Поплавский — только зарубежные, в том числе «Розы» Георгия Иванова.

10 Начиная с 1924 года, как уже упоминалось, Ходасевич был и постоянным сотрудником
«Современных записок», но чисто критических статей он там печатал мало. К сожалению, по условиям
работы над настоящей книгой я не имел доступа ко всем статьям Ходасевича в «Возрождении». О
Ходасевиче как критике когда-нибудь будет написана монография.

11 «Возрождение», 4 мая 1933 года. Перепечатано в его книге «Литературные статьи и воспомина­
ния», Издательство имени Чехова, Нью-Йорк, 1954, стр. 255-271. Эта же статья была напечатана
по-польски в журнале «Przegla.d Wspolczesny».

 

отраженным. Литературные отражения быта имеют ценность для эт­нологических и социологических наблюдений, по существу не имеющих никакого отношения к задачам художественного творчества. Быт, отра­жаемый в литературе, не определяет ни ее духа, ни смысла. Можно быть глубоко национальным писателем, оперируя с сюжетами, взятыми из любого быта, из любой среды, протекающими среди любой природы».

Ходасевич дальше приводил случаи, когда «именно в эмиграциях созда­вались произведения не только прекрасные сами по себе, но и послужившие завязью для дальнейшего роста национальных литератур»: шли ссылки на Дан­те, на литературу французской эмиграции, «определившую весь дальнейший ход французской словесности», на польскую эмиграцию, на еврейскую поэзию, «отнюдь не утратившую своего бытия с прекращением еврейской национально-политической жизни»12.

Теоретически доказать невозможность эмигрантской литературы нель­зя, утверждал Ходасевич. Ее бытие не только вполне возможно, но и факти­чески подтверждается существованием зарубежной русской литературы. Но Ходасевич тут же вносил оговорку, констатируя «прискорбнейшее явление» ущерба этой литературы:

«Да, журналы и книги еще издаются, но с каждым днем их становится меньше. Да, писатели еще пишут, но количественный и качественный уровень их писаний понижается... Напряженность литературной жизни приметно падает... С год тому назад один критик, М.Л.Слоним, даже не без торжества провозгласил уже будто бы состоявшийся "конец эми­грантской литературы". Этот конец... казался ему неизбежным следст­вием того обстоятельства, что эмигрантская литература не может существовать вообще. Я позволю себе выдвинуть несколько иное положе­ние: если русской эмигрантской литературе грозит конец, то это не потому, что она эмигрантская... а потому, что в своей глубокой внутрен­ней сущности она оказалась недостаточноэмигрантской, может быть, даже вообще не эмигрантской, если под этим словом понимать то, что оно должно значить. У нее, так сказать, эмигрантский паспорт, но эмигрантская ли у нее душа? — вот в чем с прискорбием надлежит усомниться».

Ходасевич дальше доказывал, что верные слова о задаче эмиграции как хранительницы русской литературной традиции были с самого начала непра­вильно истолкованы, что литературный консерватизм смешали с литератур­ной реакцией, тогда как «дух литературы есть дух вечного взрыва и вечного обновления»: хранить традицию — значит наблюдать за тем, чтобы «взрывы происходили ритмически правильно, целесообразно и не разрушали бы ме­ханизма», а «литературный консерватор есть вечный поджигатель: хранитель огня, а не его угаситель». В непонимании этого Ходасевич укорял старшее поколение зарубежной литературы. Этой литературе он бросал обвинение в том, что она «не сумела во всей глубине пережить собственную свою траге­дию», что она «словно искала уюта среди катастрофы, покоя — в бурях, и за то поплатилась: в ней воцарился дух благополучия, благодушия^ самодовольст­ва — дух мещанства».

Ходасевич обвинял также писателей старшего поколения в глубоком без-

12 Отметим здесь, что Ходасевич, отец которого был поляком, а мать польской еврейкой, воспи­танной в католической вере, прекрасно знал польскую поэзию и прекрасно переводил еврейских поэтов, особенно Бялика и Черниховского.

 

различии к отвлеченным вопросам литературы, в том, что «ни один из них ни разу не попытался воздействовать на ее течение, выдвинув те или иные принципы художественного творчества», упрекал в равнодушии, а иногда и опа­сливо-завистливом отношении к молодежи. Поэтому, говорил он, молодежь не нашла учителей в эмиграции и стала искать образцов отчасти в прошлом, отчасти у иностранцев, что ей теперь ставится в вину — «как будто вся русская литература не училась у иностранцев». Говоря о мотиве одиночества и заброшенности у молодых писателей, особенно поэтов, Ходасевич отчасти приписывал его тому, что «в недрах самой эмиграции молодая литература не обрела себе родины».

Другую трагедию уже всей зарубежной литературы Ходасевич видел в отсут­ствии настоящего читателя. Статью свою он заканчивал на мрачной ноте:

«Блок перед смертью сказал, что Россия слопала его, как глупая чушка своего поросенка. Может быть, недалек тот день, когда всей зарубежной литературе придется сказать о себе, что Россия зарубежная съела ее примерно таким же образом. По-видимому, эмигрантская лите­ратура, какова бы она ни была... в конечном счете оказалась все же не по плечу эмигрантской массе. Судьба русских писателей — гибнуть. Гибель подстерегает их и на той чужбине, где мечтали они укрыться от гибели».

В статье Ходасевича сказались свойственный ему пессимизм, его мно­гими засвидетельствованная озлобленность, может быть, и сознание собст­венного творческого бессилия. В сущности, в своем пессимизме он шел гораздо дальше Адамовича. Но если его пессимистические прогнозы имели под собой основание, то нарисованная им столь черными красками картина зарубежной литературы едва ли соответствовала действительности и в смысле общей «продукции» (мы недаром в начале этой главы охарактеризовали конец 20-х и начало 30-х годов как период расцвета), и в отношении поло­жения младшего литературного поколения — тех, кого З.Н.Гиппиус называла «подстарками», ибо молодыми их можно было назвать лишь условно. Выше уже говорилось, что с 1926 года эти «молодые» писатели нашли себе приют и поощрение в «Воле России», что к 30-м годам почти все они проникли и в «Современные записки». К ним прислушивались, их и не думали замалчи­вать, обо всех них постоянно давали отзывы и те же Адамович и Ходасевич, и другие критики. В течение четырех с небольшим лет эти молодые писатели имели свой, роскошно издававшийся, иллюстрированный снимками с про­изведений искусства журнал — «Числа». Журнал был чисто литературный: молодые сознательно — и наперекор некоторым своим доброжелателям из старшего поколения — изгнали из него политику. «Числа» устраивали вечера, которые собирали публику и привлекали немало внимания. Рядом с «Числа­ми» (и еще до них) существовал «Союз молодых поэтов и писателей», кото­рый выпускал свои сборники, где печатались и стихи, и проза, и критические статьи «молодых». Сборник выпускал и кружок «Перекресток», в котором объединились некоторые парижские поэты с несколькими белградскими и который в каком-то смысле находился под эгидой Ходасевича (в «Числах» царил Адамович — Ходасевич в них не сотрудничал). Существовал еще в Париже с 1928 года (и до середины 30-х годов он процветал) кружок «Коче­вье», организованный по инициативе М.Л.Слонима. Он не имел своего пе­чатного органа, но устраивал вечера в форме «устного журнала», на которых читались стихи и проза и давалась критическая оценка произведений теку­щей литературы, как зарубежной, так и советской. Про «Кочевье» говорили, что оно тяготеет к советской литературе (это было верно в отношении самого Слонима), но на собраниях его выступали многие из парижских поэтов и

 

прозаиков — сотрудников «Современных записок» и «Чисел». Та же ожив­ленная литературная жизнь шла в эти годы и в провинции: в Праге выходили сборники «Скита поэтов», которым руководил АЛ.Бем. В Берлине «Кружок поэтов» печатал тетрадки со стихами своих членов. В Таллинне выходили интересно и разнообразно составлявшиеся сборники «Новь», где молодые писатели со всего Зарубежья печатали свои стихи, прозу и критические статьи. Наконец, неверно, будто бы книг выходило все меньше и меньше. Да, их было меньше по сравнению с ненормальным инфляционным периодом начала 20-х годов, когда литературным центром Зарубежья был Берлин. Но в 30-х годах их выходило больше, чем в 1925-1927 годах. Это верно и в отношении писателей старшего поколения, которые теперь больше писали (а почти все, что они писали, печаталось сначала в журналах, потом отдель­ными книгами — исключением был один А.М.Ремизов: между 1931 и 1948 годами не вышло ни одной его книги); верно это и в отношении «молодых» прозаиков, о которых будет речь ниже: Набокова, Газданова, Фельзена, Яновского, Берберовой — все они в 30-е годы выпустили по несколько романов. Это особенно верно в отношении стихов: по самому скромному подсчету только те поэты из младшего поколения, стихи которых потом вошли в антологии зарубежной поэзии, выпустили между 1927 и 1935 годами около пятидесяти сборников стихов. И нельзя ведь сказать, чтобы все эти стихи действительно заслуживали печатания.

Говоря об опасливом и завистливом отношении старших писателей к молодым, Ходасевич тоже несомненно преувеличивал. И столь же несомнен­но умалял собственную роль в руководстве молодыми парижскими поэтами, которые очень многим ему были обязаны, именно потому, что его всегда интересовали вопросы литературной теории и поэтического мастерства. Не менее значительная была и роль А.Л.Бема как руководителя «Скита поэтов» в Праге и как критика, который подвергал внимательному и доброжелатель­ному разбору (в «Руле» и в варшавских газетах «За свободу» и «Меч») произ­ведения молодых писателей, особенно поэтов. Сам теоретик литературы, Бем добросовестно выполнял ту функцию, которой требовал от писателей стар­шего поколения Ходасевич. При этом Бем не склонен был разделять песси­мизма Ходасевича и Адамовича: в начале 30-х годов зарубежная литература представлялась ему полной жизненности и многообещающей. Несправедли­выми покажутся упреки Ходасевича старшему поколению писателей, если мы припомним также приведенные выше слова Терапиано о значении, ко­торое имели для молодого поколения «воскресенья» Мережковских и вечера «Зеленой лампы». Но дело в том, что тут влияние шло по линии, которая была не по душе Ходасевичу. То же самое можно сказать о благоволении, которое проявляли по отношению к молодым писателям МЛ.Слоним и М.А.Осоргин. Первый определенно считал, что будущее русской литературы — на советской стороне, а зарубежная литература обречена, и старался при­вить молодым интерес и вкус к советской литературе. Второй усиленно проповедовал аполитичность. Но повторяем: о небрежении старшего поко­ления зарубежной литературы к молодой смене говорить нельзя. Это едва ли верно даже в отношении отдельных «маститых» и заслуженных писателей, например, в отношении Бунина, которого часто обвиняли в холодности и равнодушии к молодым, между тем как он на самом деле поощрял таких писателей, как Зуров, Рощин, Галина Кузнецова, которых можно назвать его учениками. Ожидать от него поощрения тех, чьему направлению он совер­шенно не сочувствовал, едва ли можно было. Во всяком случае всякий, кто перелистает «Последние новости» за 30-е годы, воочию убедится в том, что

 

говорить о тогдашних «молодых» как о незамеченном поколении — значит явно противоречить фактам. Заодно можно убедиться и в том, что в 30-х годах в Париже шла оживленная литературная жизнь: собрания «Зеленой лампы», «Чисел», «Перекрестка», «Кочевья», диспуты о литературе и полити­ке, о цели поэзии, об эмигрантской и советской литературе, чтение и обсуж­дение стихов — все это не говорит о литературном застое.

Что касается вопроса об отсутствии читателя (на эту тему также писал Георгий Иванов в «Числах»), то ответ на подобные жалобы дал (по другому, в сущности, поводу) А.М.Ремизов, когда он писал:

«Нет и не может быть такой оценки литературного произведения: для кого ононаписано? Литературное произведение — дело жизни. Пи­шется не для кого и не для чего, а только для самого того, что пишется и не может не быть написано... Для писателя, когда он пишет, не существует никакого читателя...»13.

Адамовича с Ходасевичем разделяло не только неверие в саму возмож­ность бытия эмигрантской литературы, но и отношение к поэзии вообще, к господствующему тону парижской поэзии в частности. Упрощенно и грубо это расхождение можно формулировать как, с одной стороны, требование от поэзии «человечности» (Адамович), а с другой — настаивание на мастерстве и поэтической дисциплине (Ходасевич). Или, в плоскости «персональной»: Толстой против Пушкина. Отчасти из этого проистекло, в полемическом задоре и потому не совсем основательно, противопоставление Ходасевичем поэзии «провинциальной» — поэзии парижской. Полемика на эту тему ве­лась Ходасевичем и Адамовичем в 1935 году, уже после закрытия «Чисел», на страницах «Возрождения» и «Последних новостей», но то, против чего опол­чался Ходасевич, было особенно ярко представлено в «Числах», и потому необходимо сначала охарактеризовать этот весьма примечательный журнал, а также сказать несколько слов о родственном ему журнале «Встречи».


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42 | 43 | 44 | 45 | 46 | 47 | 48 | 49 | 50 | 51 | 52 | 53 | 54 | 55 | 56 | 57 | 58 |


Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав. Студалл.Орг (0.015 сек.)